— Я ненавижу тебя каждой клеточкой мозга, но, сука, так люблю всем ёбанным, бешенным сердцем...

— Я жду пустого зала. Прозвучал голос заходящего Минхо, за которым следовали парни. — Ты не один здесь занимаешься. Можно повежливее? — Я не виноват, что ваши танцы слишком детские. Чосну подошла к нему вплотную, что он затаил дыхание. Но она, лишь строго посмотрев ему в глаза, забрала свои вещи из-за его спины и отошла, уходя вместе с девочками из зала. Он лишь показательно цокнул, закатив глаза.

***

«Я буду лучшим танцором города», — вскрикнула маленькая семилетняя Чонсу. «Нет, я!» — гордо подняв нос, поспорил Минхо. Тогда они были еще совсем малышами, семь и восемь лет. Но их мечты с каждым годом шли с ними нога в ногу. Чонсу тренировалась всегда, даже когда семья переживала больное расставание. Уже в 15 лет у нее была своя команда девчонок, с которыми они тренировались в любую погоду, ни снег, ни сильный ветер, ни гололед не останавливали их прийти в зал и тренировать. Болит живот? Есть обезболивающее. Температура? Есть жаропонижающее. А вот у Минхо была своя команда уже с детства. Команда, которая работала вместе с самых малых лет, команда, где каждый всегда может подстроиться друг под друга, команда, которая работает как единый организм. Только вот в 17 лет Чонсу упала с крыши. Намеренно. По своим причинам. Не высоко, но достаточно, чтобы попасть в больницу на год. Минхо ходил к ней каждый день. Сначала. А потом раз в неделю, в месяц... От мамы Чосну узнала, что их семьи сильно поругались, и Минхо не мог ходить к ней. Да и разговаривать с ней не получалось. Всё, что могла сказать Чонсу в этом состоянии, это всего лишь пару слов. И вот в последний раз Минхо пришел и не выдержал... — Зачем ты полезла туда? Почему не пошла ко мне сначала? Ты понимаешь, что я видел, как ты падаешь? Ты понимаешь, что я чувствовал, когда понял, что не смог тебя спасти? Почему ты решила решать вопрос так? У тебя есть я, твоя мама, моя мама! Но нет! Чонсу же самая умная у нас, самая гордая! — и Минхо правда недоумевал. Ведь они были лучшими друзьями, с пеленок дружили, доверяли друг другу все секреты, но она не смогла ему открыться. Для него это был полный бред. Он наговорил ей еще кучу гадостей на эмоциях. И ушёл. Дома уже получил сообщение: «Не приходи больше», и больше он не мог писать. Он не хотел извиняться. Ему казалось, что он был полностью прав. А ещё... Было почему-то очень больно, что он оказался в черном списке у самого родного человека. И эта боль заменилась злостью, а злость — ненавистью. Уж лучше ненавидеть, чем признать, что ты неправ, ведь он прав!!! Но вот Чосну выписалась из больницы и вернулась в спорт. Реабилитация далась тяжело. Сначала ей нужно было научиться ходить. Но уже через два месяца упорных тренировок она могла танцевать. А еще через год они восстановили группу. Уже тренировались вместе. Только вот совпадение, они делили зал на две команды. И одна из этих команд была команда Минхо! Они первыми были в зале, так что Минхо, когда приходил, не давал им ни на секунду задержаться, чтобы еще что-то потренировать. Он сразу их выгонял. А иногда приходил раньше. И постоянно были колкие замечания, постоянно. Но Чонсу не оставалось в стороне, и танец танцом, но что-нибудь ему да ответит. Теперь они были как два гордых и совершенно упертых человека. Они словно стояли на разных краях обрыва, между ними была тонкая доска, по которой им надо пройти, но уступать никто не