Произрастающая страсть

Рассвет первых осенних будней расстилается по деревенским просторам, едва пробиваясь сквозь ласковые розовые облака. Кадзуха просыпается от шелеста листьев на свистящем ветру, слышного благодаря открытым настежь окнам, и тихо вздыхает, переворачиваясь на спину и наслаждаясь этой утренней минутой единения с природой, неопороченной мыслями о будущем труде. Он приподнимается, упираясь руками в сырые доски под жестковатым футоном— за всю жизнь неизменным местом их сна. Кадзуха опускает взгляд и видит маму, сомкнувшую глаза в спокойном сне. На губах цветет ленивая сонная улыбка, он убирает с её нежного исхудалого лица небрежную прядь светлых волос и крепко обнимает за шею. Нет никакой семьи на свете, любившей так же, как они друг друга. Ее теплые щеки сминает улыбка, и тонкие белые руки обнимают Кадзуху в ответ. В той же безмолвной утренней песне листьев на ветру. Пока не озарится ещё чуть-чуть девственное небо. — Ну всё, пора вставать, - не проговорила, пропела своим мягким голосом мать, похлопав Кадзуху по плечу и приподнявшись, - И не смотри на меня так, я не забыла. Закрой глаза. Кадзуха смеется и широко улыбается, заправляя небрежно остриженные волосы у лица за ухо. Он сидит в позе бабочки, уткнувшись руками в щиколотки, и закрывает свои алые глаза, слыша, как мама ищет что-то среди вещей. Ее пальцы прикасаются нежно к голове, и одевают что-то на шею. — Можешь открывать, - сказала она, нежно улыбаясь. Кадзуха открыл глаза и опустил слегка голову, приподнимая подарок на руках и разглядывая. Улыбка так и не покинула его лица, лишь разразилась каким-то умилением и восторгом. На шее красовался самодельный омамори из красной ткани. — Так красиво, - говорит Кадзуха, приподнимая голову и сразу попадая под поцелуй в щеку, усмехаясь и чувствуя, как к державшим подарок рукам присоединились мамины. — Твоя бабушка подарила мне такой, когда мне тоже исполнилось тринадцать лет, - она смотрела на сделанное с любовью, начиная рассказ тихим и спокойным голосом, поглаживая изредка пальцами молодые ладони сына, - Она накрошила туда кленовый лист, который поймала на ветру в ту ночь, когда я родилась. Еще до того, как ты появился на свет, я знала, что назову тебя Кадзухой. Совсем как ветер, принесший моей маме весть о том, что мы с ней совсем скоро встретимся. Превратим это в семейную традицию, что думаешь? Она приподняла кончики губ и взглянула на Кадзуху, внимательно слушавшего. История совсем как из сказки. Кадзуха нежно погладил амулет большими пальцами, словно вмиг умиление подарком сменилось осознанием ответственности за то, что он хранит в себе часть этой великолепной истории. — Это лучший подарок… я сегодня же пойду с ним к святилищу, - сказал Кадзуха, стиснув в своих пальцах подарок и широко улыбнувшись, - Спасибо, мам. — Я рада, что тебе понравилось, Кадзуха, - ответила Каэде, сжав тонкие пальцы и расцеловав их, - Пора идти. Кадзуха кивнул и спрятал амулет под свое кимоно, поднявшись и выйдя на свежий воздух. Он был в абсолютно прекрасном настроении, лиловое небо над поднимающимся солнцем напомнило ему о молодом господине, о его больших глазах, полных благородства и задора. Кадзуха развернулся на зов матери и поспешил за ней, невольно расставаясь с приятным воспоминанием о добром принце Куникудзуши. Он, как и мама, словно из сказки. За пять лет работа у Кадзухи потерпела изменения. Будучи ребенком, он мог помочь лишь тем, что таскал ведра в поле, а осенью помогал в высушивании при сборе урожая, но годы взяли свое: он больше не путается под ногами, а работает в поле, как и все. У него даже есть свой серп, доставшийся ему от умершей от воспаления легких тетушки, очень близкой Кадзухе, почти как вторая мама. Она была старой и мудрой женщиной, которая, по её рассказам за скромным