Змеиная любовь

Два года спустя Мне восемнадцать. Кате тоже. Мы в одиннадцатом классе, и эта зима — наша последняя школьная зима. Снег за окном такой же белый и чистый, как в тот Новый год, когда я привел её к себе домой, но теперь всё по-другому. Мы стали старше. Мы стали ближе. И вместе с этой близостью пришли не только тепло и уют, но и умение спорить, мириться, уступать, понимать. За два года у нас было всякое. И теперь, оглядываясь назад, я понимаю: именно эти ссоры сделали нас прочнее. Как кузнец бьет по раскаленному металлу, чтобы сделать клинок крепче, так и мы учились прощать друг друга, учились слышать, учились не уходить в обиду, а оставаться. Я помню ту ссору в декабре, за неделю до каникул. Я тогда готовился к областной олимпиаде по физике, пропадал в школе до вечера, а Катя ждала меня каждый день у выхода, чтобы проводить домой. Но в тот вечер я задержался особенно сильно — Владислав Дмитриевич попросил помочь разобрать материалы для городской конференции. Я даже не подумал предупредить её. Она стояла на крыльце школы, кутаясь в свой синий пуховик, и я увидел её глаза, когда вышел. В них не было злости. Была обида. Глубокая, молчаливая, от которой у меня внутри всё перевернулось. — Кать, прости, я не рассчитал время, — начал я, подходя к ней. — Я здесь два часа, Антон, — сказала она ровным, слишком спокойным голосом. — Два часа. На морозе. Ты мог бы написать. — Телефон разрядился, — я достал его, показывая черный экран. Она кивнула, не глядя на меня, и пошла вперед. Я догнал её, попытался взять за руку, но она выдернула ладонь. — Не надо, — тихо сказала она. Мы шли молча. Снег скрипел под ногами, и этот звук казался мне оглушительным. Я чувствовал себя последним идиотом. Она мерзла, ждала меня, волновалась, а я даже не удосужился найти телефон раньше. — Кать, — сказал я, когда мы дошли до её подъезда. — Прости меня, пожалуйста. Я дурак. — Ты не дурак, Антон, — она наконец посмотрела на меня, и я увидел, что её губы дрожат. — Ты просто иногда забываешь, что я существую. Когда ты уходишь в свою физику, свои олимпиады, свои дела… меня будто нет. — Это не так, — я шагнул к ней, но она отступила. — Тогда докажи, — сказала она и скрылась за дверью. Я простоял под её окнами час, пока не заметил, что свет в её комнате погас. Домой я вернулся злой на себя, на эту олимпиаду, на всё на свете. Спал плохо, ворочался, прокручивая в голове её слова. Она была права. Я действительно иногда уходил в свои дела с головой, а она оставалась ждать. И ждала. Всегда. На следующий день я пришёл в школу раньше обычного, купил огромный букет хризантем — она любила их за стойкость и нежность, как говорила. Поставил цветы на её парту и ждал. Катя вошла в класс, увидела букет, потом меня. В её глазах всё ещё была обида, но в уголках губ уже дрожала улыбка. — Это что? — спросила она, стараясь держаться строго. — Это доказательство, — сказал я, подходя к ней. — Что я помню. Что ты есть. Что ты всегда есть. Даже когда я туплю. — Часто тупишь, — заметила она. — Знаю, — я взял её за руки. — Но я учусь. Иди ко мне. Она не двинулась с места, и тогда я сам шагнул вперед, обнял её, прижал к себе так крепко, как только мог. Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как она расслабляется в моих руках, как тает лёд между нами. — Больше не буду, — прошептал я ей в волосы. — Обещаю. — Будешь, — она наконец уткнулась носом мне в грудь. — Но теперь я буду напоминать. Громко. — Как? — Скажу, что запираю дверь, — она подняла голову и улыбнулась. — И ты будешь стоять под окнами, как Ромео. — Ромео был дураком, — заметил я. — Но под окнами я постою. Она рассмеялась, и я почувствовал, как напряжение уходит окончательно. В её смехе было что-то такое, от чего я забывал обо всем на свете. Я поцеловал её в макушку, потом в лоб, потом в кончик носа, и она смеялась всё громче, отталкивая меня, но не всерьез. — Отстань, — пищала она. — Мы же в школе! — А мне всё равно, — сказал я, как тогда, в сугробе, два года