хочет. Весна, мечта поступить в самый лучший университет искусств, и для этого нужно пройти начальный этап баллов, где, конечно, будут серьёзные судья, которые будут оценивать по всей строгости. Теперь расписание девушек походило на расписание мазохистов, которые не спят и не едят, а только лишь тренируются, пока не будут валиться с ног. Но это отдельная атмосфера: желтый свет, зеркало, семь человек в помещении и танцы нон-стопом. — Раз, два, три, четыре, пять, шесть... Лейс, нога не туда! — Не волнуйтесь, вы все сдвинулись не туда, — Чонсу даже не развернулась. В зеркале было прекрасно видно, как в зал проходит Минхо. — Свали, у нас ещё законные 40 минут тренировки. — О, я посижу, вам мешать не буду, — Минхо буквально сиял. Что-то хорошее произошло у этого идиота за сегодня. А еще, скорее всего, он выспался и как минимум пообедал. Очень хотелось кинуть в него колонку, да потяжелее, вот только колонку жалко. Мысль, что он будет сидеть и смотреть, разрывает изнутри. Он может посмеяться над любой ошибкой, над любой малой ситуацией. Но ничего. Она и её команда еще покажут, на что способны те, кто так голоден до побед. Пока они пылали, он смотрел: глядя на неё сейчас, никто бы не поверил, что пару месяцев назад она лежала под капельницей, прикованная к койке ремнями. Здесь, в душном зале, она была жива. Как никогда. Каждое движение её тела дышало жизнью — резкой, нервной, прекрасной. Она горела. И этим огнём зажгла своих девчонок: они ловили каждую её подачу, каждый взгляд, отражая его в своих телах, как зеркала. Они не танцевали — они сражались. С потолка лился желты, грязный свет ламп, выхватывая из полумрака пять фигур, слившихся в едином порыве. Это не был просто номер под музыку. Это был выдох. Крик. Исповедь. Девушки двигались с такой жадностью, будто хотели оттанцевать всю свою боль, все страхи, все бессонные ночи прямо здесь, на этом грязном паркете. Воздух в зале, казалось, искрил от их энергии, становясь густым и тягучим, как сироп. Он смотрел, как она объясняет девчонкам движение. Она была строга, даже жестока. Заставляла повторять одни и те же пять секунд танца бесконечное количество раз. Но в её глазах горел тот самый свет, который он так любил когда-то. Свет одержимости. Сейчас она была не просто красивой девушкой — она была воином. Каждая линия её тела, напряженная до предела, каждая капля пота на виске кричали о том, что она встанет и дойдёт. Даже без него. Особенно без него. От этой мысли внутри всё сжималось в тугой узел, но оторвать взгляд было невозможно. Ещё повтор, ещё. Было видно, что движения ставили не просто на отвали, а с горящей идеей стать той, от кого не сможет оторвать взгляд никто. Ни мама, ни друзья, ни незнакомые зрители. Сложные движения, гимнастические и взрывные прыжки. А еще поддержка. Чёртова поддержка. Каждый раз, как только ее поднимали, он вздрагивал всем телом, будто готовясь ловить. «Просто чтобы потом не отвечать за ее травмы», — про себя проговаривал он, когда в очередной раз тело поддавалось вперёд. Уже на пятый раз он крепко держал себя в руках. «Нет, я не дрогну, мне все равно». Но вот в его зрачках отражается странный испуг. Он резко подскакивает и, отбросив всю свою гордость в сторону, подлетает к ней, как раньше, оказываясь перед ней на коленях, пока она с болезненным видом держится за и так травмированное колено. — Больно? Где болит? — Она упала. И как, сука, не вовремя! Но она уже отмахивается, отталкивая его руки от себя. — Руки