обедом, помогала молодой и неопытной Каэде с ним. У неё самой было несколько сыновей — все сгнили в темнице за кражу. Кадзуха тоскует по ней и молится за упокой её души, принося к святилищу этот серп. Снимая его со стены, он вдруг прислушивается к голосам собравшихся у амбара. — Да разве лгал я когда? Карета проезжала мимо моего минкá, час был поздний — точно не та, на которой колесит молодой господин, - рассказывал воодушевленно долглвязвый желтолицый мужчина, ковыряя соломиной у себя в зубах, - Я и вышел на улицу, там слуги на меня смотрят, а я на них. Вижу, что при дворе живут — щеки жирнющие и одежонка светлая. — Ближе к делу, болван! - вскричала приземистая пухлая женщина, хлопая изо всех сил по спине непутевого рассказчика, - Что молодой господин то, причем тут он? — Больно, гадкая! - завопил он, прикоснувшись к больной пояснице, но покорно продолжив, - Я достал с печи хлеба кусок и протянул тем слугам, говорю, мол, волочитесь за этой каретой и днем и ночью, тяжело наверное… они мне и разболтали, что в карете едет жена императора - мать молодого господина нашего, что она не навещала его так давно оттого, что изгнали его из дворца с позором. — С каким таким позором? — Да не перебивай, баба, слушай! Я и спросил, мол… ай! - он снова схлопотал по спине и взревел, как раненый волк, проворчав недовольно и все таки решив избавить рассказ от лишней мишуры, - Короче, изгнал его сам Император за то, что тот весь двор измучил своими кознями. Не гнушался даже бить и наказывать за любые мелочи, так с детства и до юных лет не было от него никому покоя, вот был он как наш Кадзуха, когда его и выгнали вон. Кадзуха слушал, и вид его с каждой новой новостью становился все хмурее. Он вышел из амбара с гневным видом и окинул взглядом сплетников. — Побойтесь Бога, чем говорить так о молодом господине! - едва не выкрикнул он, сжав руки в кулаки, чтобы сдержать эмоции, - Он все пять лет был добр к нам, даже налог на рис понизил и новые инструменты жаловал, а те слуги наплели вам какую-то чушь! Рабочие в удивлении посмотрели на Кадзуху, не признавая его в таком гневе и впадая в недоумение. Женщина посмотрела на долговязого мужика, и тот, наверное, ощутив на себе груз ответственности, схватил за ухо Кадзуху и наклонился к нему. — Кто ж тебя так со старшими разговаривать научил, гаденыш? - спросил он, повертев чужим ухом и выпустив только спустя несколько секунд, - Ты сам то кто, чтобы судить, а? Лично там был, или ты сам Император, что все настолько хорошо знаешь, чертенок? — Я видел молодого господина, - ответил уязвленно, но не сломленно Кадзуха, приложив руку к своему уху и почесав за ним, - Когда я оступился и облил его водой, он отпустил меня. Даже пальцем не тронул. И вас он не бил и не наказывал никогда, даже за то, что вы болтаете вместо того, чтобы работать! — Ишь, какой борзый! - воскликнул мужчина, схватив Кадзуху за волосы и подтянув к себе, - Не было отца на тебе, вот некому и отколотить было за такую дерзость. Щас мозги на правильное место и встанут! Он замахнулся рукой и едва не врезался ей во впалую щеку зажмурившегося Кадзухи, как вдруг его руку стиснули тонкие бледные пальцы, изо всех сил сдерживая. Он обернулся и увидел Каэде. — Руки прочь, - отрезала она и убрала чужие руки от истерзанных волос, схватив Кадзуху за запястье и спрятав за своей спиной, тяжело дыша после бега, - Он говорит правду. Тебе бы так в поле усердно работать, как руки на чужих детей поднимать да языком трепать. — А тебе бы за сыном своим так следить, как за его языком, - возразила приземистая женщина, ткнув Каэде пальцем в грудь, - Уже совсем от рук отбился, а ты его только и делаешь, что защищаешь. Ему бы и правда не помешал хорошенький подзатыльник. Каэде нахмурилась и увела Кадзуху по направлению к полю. Она не сказала ему ни