my dear muse

Лучи раннего солнца пробиваются сквозь окно просторной мастерской, растекаясь по полу оранжевыми пятнами. Арсений ведет взглядом по светлому помещению, будто видит его впервые. Старая палитра, видавшая многое, краски и кисти, разложенные почти везде, мольберты разной степени новизны. Время совсем раннее, вся Мерландия еще спит. Арсений не спит. Бессонница — нередкая проблема творческих людей. Руки подрагивают, а в голове разливается противная боль, последствия малых часов сна. Попов привык игнорировать их, ведь иначе, что? Не рисовать? Лежать в кровати и жалеть себя? Да ладно, его вполне устраивает его состояние. Зачем идти к какому-то там мозгоправу, если он без этих всех лечений такой загадочный, днями-ночами не спит, рисует и так драматично страдает. Можно подумать, что проблема заворачиваться в такую привлекательную обертку, дабы скрыть невозможность решить ее. Вовсе нет, Арсений — один из лучших художников королевства, денег у него достаточно, чтобы записаться к нормальному врачу, да вот мозгов недостаточно, чтобы догадаться, что врач нужен. Родители с детства его учили, что всё это не по-мужски. В список немужского входили многие унисексуальные вещи, и сам Попов это понимал, шел родителям наперекор, но где-то сломать его всё же удалось. Арсений ставит холст на мольберт и принимается рисовать, сам не понимая, что именно он рисует. Звонок в дверь, сопровождаемый криком «Арсений, ты жив вообще?», будто выдергивает его из-под толщи воды. Антон. Вечно обеспокоенный проблемным художником. Познакомился он с Шастуном на каком-то светском мероприятии. Вечно улыбающийся переводчик, постоянно занятой человек. Он опять выкроил время для Арсения, пришел к нему ни свет, ни заря. И ради чего? Антон прекрасен, Антон неповторим, Антон, как бы стыдно Арсению не было, его муза. Арсений подрывается и идет открывать дверь. В глазах темнеет, а внутри головы опять разливается волна боли, но это всё абсолютно неважно, ведь Антон пришел. — Прости! Я иду! — Попов радуется, как ребенок. Он правда старается как можно быстрее преодолеть путь от мастерской до входной двери, почти вылетает в коридор, как силы заканчиваются, и он плетется до входа, пытаясь скорее отдышаться. — Привет… проходи. — Арсений расплывается в солнечной улыбке, ловя взгляд внимательных зеленых глаз. Выглядит он плохо. Красные глаза, еще сильнее дрожащие руки, синяки под глазами и бледная кожа. — Арсений, здравствуй. Я очень рад тебя видеть! — Антон одаривает его улыбкой в ответ, но настороженный взгляд всё же выдает его. — Как спалось? — Можно подумать, что дежурный вопрос, но они оба понимают его почву. Арсений опускает в пол глаза и молчит. Антон слишком прямолинеен. И, как оказалось, слишком обеспокоен его состоянием. — Антон, давай не об этом сейчас, пожалуйста, — Арсений уже мысленно готовится к продолжению допроса, но Антон правда какой-то волшебный, поэтому… — Хорошо, пошли. — Антон идет за Арсением по коридору, рассматривая его. Худое телосложение, бледная кожа, висящий на костлявых плечах свитер. Размышления Шастуна прерываются в момент, когда Арсений открывает дверь в мастерскую без помощи рук. Значит улучшения есть, магия возвращается. — Давно? — Антон правда рад, так рад, что из подходящих слов находит только это удивленное «давно». — Пару дней назад заметил. Да она, по сути, и не исчезала. Просто сил много отнимала, вот я и не колдовал. А недавно случайно кисть с подоконника схватил, сидя в другом конце мастерской. Случайно. Очень удивился, так это легко вышло… — Арсений говорит немного сбивчиво, но на его лице сияет легкая улыбка и голос становится более бодрым. — Я рад, очень, — Антон проходит в мастерскую и рассматривает свежую картину, которая, судя по всему, не совсем закончена. Зеленый лес цвета… его собственных глаз? Да ну нет, не может быть. Арсений быстро уносит этот холст и выглядит по правде удивленно, будто он сам впервые видит эту картину. Да ладно, он реально не