убери от меня, — она небрежно потирает больной участок и даже не думает опереться о его руку. Нет. Только помощь подруг, и она уже стоит ровно. Хотя нет, не ровно. Но точно подняв нос и всем видом показывая, как ей все равно на боль. А он, лишь сжав кулаки и разозлившись на себя за то, что подбежал, и на неё, за то, что оттолкнула, отошел обратно в сторону. Но вот уже до отбора всего день. Девушки вновь в зале, вновь оттачивают каждую секунду, вновь всё не то, всё не так. Но она не может оставить это. Завтра выступление, завтра самые важные танцоры, возможно, даже те, на кого она равнялась, будут смотреть на нее, на того, кто ставит танец, кто его ведет. Самое сложное в этой постановке — не хореография, а дыхание. Им нужно было двигаться так, чтобы казаться одним целым, но при этом сохранять индивидуальность. Сейчас они репетировали кульминацию: серия из трёх фуэте, затем резкий переход в «колесо» и замирание в статичной позе. Малейшая ошибка одной — и рухнет вся картинка. Но они держались. Дышали в унисон. Падали и вставали. И с каждым повторением их танец становился всё злее, всё твёрже... Сегодня, после ухода Минхо, они снова заняли зал на всю ночь. В этот день в воздухе витали запахи пота и нервного напряжения, его можно было резать ножом — настолько он был густым и тяжёлым. Девушки снова и снова повторяли номер, сбиваясь на простых движениях, злясь на себя и начиная сначала. Чонсу приходилось быть не только хореографом, но и психологом: она успокаивал тех, кто паниковал, подбадривал тех, кто уставал, и держал себя в руках, когда внутри всё дрожало мелкой противной дрожью. Последний прогон закончился далеко за полночь. Уходили молча, растирая уставшие мышцы и не глядя друг на друга — каждая боялась увидеть в глазах других свой собственный страх. Ночью Чонсу лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Тело гудело от усталости и требовало отдыха, но разум не желал отключаться. Она снова и снова прокручивала в голове каждое движение, каждый шаг, каждый взмах руки. Музыка пульсировала в висках, даже когда в наушниках было тихо. «А что, если я забуду? Вдруг нога не выдержит? Вдруг они испугаются и сломают рисунок?» — мысли роились, как потревоженные осы. Она сжимала край одеяла до побелевших костяшек и приказывала себе заснуть. Но всё было напрасно. За окном медленно серело небо, а она так и не сомкнула глаз — только лежала и считала удары своего бешеного сердца.

***

Минхо стоит в поезде, где слышатся крики, выстрелы, поезд уже давно сошёл с рельс, машинист был убит. Он бегает по вагонам, прячась в купе под кроватями или под очередными трупами. Он найдет, он не оставит, она здесь, она жива... Нет. Сердце глухо отбивает внутри, в ушах звенит, а в животе что-то неприятно скуричавет. Она лежит. Не дышит. В собственной луже крови. Секунда. Вторая. Дышать становится тяжело. Он падает на колени, бессильно. Осторожно поворачивает ее тело. Пуля прошла прямо в лоб. Молчание. Еще один глухой удар сердца... — Чонсу!!! — Он резко падает с кровати, пытается отдышаться. Смотрит на свои руки, на упавшее одеяло, на стены в своей комнате, увешанные грамотами, медалями, на полки с кубками, в окно, где уже рассветает. Это был просто сон? Чертов кошмар... «Сделай что угодно, только не дай ей уехать!» — что-то кричит у него внутри. Что-то словно вырывается наружу. Он медленно садится. Вытирает холодный пот со лба. Выдыхает воздух и... Звонит будильник, наконец врывая его в реальность.