слова, как и он не сказал, то ли от стыда, то ли от злости и задумчивости. Не столько злился он на то, что его хотели ударить, сколько на то, что так дурно говорят о молодом господине. Кадзуха едва ли помнит что-то из своего детства. Его организм с возрастом окрепчал, и болезнь обостряется только в начале лета от жары и зимой от лютого холода, но в детские годы она мучила его беспрестанно, потому и память обрывиста и смутна, но лицо молодого господина он помнит ярко и отчетливо. Его большие лиловые глаза и пурпурный наряд, облитый водой, благородную бледность его кожи, достоинство, которое излучает каждое его движение, та его юность, похожая на распускающийся цветок — все это закрепилось в голове Кадзухи, как прекрасный сон, который нарочно повторяешь, лишь бы не забыть. Он, наверное, без ума любит молодого господина, он бы отдал за него жизнь, сделал бы что угодно, лишь бы защитить его незапятнанную жестокостью честь. Каждое движение его серпа, каждая болезненная пульсация в изнеможенной пояснице, каждая капля пота, скатывающаяся по его розовым щекам — надежда на то, что одна веточка этого риса, одна маленькая крупица выйдет достойной того, чтобы оказаться поданной к ужину в его резиденции на холме, куда он любит смотреть. Иногда ему даже кажется, что молодой господин оттуда смотрит на него, он чувствует его взгляд на себе, как в тот день, но знает, что это выдумки. Приподняв кáсу, Кадзуха прищуривает глаза от солнца и смотрит туда, на объятый солнечными лучами большой дом, и его сердце пропускает удар. Куникудзуши со скучающим вздохом падает на подоконник руками, сваливая на них все тело. Его взгляд волочится по рисовому полю, усыпанному трудящимися крестьянами. Он был там совсем недавно, прогуливался по небольшому склону прямо у поля, и вдруг заметил, как орудует серпом тот мальчишка, трофей его добродетели. Куникудзуши за прошедшие пять лет иногда наблюдал тайком за ним, всего несколько минут, может быть, раз в месяц его тяжелый взгляд встречал этого нищего мальчика. Он рос на его глазах, вытягивался, становился сильнее и работал все усерднее, перепрыгивая через свою голову, настолько он без ума от этого риса. Куникудзуши это забавляло, но он никогда не подходил ближе, никогда не сталкивался с ним лицом к лицу с того дня, мог только предположить, как его огромные детские глаза сузились и стали серьезнее, мог только представить, как писклявый голос глупого деревенского ребенка постепенно утрачивал звонкость — но не мог убедиться в этом. Впрочем, дел у него помимо рабчонка было много, потому с утра он любил момент единения с рисовым полем, прежде чем вспомнить о делах этой провинции. — Молодой господин, - послышалось за дверью, когда после пары стуков с ленивого дозволения Куникудзуши зашел в покои Осаэ, - Доброе утро. Как вам спалось? — Как обычно, - со вздохом отстранился от балкона он, зевнув и выйдя навстречу своему слуге, - Я говорил, здешние деревенщины не знают ничего о лекарствах. От снадобья той старухи сны только беспокойнее. — Был бы рад разделить об этом беседу, но новости неотложные. Вы знали, что ваша мать сегодня пребудет сюда? — Что? - выронил с лица беззаботное спокойствие Куникудзуши, вдруг застыв и прокатив по горлу ком, - К-как… откуда тебе известно? — К нам прибыл один из слуг с этим известием только что, ее стоит ожидать совсем скоро. — П-помоги мне одеться, - взволновавшись, приказал резким тоном Куникудзуши, встав у зеркала и оглядев себя, - Глупость… Он провел пальцами по своему бледному лицу, огладил длинные волосы, от затылка протягивающиеся до самой талии, увидел, как исказило беспокойство его лицо и вспылил, отведя взгляд. Зачем она приехала? Не отвечала ни на одно письмо, не являлась целых пять лет, и тут вдруг «ожидать совсем скоро». Да кто вообще сказал, что он ее