назад. Мы помирились. Но тот урок я усвоил навсегда: она — не фон для моей жизни. Она — сама жизнь. Была и другая ссора, уже после зимних каникул. Катя тогда записалась в театральный кружок, который вела Маруся Владимировна, и репетиции отнимали у неё почти всё время. Мы виделись урывками, разговоры стали короткими, и однажды я не выдержал. Это случилось в конце февраля. Она в очередной раз отменила нашу встречу — перенесли репетицию выпускного вечера. Я сидел дома, смотрел в телефон, ждал сообщения, которого не было, и внутри нарастало глухое раздражение. Когда она наконец написала: «Сегодня не получится, прости, репетиция затянется», — я не сдержался. — Ты совсем пропала, — написал я, и в этих словах было больше горечи, чем я хотел показать. — Антон, это важно для меня, — ответила она, и я почти слышал металлические нотки в её голосе. — А я не важен? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Она замолчала. Я смотрел на экран, видел, как появляются и исчезают точки набора текста, и понимал, что сморозил глупость. Ту же самую, за которую корил её полгода назад. Мы стояли по разные стороны телефонной трубки, и тишина была тяжелой, как свинцовое одеяло. Наконец она ответила. Голосом, который я не сразу узнал — так он был напряжен. — Ты несправедлив, — сказала она. — Ты злился, когда я упрекала тебя за тренировки. А теперь делаешь то же самое. Помнишь, что ты мне сказал тогда? Что у тебя есть что-то ещё, кроме меня? Что ты не можешь быть только для меня? Так вот, Антон. Я тоже не могу быть только для тебя. Я закрыл глаза. Мне нечего было сказать в ответ, потому что она была права. Абсолютно права. Я требовал от неё того, что не готов был дать сам. — Я просто скучаю, — признался я, и вся злоба разом ушла, оставив только пустоту и стыд. — Очень сильно. — Я тоже скучаю, — голос её стал мягче, и я услышал, как она всхлипнула. — Но мы же не можем всё время быть только друг для друга? У нас есть ещё что-то. Скоро выпускной, потом поступление, и нам придется научиться быть вместе, но не сливаться в одно целое. Понимаешь? Я понимал. И от этого понимания было больно, потому что взросление означало, что мы не всегда будем рядом. Но я хотел, чтобы она знала: где бы я ни был, она всегда будет со мной. — Понимаю, — сказал я. — Прости. Я дурак. — Ты уже говорил, — она тихо засмеялась, и этот смех прозвучал для меня как прощение. — Давай так: сегодня я после репетиции приду к тебе. И мы просто будем вместе. Никаких дел, никаких олимпиад и спектаклей. Хорошо? — Хорошо, — ответил я, и внутри потеплело. Она пришла в десятом часу, с пирожными, которые испекла сама — корявые, но невероятно вкусные, с корицей и яблоками. Мы сидели на кухне, пили чай из маминых любимых кружек, болтали ни о чем. Она рассказывала про свой спектакль, про то, как Маруся Владимировна заставляет их повторять одну и ту же сцену по десять раз, как Кристина забывает слова, а Эдвард, который пришел помогать с декорациями, делает вид, что это ужасно раздражает, но на самом деле приходит каждый раз. А потом она уснула у меня на плече. Я сидел, боясь пошевелиться, и смотрел на её спокойное лицо, на веснушки, которые не исчезали даже зимой, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Я думал о том, что хочу видеть это лицо каждый день. Всегда. С тех пор прошло ещё несколько месяцев. Мы научились спорить, не переходя на крик. Научились говорить о том, что болит, не копить обиду. Научились быть вместе, оставаясь собой. Весна пришла внезапно, как это бывает только в наших краях. Снег сошел за неделю, обнажив мокрую землю, а потом, словно по волшебству, всё зацвело. Яблони во дворе школы стояли в белом уборе, и лепестки кружились в воздухе, когда дул ветер. Мы готовились к выпускному. Я сдал все экзамены, получил аттестат с одной четверкой — по литературе, чем Людмила Ивановна была возмущена до глубины души. Катя мечтала о филфаке, и я знал, что она поступит. Она была умной, талантливой, и в её глазах горел тот самый огонь, который