***

По дороге в тот чертов зал она поймала себя на том, что грызет ноготь — детская привычка, от которой отучили ещё в хореографическом училище. Рядом на заднем сиденье Кэйт читала вслух мантры, закатывая глаза от собственного голоса. Лейс методично хрустела пальцами. Элис просто тряслась — то ли от холода, то ли от страха. — Девочки, — сказала она неожиданно для самой себя. Четыре пары глаз уставились на неё в зеркало заднего вида. — Если мы облажаемся, я вас убью. Потом. А сейчас просто выйдите и сделайте так, как мы умеем. Потому что мы умеем. Хорошо? Повисла пауза, а потом кто-то нервно хихикнул, и лёд слегка треснул. Утром в гримерке стояла звенящая тишина. Обычно девчонки щебетали без умолку, но сегодня каждая была сама в себе. Кто-то в сотый раз перевязывал шнурки на кроссовках. Кто-то бездумно водил расческой по волосам, глядя в одну точку. Кто-то лежал на полу с закрытыми глазами, делая дыхательную гимнастику. Она смотрела на них в зеркало и видела не боевую команду, а стайку загнанных зверьков. Нужно было что-то сказать ещё. Ещё хоть немного разрядить обстановку. Но слова застревали в пересохшем горле, а волнение встало комком в глотке. Она просто подошла к каждой, положила руку на плечо и слегка сжала. Без слов. Просто: «Я здесь, я с вами». Это было сложно. Они вышли. Сцена была пуста, но места зрителей заполнены так, что даже между рядами пройти было сложно. Кто-то сидел на коленях, кто-то пытался протиснуться между рядов и сидеть там. Это же ежегодный отбор самых талантливых танцоров, и родственники, друзья, просто любопытные и любители приходят сюда поглазеть и только добавить страху выступающим. Но ведь профессионалы не боятся? Нет. Они должны сиять и любить сцену, любить зал и зрителей, любить внимание. Девушки наконец сели на первые ряды, как участники. Чонсу нервно выглядывала места судей и наконец нашла. Там не было пока ни одного человека. Но вот в середину зала вышел тот самый Шим — лучший танцор, самый честный и такой добрый судья. Прокашлявшись в микрофон, он остановил громкие переговоры и крики зрителей. — Когда-то давно, много лет назад, я точно так же стоял за кулисами этого зала. У меня тряслись колени, в горле пересохло, а в голове была одна мысль: «Господи, только не упасть». Я не помню, как я тогда станцевал. Но я навсегда запомнил ощущение: когда ты выходишь на эту сцену, время останавливается. Сегодня ваша очередь остановить время. Я не буду врать: мест мало. Желающих — много. И половина из вас уедет отсюда ни с чем. Такова реальность. Мы ищем не просто хороших танцоров. Мы ищем бриллианты, которые готовы гранить. Мы ищем тех, кто выдержит нагрузку, кто не сломается после первой же критики, кто будет падать и вставать, пока не добьется идеала. Я вижу в этом зале много знакомых лиц. Кого-то я знаю лично, кого-то — заочно, по записям и слухам. И я хочу сказать всем одну простую вещь: сегодня не имеет значения, кто вы, откуда пришли и что о вас говорят. Сегодня есть только эта сцена и три минуты вашей жизни. Мы, судьи, — не враги. Мы — зеркала. Мы просто отразим то, что вы нам покажете. Если покажете пустоту — увидите пустоту. Если покажете душу — увидите душу. Мы, судьи, посмотрим десятки номеров. Мы увидим сотни движений. Мы поставим баллы, и кто-то расстроится, а кто-то будет прыгать до потолка. Но пройдут годы, и вы забудете эти баллы. Вы забудете, кто какое место занял. Но вы никогда не забудете, что чувствовали здесь и сейчас. Танец — это не спорт. Это исповедь. Это крик души, облеченный в движение. Не бойтесь быть смешными. Не бойтесь быть слабыми. Не бойтесь быть настоящими. Потому что фальшь мы видим за версту. И фальшь мы отсеиваем безжалостно. Впустите нас в свою историю. Всего на три минуты. И может быть... может быть, мы захотим узнать, что будет дальше. Удачи вам. И пусть победит сильнейший. Точнее — пусть победит тот, в ком больше правды. Это было долгое и мучительное вступление, но, сказать