впустит сюда? Куникудзуши спрятал свое лицо в ладонях, глубоко вздохнув. У него будет время до вечера, наверняка ей нужно будет отдохнуть с дороги. Осаэ одевал молодого господина, словно чувствуя, какие переживания терзают его сердце. Ему всегда было до безумия жаль этого оставленного всеми мальчика, но он никогда не смел проявить этой жалости открыто, хотя полагал, что Куникудзуши хочется той ласки, которой он был лишен всю жизнь. Он просто слуга, пусть и самый близкий, пусть и прошедший с молодым господином самые гадкие годы пребывания в затхлой провинции, отвлекая его от печали заказанными книгами и на протяжении всех этих лет ища средство, которое помогло бы ему не тревожиться ночами. С уст Осаэ сходит вздох, он отпускает молодого господина. — Я… ах, как глупо, - возмущался Куникудзуши, кусая губы, - Как глупо с её стороны, явиться без приглашения спустя столько лет. Да мне нет дела до неё, разве она мне мать? Даже почившая век назад кормилица мне ближе. Осаэ молчал, не смея поддержать такую оскорбительную беседу, но слушая с полным вниманием. Куникудзуши уселся за стол, взмахнув руками. — Вспомнила, видать, что у неё есть сын. Все равно, что цыганка, пытаясь похитить и съесть, будет рассказывать, что она мне настоящая мать. Даже ей я поверю больше. Куникудзуши болтал уязвленно, злобно. Он взял в руки кисть и прикусил её кончик. Его взгляд снова отправился к зеркалу, вдруг расплавившись. Они с матерью — одно лицо. Так всегда все говорили. — Оставь меня, Осаэ, я не буду есть. Осаэ глубоко и учтиво поклонился, взглядывая на Куникудзуши, тоскливо опустившего голову, и со вздохом покидая комнату. Куникудзуши, отгоняя мысли о матери, словно мух, решил разобраться с письмами начальников полей, изучая результативность использования новых инструментов, прогнозы урожая и общую оценку, состояния риса. Император обещал, что Куникудзуши будет смотреть за тем, как растет рис до конца своих дней. Ему даже начинает нравиться это наказание. Ему нравится видеть, что «внедрение новых инструментов для сборки урожая показало поднятие производительности труда на тридцать процентов по сравнению с отчетностью прошлого периода». Это помогает Куникудзуши не сойти с ума. Засыпая за рабочим столом, Куникудзуши слышит распахнувшиеся тяжелые двери. Он открывает глаза и слышит приближающиеся шаги. Мысли обуревает туман сомнений, и все же, слегка нахмурив брови, Куникудзуши закрывает глаза и притворяется спящим, отгоняя вошедшего уведомить о приезде матери Осаэ. Плевать он хотел на эти церемонии приветствия и оказание почестей женщине просто за то, что она исторгла его из своего тела восемнадцать лет назад. Он все равно теперь никто, и ему не нужно придерживаться надуманных идиотических ритуалов, чтобы заслужить чье-то уважение. Сонливость как рукой сняло. Куникудзуши пережидает время и отправляется вниз заниматься кэндо. Не хочется думать обо всем этом. Он взмахивает мечом, и отгоняет от себя воспоминания дворцовых слуг, переносящих материнские вещи и смотрящих на Куникудзуши гадко. Его тело наполняется живительным кислородом, глаза прикрыты, мысли свободны. Кэндо — одно из немногих, что Куникудзуши сохранил для себя из привычных будней при дворце. Ему нравится эта строгость связи не столько тела, сколько души с мечом, который он держит. Глубокий вздох, взмах, выдох - это позволяет Куникудзуши ощутить себя глубже, понять себя, через тело передать то, что чувствует душа. За кэндо он может провести несколько часов без перерыва. Это для него так же естественно, как сон и еда. Эта строгая и почти голая комната, свет в которую просачивается только через накрывшую окно бумагу, наполненная необычным для времени года холодом и пустотой, делает его целым. Воссоединяет с утраченным достоинством. Делает взрослее. Минуло несколько часов