я полюбил два года назад. Мысль о предложении пришла не вдруг. Она зрела во мне весь последний год, а особенно сильно — в эти весенние месяцы. Я хотел, чтобы она знала: куда бы мы ни поехали, что бы ни случилось, она — моя. Навсегда. Но я не хотел делать это как-то обыденно. Не хотел в кафе, не хотел дома, не хотел в парке, где мы гуляли сотни раз. Я хотел, чтобы этот момент остался с ней навсегда. Чтобы она вспоминала его и улыбалась. Идея пришла случайно, когда я увидел афишу выпускного бала в школьном коридоре. «Прощальный вальс» — было написано крупными буквами. И я понял. Я сделаю это там. На балу. Под музыку, под огни, под взглядами всех, кто был с нами эти два года. Я не буду скрываться, не буду прятать наше счастье. Я покажу всем, что люблю её. Что она — моя. За неделю до выпускного я подошел к отцу. Он сидел в кресле с книгой, в очках, которые надевал только дома, и выглядел усталым после рабочего дня. Мама и Оля смотрели телевизор в гостиной, и у нас было редкое для нашей семьи время тишины. — Пап, — сказал я, садясь напротив. — Мне нужно с тобой поговорить. Он отложил книгу, снял очки, посмотрел на меня внимательно. В его взгляде не было удивления — скорее спокойное ожидание. Он всегда умел ждать, когда я созрею для разговора. — Говори, сын. Я помолчал, собираясь с мыслями. Странно, но перед важными соревнованиями я никогда так не волновался, как сейчас. Слова застревали в горле. — Я хочу сделать Кате предложение, — выпалил я наконец. — На выпускном. Через неделю. Отец молчал. Я смотрел на его руки, лежащие на подлокотниках кресла, и ждал. В голове проносились мысли: скажет, что рано, что надо сначала встать на ноги, закончить университет, найти работу. — Ты её любишь? — спросил он просто. — Да, — ответил я без колебаний. — Она тебя любит? — Знаю, что любит, — сказал я, и в этот раз не ошибся в глаголе. Отец усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти ностальгическое. Он встал, подошел к серванту, открыл дверцу. Я смотрел, как он достает маленькую бархатную коробочку, такую старую, что бархат на углах почти вытерся. Он вернулся, сел напротив и положил коробочку на стол между нами. — Это кольцо твоей бабушки, — сказал он. — Маминой мамы. Мы с твоей мамой хотели отдать его тебе, когда придёт время. Он открыл коробочку. На черном бархате лежало тонкое золотое кольцо с небольшим, но удивительно чистым изумрудом. Камень мерцал в свете настольной лампы, отбрасывая зеленые блики. — Изумруд, — тихо сказал отец. — Бабушка говорила, что это камень мудрости и спокойствия. Говорила, что тот, кто носит его, не теряет голову в трудную минуту. Тебе это пригодится, — он усмехнулся. — В семейной жизни всякое бывает. Я взял коробочку в руки. Кольцо было легким, но для меня оно весило целый мир. — Пап, я не знаю, что сказать… — Ничего не говори, — он положил руку мне на плечо. — Я вижу, какой ты стал за эти годы. Тот парень, который ходил мрачнее тучи и никого к себе не подпускал, — он улыбнулся. — Катя тебя изменила. Или, может, ты сам изменился ради неё. Не важно. Важно, что вы нашли друг друга. Я смотрел на кольцо и чувствовал, как ком подступает к горлу. — Я боялся, что ты скажешь — рано, — признался я. — Рано или поздно — понятия растяжимые, — отец пожал плечами. — Я твою маму в двадцать два встретил. А кто-то в восемнадцать находит то, что другие ищут всю жизнь. Если ты уверен — действуй. Но помни: предложение — это только начало. Самое сложное — это каждый день после. Умение слышать, уступать, прощать. Вы уже умеете? Судя по тому, как вы ссоритесь и миритесь, — да, учитесь. Я невольно улыбнулся. Он всё видел. — Спасибо, пап, — я сжал коробочку в кулаке. — Я не подведу. — Знаю, — он встал, хлопнул меня по плечу. — А теперь иди. И сделай это красиво. Не как я — в очереди за мороженым, — он рассмеялся, и я впервые услышал эту историю. — А что, в очереди? — удивился я. — В очереди, — отец вздохнул. — Твоя мама до сих пор мне это припоминает. Так что ты уж постарайся. Я