честно, оно успокоило кучу взволнованных сердец, хотя бы немного, хотя бы на один процент. Но это было еще не всё. — Прошу обратить внимание: оценка будет выставляться по трём критериям — техника исполнения, артистизм и сложность постановки. Максимальный балл по каждому критерию — десять. Прошу приветствовать наших жюри! Итак. Я — вам известный Шим — оцениваю точность артистизма, Мирол — на сцену вышел еще один судья и приветственно поклонился, — ваш любимчик и лучший артист своего коллектива — оценивает сложность постановки, и... Наш новый судья! — Глаза Чонсу расширились. Она никогда еще не чувствовала, как может остановиться сердце, и сейчас, кажется, это было то самое. На сцену вышел этот идиот!! Минхо, чтоб его выебали!!! Так вот что этот ублюдок ходил весёлый всю неделю! — Прошу любить и жаловать — Минхо или Ли Минхо, как вам угодно. Оценивает технику исполнения. Напомню, что после выставления оценок жюри, все баллы будут выставлены на нашем сайте университета. Можете следить онлайн, на каком месте вы находитесь, и самое главное — хотите плакать — плачьте, хотите кричать — кричите. Вопросы? Вопросов нет. Тогда начинаем. По залу разлились аплодисменты. Жюри прошли на свои места, а Чонсу уставилась в одну точку. В моменте все звуки стали далекими, все стало таким незнакомым. Пальцы стали ледяными, а в голове теперь был полный кошмар. Но Лейси, заметив это, положила руку ей на плечо. — Эй... Помнишь? Жюри всегда честны. И даже из ненависти ставить плохие оценки не будут. Чонсу посмотрела на неё. Она права. Такого быть не должно. А значит — у них все шансы. На сцену вышла первая команда. Девушки затаили дыхание. Казалось, этот номер с самого начала перекрыл полностью их танец — они порхали, они летали по сцене, словно они знали этот паркет наизусть, знали, куда ступить, знали всё. Там было то, что не было у них — лёгкость, свежесть и яркость. Казалось, они — ничто по сравнению с теми, кто сейчас пылал на сцене. Но нет, они не сдадутся. Они выйдут и покажут, что такое пламя, что такое боль, и что такое дышать полной жизнью. Вторая команда тоже прошла. Третья. Четвёртая... Пятой были они. С замиранием сердца они стояли за кулисами и смотрели себе под ноги. Главное — не смотреть друг в другу глаза, главное — не увидеть там отчаяние, главное думать о музыке, главное думать о движениях. За кулисами было душно и темно. Пахло пылью, старыми кулисами и чужим потом. Чонсу стояла за тяжелым бархатным занавесом и слышала, как гулко бухает сердце где-то в горле. Ладони стали липкими и холодными, хотя в зале, по слухам, работали кондиционеры. Она посмотрела на своих девчонок: бледные, с расширенными зрачками, они напоминали призраков. И вдруг ей стало их так жалко и так сильно захотелось защитить, что собственный страх отступил на второй план. Она взяла их за руки — правую и левую, насколько хватило — и сжала изо всех сил. — Дышите, — прошептала она. — Мы выходим, делаем это красиво и уходим. Всё просто. Он сидел в первом ряду, среди судей, и видел, как она ждёт своего выхода. Она была напряжена, как струна. Он видел это по её спине, по тому, как она сжимала и разжимала кулаки, по едва заметной дрожи в коленях. Ему захотелось подойти, накрыть её плечо своей ладонью, сказать какую-нибудь глупость, чтобы она улыбнулась. Но он не мог. Он был по ту сторону баррикад. А потом объявили их номер, и она расправила плечи. Внутри что-то щелкнуло — страх исчез с её лица, осталась только холодная решимость. Она обернулась к своим девчонкам, коротко кивнула им и шагнула в свет. Он смотрел ей вслед и вдруг понял: она справится. Даже без него. Даже вопреки всему. Свет ударил в лицо, слепя и выжигая весь зал к чертям. Она перестала видеть зрителей, судей, его — если он вообще там сидел. Осталась только горячая волна софитов, гладкий пол под ногами и музыка, которая ворвалась в уши и понесла. Музыка ударила в виски, и мир перестал существовать. Остался только зал и девочки за