с начала тренировки. Вдох, и едва руки успевают стиснуть рукоять покрепче, как дверь отодвигается. Куникудзуши по одной манере ходьбы понимает, кто нарушил его покой. Он останавливается, убирает меч в ножны и вешает его на стену. Комнату заполнило напряженное молчание. — Как я и думала, деревня лишь усугубит твое неискоренимое хамство, - холодно сказала Эи, проследовав в комнату и оглядев её обнаженные стены, - Ты предпочитаешь разглядывать уродливые стены приветствию матери, которая лично навестила тебя. — Предпочитаю ослушиваться правил, - ответил Куникудзуши, разворачиваясь и кривя губы в усмешке, - Понимаю ваше неодобрение. Неумение проявить хамство даже побудило вас забыть о моем существовании, это достойно похвалы. Эи усмехнулась, слегка подбросив плечи. В тусклом свете пустой комнаты ещё можно было рассмотреть её великолепно исполненное кимоно: лепестки сакуры, подброшенные ветром, великолепные и изящные лепестки, как и сама она. Волосы в толстой косе, благородное лицо, полное самодовольства, сладость и свежесть столичных духов. Она тоже оглядела с ног до головы своего сына, после чего мягко развернулась к выходу. — Разговор не соответствует обстановке, - сказала она и, не дожидаясь сына, отправилась прочь, - Следуй за мной, я приказала подать ужин. Куникудзуши вряд ли вспомнит, когда мать лично приглашала его разделить трапезу. Видимо, повод особенный, раз она так спокойно переносит его злословие. Он следует за ней. Не может не последовать. С её появлением атмосфера в резиденции изменилась почти мгновенно. Поднялась невиданная суета, с кухни понесло ароматами морепродуктов, служанка усердно убирала стол, где должен состояться ужин, и, увидев вошедших, боязливо поклонилась и удалилась. Куникудзуши даже не заметил этого, хмуро пересчитывая доски под ногами в задумчивости и небольшом смятении. Они сели за стол, куда торопливо начали подавать еду. — Ты исхудал, Куникудзуши, - сказала Эи, присев на колени перед столом, - Похоже, мои опасения по дороге оправдались: люди здесь и правда питаются только рисом, который выращивают. — Не буду отрицать. Судьба этих людей гораздо незавиднее, чем у тех слуг, живущих в тепле и достатке, из-за которых меня вышвырнули из дворца. — Хм, - усмехнулась Эи, пристав к еде, - Вижу, у тебя накопилось много претензий. Знай только, что я приехала сюда не выслушивать стенания одинокого изгнанника. Ты уже достаточно опозорился. — В чем же мой позор? Я свободен от бремени напускного благочестия, могу есть руками и бренно выражаться, - ответил Куникудзуши, разжевывая суши, - Мне никто и слова не скажет. — Тебе пора забыть об этом вновь, Куникудзуши. Я бы написала в письме, если бы могла, но неосторожность может стоить очень дорого, - сказала Эи, вдруг перейдя к делу, - Фуягава, твой старший брат, скончался. Кто-то отравил его, месяц борьбы за его жизнь только продлил мучения бедного юноши. — И какое мне дело до него? - спросил Куникудзуши, не сразу вернувшись в свое естественное состояние и прежде речи прокатив ком по горлу, - На что мне эти дворцовые интриги? — Опомнись, Куникудзуши, - повысила голос Эи, но скоро пришла в себя и схватила за руку сына, - Ты теперь второй по старшинству сын. Забудь про рис и представь, как изменится твоя жизнь, заслужи ты помилование Императора. Случись что с Юдзуру — вся власть, вся история и наследие государства, все его богатства перейдут тебе. Я сделаю все, что смогу, чтобы подтолкнуть твоего отца к мысли об этом. Куникудзуши завис. Его рука под холодным прикосновением матери вздрогнула, и в голове закружился рой. Власть. Богатство. Он стер эти слова из своих мыслей, упиваясь жалкой провинцией, которой ему подставили под нос, радуясь результативности нового оборудования для сбора урожая, как дурак, пока вдали отсюда что-то пробивало