улыбнулся, убирая коробочку в карман. Всю неделю я носил её с собой, перекладывая из одних джинсов в другие, проверяя по сто раз на дню, не выпала ли. Катя ничего не замечала — или делала вид, что не замечает, хотя я ловил на себе её любопытные взгляды. — Ты какой-то странный, — сказала она в среду, когда мы сидели в парке на скамейке. — Просто волнуюсь перед выпускным, — соврал я. — Ты? Волнуешься? — она не поверила. — Антон, который выходил на областные соревнования и не моргнул глазом, волнуется из-за школьного бала? — Это другое, — я взял её за руку. — Там я был один. А здесь я буду с тобой. И хочу, чтобы всё было идеально. Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом улыбнулась и поцеловала в щеку. — Всё будет идеально, — сказала она. — Потому что ты там будешь. Я больше ни о чем не мечтаю. Я чуть не достал кольцо прямо там, на скамейке в парке, под яблонями, роняющими лепестки. Но сдержался. Не сейчас. Ещё несколько дней. Выпускной бал назначили на пятницу. Школа преобразилась: актовый зал украсили шарами и лентами, в фойе поставили арку из живых цветов, а во дворе — сцену для вечерней части. Директор сказал, что в этом году всё должно быть «на высшем уровне», и организаторы постарались на славу. Я приехал за Катей в шесть. Она жила всё в том же доме, на той же улице, и каждый раз, когда я подходил к её подъезду, сердце билось быстрее. Как в первый раз. Она вышла, и я забыл, как дышать. На ней было длинное платье цвета шампань, с открытыми плечами и легкой, струящейся тканью, которая переливалась при каждом движении. Волосы были уложены крупными локонами, и в них мерцали маленькие жемчужины. Она была прекрасна. Не просто красива — прекрасна, как что-то неземное, сотканное из света и воздуха. — Ты… — я не смог закончить. — Что? — она улыбнулась, и от этой улыбки у меня подкосились ноги. — Красиво? Я подошел к ней, взял её руки в свои, поднес к губам. — Ты самая красивая девушка на свете, — сказал я, глядя ей в глаза. — Я говорил тебе это сегодня? — Утром говорил, — она зарделась. — Но можно повторить. — Ты самая красивая, — прошептал я. — И я самый счастливый человек на земле, потому что ты со мной. Я поцеловал её — сначала в лоб, потом в щеку, потом в уголок губ. Она рассмеялась и отстранилась. — Антон, мы опоздаем! — Пусть опоздаем, — сказал я, но всё же повел её к машине. Мы приехали, когда в зале уже играла музыка. Нас встретили аплодисментами — класс, друзья, учителя. Кристина подбежала к Кате, завизжала, закружила. — Вы такие красивые! — кричала она. — Я сейчас расплачусь! — Не смей, — сказал Эдвард, подходя к ней и поправляя выбившуюся прядь. — У тебя тушь потечет. — А мне всё равно, — Кристина высморкалась в его платок, и он только закатил глаза, но я заметил, как он смотрит на неё. С теплом, с нежностью, с чем-то таким, что говорило больше слов. Вечер летел быстро. Танцы, конкурсы, слова благодарности учителям, слезы, смех. Я танцевал с Катей медленный танец, и она прижималась ко мне, положив голову на плечо, и я чувствовал, как её дыхание щекочет мою шею. — Грустно? — спросил я. — Немного, — призналась она. — Школа заканчивается. Всё меняется. — Не всё, — я крепче обнял её. — Мы не меняемся. — Мы становимся старше, — она подняла голову, заглянула мне в глаза. — Это пугает. — Не бойся, — я коснулся губами её лба. — Что бы ни случилось, я буду рядом. Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слезы, но она их сдержала. Кульминацией бала должен был стать прощальный вальс. Все пары выстроились в круг, зал погрузился в полумрак, и заиграла та самая мелодия — медленная, тягучая, та, под которую мы танцевали на первом школьном балу два года назад. Я вел Катю в центр зала, и она шла за мной, ничего не подозревая. Её рука лежала в моей, и я чувствовал, как бьется пульс на её запястье. Или это мой пульс отдавался в её коже — я не мог разобрать. Мы закружились. Я вел её, как учил Эдвард два года назад, но теперь это было не просто танцем. Это было прощание со