спиной. Тело, которое ещё недавно казалось чужим и сломанным, сейчас слушалось беспрекословно. Каждое движение было вызовом. Выпад — «я сильная». Взмах — «я справлюсь». Она чувствовала, как горят мышцы, как пот заливает глаза, но останавливаться было нельзя. Огонь внутри оказался сильнее усталости. Он толкал вперёд, заставляя делать это. Она горела на паркете. Это не было преувеличением — казалось, ещё немного, и от её тела пойдет пар. Девчонки позади неё поспевали за её энергией, подпитываясь от этого пламени, как от костра. Минхо видел, и видел не ту забитую девочку из больничной палаты, а язычок пламени. Опасный, живой, обжигающий. Такой, об которую можно было больно обжечься, но нельзя было не смотреть. И он смотрел. Смотрел, пока в голове бушевали мысли, крутился тот кошмар и голос: «Сделай что угодно, только не дай ей уехать!». И он сделает. Сделает всё. Музыка утихла. Теперь зал не просто разлился, а взорвался аплодисментами. Кто-то встал, кто-то свистел, кто-то кричал. Чосну с гордостью оглянулась на тяжело дышавших девушек. Кивнула. И она удалилась со сцены. Они не смотрели результаты до последнего. До самого последнего номера. И как только люди начали расходиться, они пошли в гримерку. Чонсу дрожащими пальцами открывала сайт. Девушки нервно выглядывали ей через плечо, пока сайт мучительно долго загружался. И вот... Наконец открылся. Чонсу дрожащей рукой нажимает на «результаты» и замирает. Нет. Это точно сон. Этого не может быть. Везде. В каждой колонке. Стоит ноль. Просто ноль. Чертов ноль. Нет, это не десять, это ноль. Несколько девушек обессилено падают на пол. Элис смотрит на Чонсу, в ее стеклянные глаза. — Может, просто ошибка?.. — Нет. Я знаю, что это. — В голосе прозвучала дикая ярость. Чонсу знала, что это. Она знала. Быстрым шагом она направилась в коридор и там же настигла Минхо. — Ты мразь! Ты решил добить меня? Решил, что я недостаточно хороша? Мало того, что ты сказал мне в больнице, так ты теперь решил сломать мою мечту?! — Она с силой толкнула его в грудь, что тот отшатнулся и ввалился в пустую гримерку — она за ним, и закрыла дверь за собой. — Отвечай, что это за хуйня?! — Она тыкнула в экран телефона, где были аннулированы все баллы. Он знал, что она была в гневе. Он знал, как больно ей смотреть на эти баллы, и да, это он специально ото всех жюри поставил нули. Но он знал, что интуиция его никогда не подводит. И он не мог ей сказать правду. Она посчитает его сумасшедшим. Он просто устало смотрит сквозь неё... — Ты не поедешь на том поезде... — Что ты несешь? Ты кто такой, чтобы решать?! Ты мне никто! — Она даже сама не успела понять, как ее рука с огромной скоростью прилетела ему в щёку, дав очень смачного леща. Его голова отвернулась в сторону, а ладонь прижалась к месту, где очень жгло. Но потом он резко повернулся. Так резко, что она отстранилась на шаг. — Да потому что я люблю тебя, дура! И если ты снова уйдешь, я этого не переживу! Лучше пусть ты будешь ненавидеть меня здесь, чем я буду хоронить тебя там! – он сделал шаг к ней, ещё. Повисла пауза. А потом он резко обхватил шею сзади руками и прижался к ее губам своими. Так резко и даже немного больно. Трещина на губе начала кровоточить, и поцелуй смешался со вкусом крови. Но он только сильнее прижимал ее к себе, не давая отстраниться. Она замерла. Руки уперлись ему в грудь, словно желая его оттолкнуть. Но... Она стоит. И вдруг отвечает, обвивая его шею руками. Он больше не может и с силой прижимает ее к стене, губы скользят по губам, потом по щеке, снова к губам... Это не поцелуй страсти, это поцелуй отчаяния. «Останься здесь, прошу, останься» – кричали его горячие губы. «Я ненавижу тебя каждой клеточкой мозга, но, сука, так люблю всем ёбаным, бешенным сердцем» – говорили ее губы. Но вдруг она резко отстранилась. Посмотрела на него секунду... Вторую... И вдруг резко вырвалась из рук и выбежала из гримёрки, оставив его стоять у стены и просто надеяться на лучшее.