ему путь к тому, чего жаждет каждый живущий на свете человек. Те тринадцать лет, что он жил при дворе, его жалкое подражание тем, кто по-настоящему является наследником, и в то же время слишком много влияния для того, чтобы быть чиновником или губернатором какого-то города, как младшие… те тринадцать лет, что он был «ни рыбой ни мясом» — все может стать иначе. Куникудзуши проглатывает ком в горле и встает из-за стола. — Это все не имеет никакого значения. Я нанес Императору слишком большое оскорбление, надеясь, что меня казнят. Он и так был снисходителен ко мне, каких ещё притязаний вы ждете? - спросил он слегка возмущенно, схватившись за голову, - Сколько ещё лет мне жить в тени Юдзуру, надеясь, что он когда-нибудь умрет? Сколько плясать под дудку отца, приказавшего высечь меня, как какую-то блудницу? — Куникудзуши, сядь. Что значат твои притязания, когда есть право и возможность быть выше всей этой черни? Если для тебя деревенская вонь и вездесущий рис важнее трона, для которого ты был рожден — я не собираюсь тебя отговаривать. — Я не был рожден для чертового трона! - вскричал Куникудзуши, истратив терпение, - Я был рожден в надежде, что однажды все во дворце передóхнут и освободят мне избитое место «вождя», а те пару лет, что я там просижу до тех пор, пока меня не вытравят, вы будете упиваться богатством и влиянием! Мне плевать! Плевать на всю эту гадость! Куникудзуши опустил голову, едва дыша оттого, сколько энергии истратил на крик. Эи мягко приподнялась и обняла отвергнувшегося от неё сына. Ее взгляд холоден, руки едва касаются задрожавшего тела, но Куникудзуши не может разорвать этих расчетливых объятий. Он не может преодолеть свое бренное начало, свое «неискоренимое хамство», потому что лишь оно защищает его от этой отвратительной судьбы. — Подумай, Куникудзуши, - сказала Эи, выпустив сына, - Не терзай себя ожиданиями, если не хочешь, но знай: я сделаю всё, лишь бы ты не сгнил здесь, радуясь своему позору и невежеству. Ты все еще мой сын. Куникудзуши не обернулся на этот обманчивый зов. Он сжал руки и покинул покои, преодолев просторный дом и оказавшись на улице, где уже расстелил по небу темные краски знойный вечер. Его мысли сохраняли тревожное молчание, словно не зная, с чего начать, и ноги сами привели к ближайшему святилищу, небольшому синто, на странно знакомый голос. Вокруг абсолютно пусто, в этот вечер ничья душа кроме юноши, робко склонившегося над алтарем, не искала молитвы и спасения, даже душа Куникудзуши, ценящего это место за обыкновенное спокойствие и возможность уединиться. Забыв обо всем, он проходит внутрь, оглаживая высокие деревянные столбы, прочесывая нежными пальцами покрытые мхом каменные приземистые фонари на протяженных заборах и слыша слова чьей-то несвязной молитвы. — Это подарок моей мамы, пожалуйста, пусть мы никогда с ним не расстанемся. Он хранит в себе мое начало, здорово ведь? Куникудзуши прислушался и выглянул из-за стены, заметив у молебного алтаря склонившегося Кадзуху, увлеченно протягивавшего хлам под своими ногами на вытянутых ладонях. — Я боюсь радоваться так сильно, ведь скоро зима… тетушка говорила, все боги уберегли меня от смерти, когда я был младше, ведь деревенские дети гибнут, как мухи. Кадзуха умолк, едва слышным эхо раздались его тихие откровения. Он вздохнул, и молчал ещё с минуту, задумавшись о чем-то. Куникудзуши сполз по стене, за которой прятался, и покорно ждал продолжения, не издавая не звука, вдруг удивляясь услышанному. — Полно лжи, совсем о другом мои мысли. Мне не с кем поделиться своей злостью, как же это несправедливо, - уязвленно и в то же время возмущенно простонал Кадзуха, - Я не могу поверить, что остальные позволяют себе распускать эти грязные слухи о молодом господине… — О чем же? - не удержавшись, наклонился над Кадзухой