школой, с детством, со всем, что было раньше. И обещание того, что будет потом. В какой-то момент музыка стихла. Мы замерли в центре зала, и я почувствовал, как все взгляды обратились на нас. Не потому, что мы танцевали лучше всех. Потому что я не отпустил её руку. Потому что на моем лице было написано то, что я не мог больше скрывать. — Катя, — сказал я, и мой голос прозвучал на весь зал, хотя я не собирался говорить громко. — Я не умею говорить красиво. Я умею делать. Я умею быть рядом. Я умею любить. Она смотрела на меня, и её глаза расширились. Она поняла. Ещё до того, как я опустился на колено, ещё до того, как достал из кармана бархатную коробочку — она поняла. — Катя, — я опустился на одно колено, и по залу пронесся вздох. Где-то всхлипнула Кристина, кто-то ахнул, но я не слышал никого. Я видел только её. — Два года назад я нашел тебя в проклятой квартире на выселках. Я думал, что спасаю тебя. Но это ты спасла меня. Ты показала мне, что значит жить. Что значит дышать полной грудью. Что значит верить. Ты научила меня не бояться. Научила прощать. Научила быть собой. Я открыл коробочку, и изумруд сверкнул в свете софитов, отбрасывая зеленые блики на её платье. — Я знаю, что нам только восемнадцать. Я знаю, что впереди университет, переезд, новая жизнь. Я не знаю, что нас ждет. Я знаю только одно: я хочу, чтобы ты была со мной. Каждый день. Каждую минуту. Я хочу просыпаться и видеть твое лицо. Я хочу спорить с тобой и мириться. Я хочу держать тебя за руку, когда нам страшно, и танцевать с тобой, когда нам хорошо. Я хочу строить с тобой будущее. Я хочу быть твоим мужем. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. У неё текли слезы. Она не вытирала их, не отводила взгляд. Она смотрела на меня, и в её глазах был весь мир. — Катя, — я взял её руку, и она дрожала. — Ты выйдешь за меня? Тишина в зале была такой плотной, что можно было разрезать ножом. Я слышал, как бьется мое сердце. Как бьется её сердце. Как замерли в ожидании все, кто был с нами эти два года. — Да, — сказала она. И её голос прозвучал так ясно, так чисто, что мне показалось — это слышат звезды на небе. — Да, Антон. Да. Я надел кольцо на её палец, и изумруд сверкнул в последний раз, поймав свет. А потом она упала на колени рядом со мной, обхватила меня за шею, и мы целовались под аплодисменты, под крики «Горько!», под музыку, которая заиграла снова. Кристина рыдала в голос, уткнувшись в плечо Эдварда, который сам был красным и явно боролся со слезами. Маруся Владимировна стояла рядом с Владиславом Дмитриевичем и вытирала глаза платком, а он обнимал её за плечи и что-то шептал на ухо. — Я люблю тебя, — прошептал я Кате, когда мы наконец оторвались друг от друга. — Я люблю тебя, — ответила она, и её губы пахли слезами и счастьем. — Ты даже не представляешь, как сильно. — Представляю, — я коснулся лбом её лба. — Потому что я люблю тебя так же. Вечер перерос в ночь. Мы танцевали, нас поздравляли, нас обнимали. Кристина всё никак не могла успокоиться и всё время хватала Катю за руку, чтобы посмотреть на кольцо. — Изумруд, — благоговейно шептала она. — Это же твой камень. Ты говорила, что изумруд приносит удачу. — Не камень приносит удачу, — Катя посмотрела на меня, и я утонул в её взгляде. — Он. Когда мы вышли на улицу, уже светало. Июньское небо на востоке розовело, обещая жаркий день. Мы стояли на школьном крыльце, держась за руки, и я смотрел на то, как первые лучи солнца касаются её волос, её плеч, кольца на её пальце. — Ты не передумаешь? — спросила она тихо. — Завтра? Через месяц? Через десять лет? Я посмотрел на неё. Она была моей. Всегда была моей. С того самого вечера, когда я нашел её в проклятой квартире, когда она посмотрела на меня испуганными, но такими доверчивыми глазами, когда я понял, что готов идти за ней на край света. — Никогда, — сказал я. — Я тебя нашел два года назад. И больше никогда не потеряю. Она улыбнулась, и в её глазах отражался рассвет. — Тогда иди сюда, — она потянула меня за