***

Чонсу устало упала на кровать, нащупав пульт среди разбросанных подушек и одеяла. Сегодня снова была тренировка. Им дали второй шанс, сказали, что те нули — это просто ошибка. Она сможет поступить туда, куда собралась, она не отсупит. Сегодня первые ученики отправились в на другой конец страны, в лучший университет танцев. Она могла быть с ним. Но вот она нажимает на кнопку пульта. На экране сразу же открываются новости, и она устало отбрасывает руку в сторону. Тихая громкость приятно заполняет пустоту души. Обычные новости, погода, аварии на дорогах, террористы в поезде... Стоп, что??? Чонсу резко поднимается и увеличивает громкость на всю. На видео с дрона поезд, сука, тот самый поезд, на котором она могла ехать! Террористы?? «Я же могла быть с ними...». Страх окатил холодной водой, мурашки пробежались по спине. Кучу убитых, поезд сошел с рельс... Чонсу наконец отмирает и быстро набирает номер, который недавно достала из черного списка «Ебучий козел». Два длинных гудка... И сонный голос. — Да?.. — Я иду к тебе. — Что?.. Кто это?.. — Неважно, я просто иду к тебе. — Она быстро повесила трубку и побежала в коридор. Не заботясь о своей обуви, просто накинула первые попавшиеся белые кроссовки, какую-то кофту и выбежала из подъезда. На улице лил дождь. Ливень. Нет, как из ведра. Но она не остановилась. Уверенно и быстро шагая по лужам, и наступив самую глубокую, она все равно шла вперед. И вскоре оказалась у его дома. Она не думала. Постучала. Тишина. Постучала ещё громче. Снова ничего. Подняла руку, чтобы постучать ещё сильнее, как дверь распозхнулась, и она ввалилась в дом, прямо на руки к Минхо. Он успел ее поймать и тут же заволок в дом. — Ты вся мокрая... Дура что ли без зонта в такую погоду ходить? Раздевайся. Я тебе одежду достану. Чонсу следила за ним взглядом, пока он доставал из шкафа свою одежду и кидал на кровать рядом с ней. — Откуда ты знал?.. — Знал что? — Про поезд. — А... Это... Минхо вздохнул и подошёл к ней, осторожно снимая промокшую насквозь верхнюю одежду. — Мне приснился сон. — Сон?! — Да сон. Просто сон. И я решил, что ты никуда не поедешь, пока я не буду уверенным, что ты в безопасности. Чонсу растерянно моргнула. — То есть... Ты просто доверился сну? Но почему? — Интуиция. Не спрашивай, а лучше переоденься. — Минхо говорил на удивление спокойно, будто ничего не произошло, и вышел из комнаты, давая ей переодеться. Через минуту она уже вышла в сухой одежде. Он забрал у нее мокрую, заварил чай, поставил их «фирменные» печеньки и пригласил сесть. Чонсу больше не спрашивала про сон. Она вообще больше о танцах ничего не говорила. Они просто... Разговаривали на душевные темы. Она наконец рассказала, почему спрыгнула с крыши, о её днях в больнице, что с ее семьёй, её день, различные сплетни... Всё как раньше. Как будто не было той двухгодовой ссоры. Как будто они теперь снова две родственные души. Они проболтали до утра. Она ушла. Ушла вновь на тренировку. Но теперь обещала вернуться. Это было ценней любого подарка.

***

Прошел ещё месяц. Девушки пошли на повторный отбор, и, как это бывает в обычных хеппи эндах, она прошла. Они прошли. В последний день, в день отъезда, Чонсу пришла к Минхо. — Ну... Я сегодня уезжаю... — В голосе прозвучала грусть. — Мы же будем переписываться? — В смысле? — Ты не хочешь со мной разговаривать? — Нет. Я не хочу переписываться. Будем общаться вживую. Я еду с тобой. За этот месяц он уже который раз заставляет ее глаза расшириться. Она уже открыла рот, чтобы что-то спросить, но он опередил. — Я подал документы в тот же университет. Я как новый судья еду без отбора. — Минхо с гордостью продемонстрировал ей билет и уже собранный чемодан. Чонсу не выдержала, сразу же бросилась ему на шею, захватив в крепкие объятия. Вечер. Вся команда села в поезд. Расположились в купе и мирно болтали о повседневности. Чонсу сидела рядом с Минхо, облокотившись о его плечо, и, кажется, чувствовала себя счастливее всех на этой планете. Теперь они едут не просто как танцоры, а как два человека, которые прошли через ад и научились доверять друг другу снова. И всё еще впереди