подслушавший, растянув по лицу усмешку. — М-молодой господин?! - развернулся, покрывшись краской, Кадзуха, сразу спрятав в руках протянутый к алтарю амулет и растерявшись, - Я… ни о чем, в смысле, простите, я не должен здесь находиться. Кадзуха поклонился, спрятав за заслонившими лицо волосами ту помесь удивления и волнения. Он не мог поверить, что находится так близко к молодому господину, что видит то, насколько изменилось и расцвело зрелостью его лицо. — Не бойся, все в порядке, - сказал Куникудзуши, взглянув на алтарь, где лежала горсть риса в качестве подношения, и улыбаясь, - Ты сетовал на мою честь, я не имею права прогонять тебя. Кадзуха поднимает в нерешительности голову, но не может смотреть Куникудзуши в глаза. Он не знает, что говорить, сминает за спиной дрожащие пальцы, а Куникудзуши упивается этим зрелищем, этой неоспоримой значимостью и любовью к нему. — Расскажи о какой болтовне ты упоминал. — Это не стоит вашего внимания, - Кадзуха, распереживавшись, лишь со второго раза попал трясущимися пальцами по пряди волос, убирая ее назад. — Почему же? - нависнув над Кадзухой и стеснив его, спросил Куникудзуши. — Это ужасная ложь! Куникудзуши даже удивился этой непокорности. Он не привык повторять дважды, и все же мальчишка упорно не говорил, что за слухи уловил своими юркими ушами. Куникудзуши хмыкнул, остранившись и постояв недолго в своих мыслях, но следом снова взглянув в эти глаза, полные мятежа и неравнодушия. — Может и не ложь. Я сделал много дурного за свою жизнь. — Но вы… так благородно отреклись от престола, избрав вместо славы помощь простой деревне, - ответил Кадзуха робко, покраснев и опустив голову, - Ваше появление все изменило. Многие верят, что в будущем всё станет ещё лучше, только неблагодарные шепчутся. Куникудзуши замер, сдержав ухмылку, легкий порыв вечернего ветра подбрасывает длинные темные волосы. Неужели действительно можно быть таким дурным и наивным, верить в этот бред? Куникудзуши, жестокий и жалкий, ни за что сделался в глазах этого мальчика героем добрых нравов, и это бесит, но в то же время… так приятно думать, что ты можешь выглядеть подобным образом в чьих-то глазах. Губы, вздрогнувшие в желании развеять чужое сомнение, снова сомкнулись, и Куникудзуши самодовольно ухмыльнулся, выпрямившись и горделиво задрав голову. — Мне не нужны слова похвалы, - отрезал он, взглянув снова на Кадзуху, готового, кажется, разверзнуть небеса от скопившегося внутри восхищения, - Неужели ни разу ты не усомнился в моем благородстве? — Ни разу, - сиюминутно ответил Кадзуха и схватился за подол наряда, прижав его к губам так страстно, - Я бы и не посмел… — Оставь свое раболепие, - сказал ласково и удовлетворенно Куникудзуши, зацепив своими нежными пальцами острый подбородок, вознеся до своих глаз юное лицо крестьянина, - Поднимись. Скажи мне свое имя. Сердце Кадзухи забилось так быстро, казалось, с секунды на секунду оно выпрыгнет из груди. Он поднялся на ноги, не чувствуя земли под ногами, взглянул на Куникудзуши, отскочил от него взглядом, только слегка, едва заметно приподняв руки и вытянув пальцы на них, мечтая воспрепятствовать этому прикосновению к своему лицу и в то же время не имея ни малейшего желания прерывать этот контакт. — Кадзуха, - выпалил он, через силу удерживая свой взгляд на лиловых глазах. — И правда, - ответил Куникудзуши, словно убедив себя в том, что более идеального имени для этого юноши нет и не может быть, - Мы ещё увидимся, Кадзуха. С этими словами он выпустил лицо из своей руки и задержал взгляд на Кадзухе, запечатлевая его лицо в этот момент, его свежий и восхищенный взгляд, зажженный миражом и ещё не омраченный горестью правды об этом мире. Он его и не видел. Видел один рис и поруху. Куникудзуши, может, тоже не хотел бы видеть… такие ли они разные?