галстук. Я шагнул к ней, и мы стояли на школьном крыльце, целуясь под первыми лучами солнца, а где-то за спиной играла музыка, смеялись выпускники, и новая жизнь начиналась. Наша жизнь. --- Через неделю мы собрались у Владислава Дмитриевича и Маруси Владимировны — они поженились прошлым летом, и их дом стал для всех нас местом силы, где всегда можно было зайти на чай, выговориться или просто помолчать в уютной гостиной. Маруся Владимировна, теперь уже официально Маруся Владимировна, хлопотала на кухне, а Владислав Дмитриевич открывал шампанское, когда мы вошли. — О, молодёжь! — он поднял голову и улыбнулся. — Проходите, садитесь. Герои вечера. — Вы чего такие сияющие? — спросила Маруся, выходя с тарелкой пирожных. — Хотя о чём это я… Кристина, сидевшая на диване рядом с Эдвардом, подняла бокал. — За молодоженов! — провозгласила она. — Мы пока не молодожены, — поправил я. — Мы обручены. — Технически, — Эдвард поправил очки, — обручение — это предварительный этап. Но я вас поздравляю. Поступок был смелый. — И красивый, — добавила Кристина. — Я до сих пор плачу, когда вспоминаю. — Ты плачешь от любого фильма с хэппи-эндом, — заметил Эдвард. — А это был самый лучший хэппи-энд! — Кристина ткнула его локтем. — Признай, ты сам чуть не разревелся. Эдвард покраснел и сделал вид, что не расслышал. Мы засмеялись. Мы сидели за большим столом, пили чай с малиновым вареньем, и я смотрел на Катю. Она держала свою кружку обеими руками, и изумруд на её пальце сверкал в свете лампы. — Ну, а вы? — спросила Катя, глядя на Кристину и Эдварда. — Когда ждать новостей? Кристина покраснела до корней своих рыжих волос. Эдвард, всегда невозмутимый, вдруг кашлянул и отвёл взгляд. — Мы… — начал он. — Мы пока не решили, — быстро перебила Кристина. — Ещё учиться, в университет поступать. — Это не помеха, — заметил Владислав Дмитриевич, поглядывая на жену. — Мы с Марусей вон как справились. Маруся закатила глаза, но я заметил, как она взяла мужа за руку под столом. — Всему своё время, — сказала она мягко. — Вы ещё такие молодые. — Мы тоже молодые, — обиделся Владислав Дмитриевич. — Дорогой, тебе скоро тридцать, — усмехнулась Маруся. — А ты всё так же прекрасна, — парировал он, и мы засмеялись. Я смотрел на Катю. Она сидела рядом, и изумруд на её пальце ловил свет, переливаясь зелёным огнём. Она поймала мой взгляд и улыбнулась — той самой улыбкой, которая два года назад заставила меня поверить, что всё будет хорошо. — Смотри, не засматривайся, — прошептала она, наклоняясь ко мне. — Не могу, — ответил я так же тихо. — Ты слишком красивая. — Вы там, не шепчитесь, — крикнула Кристина. — Всё равно все видят, как вы друг на друга смотрите. — А ты на Эдварда не смотришь? — парировал я. Эдвард покраснел, что с ним случалось редко. Кристина фыркнула, но потом всё же взяла его за руку. — Смотрю, — призналась она. — И что? — Ничего, — улыбнулся я. — Это прекрасно. Вечер тянулся медленно, как тягучий мед. Мы говорили о школе, о поступлении, о том, как изменилась жизнь за эти два года. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне хорошо. Не потому, что я сделал предложение, не потому, что все собрались. А потому, что она рядом. Потому что я смотрю на неё, и всё встаёт на свои места. Когда мы вышли на улицу, уже стемнело. Летний вечер был тёплым, пахло цветущими липами, и где-то вдалеке пели соловьи. Катя взяла меня под руку и прижалась к плечу. — Замерзла? — спросил я. — Нет, — она покачала головой. — Мне тепло. Я посмотрел на неё, на кольцо, которое теперь всегда будет с ней, и подумал: это только начало. У нас ещё будет столько зим, столько вёсен, столько жизней, в которых мы будем вместе. — Пойдём, — сказал я, целуя её в висок. — Провожу тебя. — А потом? — спросила она, заглядывая мне в глаза. — А потом буду ждать завтра, — ответил я. — И послезавтра. И всю жизнь. Она улыбнулась и пошла вперед, оставляя следы на ещё тёплом асфальте. А я смотрел ей вслед и знал: я сделал правильный выбор. Самый правильный в своей жизни.