Личный дневник Борзой. Проклятье Солнца.

Я потеряла счет времени. Здесь, внизу, его просто не существует - только гулкая тишина подземелий, только запах сырости, проступающий сквозь камень, только собственное дыхание, слишком громкое в этой давящей темноте. Глаза мои завязаны тряпкой, пропитанной чем-то настолько кислым и мерзким, что желудок сводит судорогой даже сейчас, спустя часы - или минуты? - ожидания. Тухлые крысы. Этот запах въелся в ткань настолько глубоко, что, кажется, просочился сквозь поры, оседая где-то внутри, смешиваясь с кровью. Я помню их вкус. Мы все здесь помним вкус крыс. Тело онемело. Сначала было больно - веревки впивались в запястья, в лодыжки, пережимали суставы так, что пальцы немели и гудели. Теперь боли нет. Теперь только тяжесть, словно меня набили камнями и бросили здесь гнить. Я даже не знаю, сижу я или лежу - просто существую в этом коконе из темноты и вони, пока сознание то проваливается в мутную дремоту, то выныривает обратно, чтобы зафиксировать очередной звук: капля воды где-то далеко, шорох крысиных лапок, собственное сердцебиение. А потом - скрип. Дверь. Деревянная, старая, с петлями, которые никогда не смазывали. Я узнаю этот звук из сотни других. Он всегда предвещает одно. Шаги. Легкие, почти неслышные, но я научилась их различать за семнадцать лет, прожитых здесь. Альбиония никогда не ходит, как обычные собаки - она скользит, крадется, словно тень, которая забыла, к кому принадлежит. Запах появляется раньше, чем она подходит вплотную. Плесень, старая кровь, гниющие зубы - смесь, от которой мой желудок сжимается еще до того, как разум успевает осознать опасность. Я чую ее за несколько шагов, и каждый раз тело покрывается ледяной коркой ужаса. Холодное прикосновение к затылку. Металл. Я дергаюсь, насколько позволяют веревки, но лезвие уже скользит вверх, разрезая ткань. Тряпка падает куда-то вниз, и я жмурюсь от тусклого света факелов, бьющего в глаза. Она стоит прямо перед мной. В руке у нее нож. Не тот тупой обрубок, которым мы режем крыс на кухне - настоящий, длинный, с лезвием, отполированным до зеркального блеска. В свете огня оно кажется живым, пульсирующим, готовым впиться в плоть. У меня темнеет в глазах. Альбионии не нужно оружие. Я знаю это лучше, чем кто-либо в этом проклятом культе. Ее когти - вот ее орудие, и я помню каждый из них, каждый дюйм, который они оставили на моей спине. Спина до сих пор не зажила - рваные раны покрываются коркой, трескаются, когда я делаю резкое движение, и сочатся сукровицей. Но нож... Нож - это совсем другое. Это не ритуал, не "очищение". Это приговор. Она наклоняется ко мне, и длинные спутанные волосы падают на морду, скрывая глаза. Я вижу только рот - кривую линию, растянутую в подобии улыбки, и зубы. Желтые, ржавые, острые, как у старой собаки, которая уже не может охотиться и грызет падаль. От этого зрелища меня прошибает дрожь - крупная, болезненная, от позвоночника до кончиков пальцев. Я представляю, как эти зубы смыкаются на моем теле, перекусывают кости, и меня выворачивает наизнанку от омерзения. — Сегодня особый день, дитя. Ее голос - сиплый шепот, пробирающий до костей. Лапа ложится на мою морду, и когти впиваются в щеки - не сильно, только чтобы зафиксировать, чтобы я не могла отвернуться. От нее пахнет смертью. Так пахнут углы пещеры, куда сбрасывают тела. Так пахнут кувшины с кровью, которые мы пьем по праздникам. Внутри меня все сжимается в тугой, болезненный узел. Нож поднимается, поблескивая в свете факелов. И только сейчас, краем глаза, я замечаю их - всех остальных. Они стоят вдоль стен, молчаливые, неподвижные, словно каменные изваяния. Их морды скрыты в тени, но я чувствую их взгляды. Жадные, голодные, благоговейные. Они смотрят на меня так, будто я уже мертва. Будто я не просто собака - не живое существо, а сосуд. Пустой кувшин, который скоро наполнят кровью и поставят в угол дожидаться своего часа. --- Я родилась здесь. Мать говорила, что в первую же минуту, когда меня вытащили на свет, все увидели пятно на моей спине - рыжеватое, неровное, похожее на звезду или на язык пламени. Кто-то взвыл: "Щенок солнца!". И с этого момента моя судьба была решена. Ошейник надели в первый же день. Янтарный, теплый на ощупь, с прожилками, напоминающими солнечные лучи. Тогда он был велик - болтался на тонкой шее, сползал на плечи. Мать сказала, что я вырасту в него, что солнце само сожмется вокруг моей шеи, когда придет время. Я выросла. И ошейник сжался. Теперь он давит постоянно. Каждый вдох - усилие, каждое глотание - боль. Янтарь впился в кожу, оставив глубокую борозду, которая никогда не