Высший свет

      Экран включается. В кадре – не квартира Джазари, не Синклер Хаус, а крыша какого-то здания. Вид на кампус CAU внизу, огни города Рейвеншейд мерцают вдалеке. Ночь. Ветер слегка шевелит волосы Джазари. Он сидит, прислонившись спиной к какой-то вентиляционной шахте, и курит. Рядом стоит жестяная банка с газировкой. Камера дрожит – видимо, держит её в одной руке.       Джазари выдыхает дым в сторону, чтобы не попал в объектив.       – Итак. Я обещал себе честность в этом дневнике. Значит, буду честным. Сегодня не было персиков. Не было вечеринок. Не было интриг. Сегодня была только Келси.       Он замолкает, затягивается снова. Видно, что он нервничает – пальцы слегка дрожат, но голос звучит ровно.       – Мы не планировали встречаться. Она должна была быть на той самой «Малой ночной сходке» у Скарлетт. Я должен был сидеть дома и рисовать эскизы для пересдачи. Но в десять вечера мне пришло сообщение: «Ты где?».       Я ответил: «Дома. А ты должна быть в аду у Скарлетт».       Она: «Я сбежала. Там скучно. Тай играет на гитаре уже два часа, и если я ещё раз услышу Wonderwall, я кого-нибудь укушу. Серьёзно».       Я: «И?»       Она: «И я хочу нормального кофе. Не той бурды с сиропом, которую они называют латте. Нормального. Сделаешь?»       Джазари усмехается, тушит сигарету о банку и убирает окурок в карман – странная привычка, но видно, что он не мусорит там, где сидит.       – Кофейня, где я работаю, уже закрыта. Но у меня есть ключи, а там есть кофемашина. Поэтому через полчаса мы сидели на крыше моей квартиры (тут есть чёрный ход наверх, виды отличные, не думайте, что я взломал какие-то двери, ха-ха) с двумя стаканами кофе. Она грела руки – опять этот её ритуал, будто она живая, будто ей нужно тепло – и молчала.       Вставка: «Часть 1. Побудь в моих ботинках».       – Я спросил, что случилось на самом деле. Почему она сбежала. И она сказала то, от чего у меня внутри всё перевернулось.       Джазари откашливается, явно собирается изображать Келси, но на этот раз без наигранности, серьёзно.       Голос Джазари, тихий, без привычной бравады.       – «Там все такие... правильные. У Скарлетт платье от кутюр, у Саши голос звучит так, что парни падают штабелями, а я сижу и думаю: они видят меня или мою попытку быть ими? Я жую пирожное – настоящее, человеческое, с кремом, которое Тай притащил для прикола – и понимаю, что не чувствую вкуса. Вообще. Ни грамма. Я его жую, улыбаюсь, а внутри пустота. А ты... ты пахнешь корицей и жизнью. И когда я пью твою кровь, я чувствую всё. Остро, до дрожи. Это нечестно. Ты существуешь, а я нет».       Джазари смотрит в камеру, сглатывая.       – Она сказала это и уставилась в свой кофе. А я вдруг понял, что она сейчас сделала. Она примерила мои ботинки. Представила, каково это – быть живым, чувствовать вкус еды, не зависеть от голода. И ей стало больно.       Пауза. Джазари смотрит вниз, на огни города.       – Знаете, есть дурацкий совет для писателей: «Хочешь описать голод – посмотри на вкусное пирожное и не ешь его». Вот она смотрела на мою жизнь, как на то самое пирожное. И не могла её съесть. Потому что она уже мёртвая внутри.       Вставка: «Часть 2. Кожа к коже».       – Я не знал, что делать. Просто протянул руку и коснулся её щеки. Холодная. Всегда холодная.       Она дёрнулась сначала, будто хотела отстраниться… Привычка, наверное, не подпускать никого слишком близко. А потом... потом она просто прижалась щекой к моей ладони и закрыла глаза.       