заживает. Иногда мне кажется, что он пульсирует в такт сердцу - или это сердце бьется в такт ему? Мать. Альбиония. Она заставила называть себя так с первых моих осознанных слов. "Матушка", "мать" - я повторяла эти слова, глядя в ее пустые глаза, и никогда не чувствовала ничего, кроме страха. Она не грела, не защищала, не любила. Она брала. Всегда. Каждый раз, когда ее лапы касались меня, они оставляли следы - синяки, ссадины, глубокие царапины от когтей. Отношения? У нас не было отношений. Была только власть и подчинение. Истязатель и жертва. Мать и дочь - только в самом извращенном смысле, какой только можно представить. Ритуалы начались, когда мне исполнилось две недели. Не такие частые, как сейчас, но достаточно регулярные, чтобы я успела возненавидеть запах ладана и вид алтаря раньше, чем научилась говорить. Меня клали на камень. Холодный, шершавый, пахнущий столетиями крови. Кто-то держал лапы, кто-то держал ноги, а Альбиония выводила узоры на моей спине. Не кистью - пальцем, окунутым в кровь. Я не знала тогда, чья это кровь. Теперь знаю. Кувшины. Они стоят в дальнем углу пещеры, куда никто не ходит без нужды. Глиняные, темные, запечатанные воском. В них - жизнь. Вернее, то, что от нее остается, когда тело выжимают досуха. Мать говорит, что кровь - это мост. Что, выпивая ее, мы отправляем умерших к солнцу, помогаем им пройти путь, который они не могут пройти сами. Я пила эту кровь. Много раз. Горькую, соленую, с привкусом металла и чего-то еще - может быть, страха, который чувствует собака в последнюю минуту. Каждый глоток отдавался в горле спазмом, каждый раз меня выворачивало наизнанку, но я пила. Потому что если не пьешь - значит, не веришь. А если не веришь - значит, ты пустой сосуд, который можно выбросить. И каждый раз, когда темная жидкость текла по горлу, я думала: однажды так выпьют и меня. Однажды мое тело бросят в угол, как пустую оболочку, как ненужную тряпку, а кровь сольют в кувшин и запечатают воском. И кто-то другой, такой же перепуганный щенок, будет пить меня, захлебываясь слезами и отвращением. Я стану мостом для чужой души. А моя душа - будет ли она вообще? --- Лезвие коснулось пасти. Холод обжег сильнее огня. Я дернулась, пытаясь отстраниться, но когти впились глубже, раздирая кожу, и теплая кровь потекла по морде, смешиваясь с той, что уже капала с подбородка. — Не дергайся, дитя, - прошипела Альбиония, и в ее голосе послышалось что-то похожее на обиду. - Я делаю тебя красивой. Красивой. Она режет мою пасть, чтобы сделать меня красивой. Я хотела закричать, завыть, позвать кого-то, но горло сдавило спазмом, и из груди вырвался только жалкий скулеж - мышиный, крысиный, недостойный даже пса. Альбиония нажала сильнее, зажимая мне пасть, и я захлебнулась собственным воем. Нож двигался медленно. Ювелирно. Она вела лезвие от уголка пасти вверх, рассекая кожу, мышцы, и я чувствовала каждый миллиметр этого разреза, каждое движение стали, разрывающей мою плоть. Боль была такой острой, такой чистой, что мир вокруг померк, съежился до одной точки - до этого лезвия, до этой раны, до вкуса крови, заливающей рот. Меня вырвало. Желчью, потому что есть было нечего. Кислая горечь смешалась с кровью, потекла по подбородку, заливая грудь, и от этого стало еще хуже, еще унизительнее, еще больнее. А Альбиония продолжала резать. Она выводила улыбку. Мою новую, "красивую" улыбку, которая будет напоминать всем о солнце - о том самом, что жжет немилосердно, оставляет ожоги и шрамы. О солнце, которое не греет, а убивает. Я дернулась. Не специально - тело само среагировало, когда нож прошел слишком близко к глазу, задел что-то важное, и боль вспыхнула с новой силой. Рывок вышел резким, неожиданным даже для меня, и лезвие соскользнуло - вбок, вниз, оставляя глубокий, рваный порез там, где должна была быть ровная линия. Альбиония замерла. Ее глаза расширились. Впервые за всю мою жизнь я увидела на ее морде не равнодушие, не жестокость, не сытое удовлетворение - удивление. Чистое, почти детское, словно она не ожидала, что жертва может шевелиться, может портить ее работу. Нож выпал из ослабевших пальцев. Звук удара металла о камень прозвучал в тишине громче взрыва. Все вздрогнули - и я, и они, и даже Альбиония, которая стояла надо мной, глядя на свои пустые лапы так, будто никогда их раньше не видела. Кровь заливала морду, капала на пол, смешиваясь с желчью и грязью. Я смотрела на нее сквозь красную пелену и почему-то думала только об одном: Кувшин. Меня все-таки зальют в кувшин. Но страха почему-то не было. Была только пустота - такая же холодная и бесконечная, как эти коридоры, пропахшие кровью.