Голос Джазари стал очень тихим.       – «Ты единственный, кто не хочет от меня ничего, кроме меня. Даже кровь... ты даёшь, а не берёшь. Это странно. Я не привыкла».       Джазари смотрит в камеру, голос срывается.       – Я сказал: «Может, потому что я не хищник? Может, потому что я просто человек, который любит смотреть, как ты спишь, и рисовать тебя и твою вампаэстетику?»       Она открыла глаза. Красные, как вишня, которую она так любит в своих духах. И в них не было ни капли той высокомерной стервы, которую она показывает миру.       – «Поцелуй меня. Только... аккуратно. Я не хочу тебя укусить. Сегодня я хочу просто... быть».       Джазари замолкает. Долгая пауза. Он смотрит прямо в камеру, но видно, что видит он совсем другое – ту сцену на крыше.       – И я поцеловал. Медленно. Осторожно. Её губы холодные, мягкие, пахнут вишней и чем-то ещё – тем самым вампирским холодком, от которого мурашки. Она не дышит, конечно, но я чувствовал, как её пальцы впиваются в мои плечи, как она дрожит – от напряжения, от желания, от того, что приходится сдерживать себя.       Это было странно. Целовать ту, кто сильнее тебя, кто может убить одним движением. Но она сжималась в моих руках, будто я… Будто я её единственная защита от мира, который требует от неё быть идеальной.       Вставка: «Часть 3. Клыки и нежность».       – А потом она всё-таки укусила. Не специально. Я сам потянулся, провёл губами по её шее, и она... сорвалась. Всего на секунду. Клыки вошли в кожу – быстро, чисто, почти без боли. Я даже не сразу понял, а когда понял – было уже поздно. Да и хорошо.       Он трогает шею, на которой под воротником фланели виднеется свежий след – два маленьких прокола.       – Это не больно. Совсем. Это как... как будто из тебя вытягивают не кровь, а всю дурь, весь страх, всё дерьмо, что накопилось внутри. И остаётся только она и я. И её глаза, которые светятся в темноте, как угли.       Она отстранилась сама. Через пару секунд. Испугалась, что не остановится. Сидела, смотрела на кровь на моей шее, и вдруг расплакалась. По-настоящему. Вампиры плачут, прикиньте? И слёзы у них прозрачные, как вода.       – «Прости. Прости. Я не хотела. Я не должна.» – Голос Джазари стал сдавленным. – «Ты... ты слишком вкусный. Ты слишком настоящий. Я испорчу тебя. Я всех порчу».       Джазари опускает взгляд в камеру, с мокрыми глазами.       – Я держал её и гладил по спине, пока она не успокоилась. А потом она уснула. Прямо там, на крыше, положив голову мне на колени. Спит и выглядит как обычная девчонка, уставшая от жизни. Только сердце не бьётся. И я сижу, слушаю тишину вместо сердцебиения, и думаю: вот она, любовь. Любовь к той, кто мёртв внутри, но жива для меня.       Он смотрит на горизонт, где начинают светлеть облака – скоро рассвет.       – Через час ей нужно будет уйти. Спрятаться от солнца в своей комнате. А мне – идти на пересдачу. И делать вид, что ничего не было. Что мы просто знакомые. Что на её шее нет засоса, который я там оставил, пока она спала.       Джазари неловко улыбается, устало и нежно.       – Я оставил ей записку в кармане куртки. Там нарисована летучая мышь, которая ест персик, и подпись: «Ты существуешь. Я тебя вижу».       Он выключает камеру. Последний кадр – его рука тянется к пачке сигарет, но замирает. Он убирает их обратно в карман.       Джазари шепчет, уже вне записи:       – Не сегодня. Сегодня я хочу помнить вкус её губ, а не дыма.       Тишина. Слышен только ветер и далёкий вой собаки. Или оборотня? – внизу.       Экран гаснет.