контролировал то, что рисует. И был явно несказанно удивлен подбору цветов. Попов думает, что Антону теперь точно всё стало понятно, но отбрасывает эти мысли, полагая, что нужно быть совсем самовлюбленным обладателем синдрома главного героя, чтобы связать цвет леса на картине со своими глазами. Да вот только лес и есть цвета глаз Антона. Упс. Антон в этот момент падает на диван в в углу комнаты, продолжая следить за Поповым глазами. — На следующей неделе приезжает какая-то делегация, вроде из Корцланда. Немного не понял, что им у нас понадобилось, но меня лично к королеве вызвали. — Шастун говорит об этом так буднично, что можно поверить в то, что это всё вовсе несложно и неважно. — Могли бы найти кого-то, кто с ними на корцийском будет говорить, но нет же, меня отправили. — А ты не говоришь на корцийском? — Арсений вспоминает какой-то разговор с Антоном о том, что он взялся и за этот язык, хотя и так говорит на шести. — Говорю, конечно, но пока что не так, чтобы вести на нем конференцию. — Антон посмеивается и даже говорит вдогонку что-то на корцийском, но Арсений не понимает ни слова. Пока Шастун что-то рассказывает про эту делегацию и сам Корцланд, Арсений успевает немного прибраться и разложить нужные инструменты. — Антон, прости, что перебиваю, но пересядь туда куда-нибудь, — Арсений указывает рукой, — и можешь продолжать. — Ага, — Антон садится в кресло в той части комнаты, куда указал Арсений, — так вот, у них там делают томатный виски, они обещали привезти! Ты же любишь виски? — продолжает Шастун увлеченно, будто его и не перебивали. *** Спустя час рассказов Шастуна и работы Попова, перед Арсением стоит холст с хоть какими-то очертаниями. Он решил изобразить Антона в виде драконоводца с небольшим зеленым драконом на плечах. Сначала он планировал сделать Шастуна магом на своей картине, но он так увлеченно рассказывал про драконов Корцланда и как он хочет их увидеть, что идея пришла сама собой. — Можно посмотреть? — Антон прерывает свой рассказ о… Арсений пропустил мимо ушей о чем, но речь шла уже явно не о Корцланде и не о драконах. — Да, иди сюда, — он встает и немного отходит от мольберта, пропуская Антона. — Ого, Арсений… это… это прекрасно! Боже, я могу забрать и дома у себя повесить? Прости, наверное, это слишком… но это правда… боже, прости… — Попов легко посмеивается в ответ на несвязную речь обычно такого манерного Антона. — Антон, ты чего? Бери, конечно, — Арсений улыбается, — только закончить мне дай, иди сядь обратно. Давай-давай, — он легонько подталкивает Антона обратно к креслу и опять посмеивается. — Спасибо… — Антон смущенно отходит и садится в кресло. Арсений вновь принимается за работу и проваливается в воспоминания. Вечер после очередного светского мероприятия, они с Антоном пьяные и абсолютно счастливые, гуляют по улицам Парклара, столицы Мерландии. Дальше Попову вспоминать страшно. Узкий переулок, время давно за полночь, Антон наклоняется к нему и накрывает его губы своими, шепча что-то на другом языке. Арсений не запомнил сказанное Шастуном, а даже если бы и запомнил, перевести бы не смог. Зато Арсений запомнил пухлые губы и вкус сигарет. Такое не забывается. После этого они позволяли друг другу больше, чем могли позволять друг другу товарищи. Но кто они? Арсений, усмехаясь, называл это в своей голове передружбой, ведь до Антона ему далеко. Попов был уверен, что только найдет Шастун себе пассию, Арсений пропадет из его жизни. Он никогда в этом Антона не винил, потому что Антон очень хороший и заслуживает рядом с собой человека ему подобающему. А не «чмо с вагоном проблем», как называл себя в этой истории Арсений. В общем, он думал, что все поцелуи и тому подобное позволяется ему только из жалости. *** Из своих размышлений Арсений выныривает от того, что Антон громко чихнул. Глянув на часы, он отметил, что с прихода Шастуна прошло уже часа четыре. Картина уже дорисована, и последние минут десять Попов просто сверлил взглядом полотно. — Пыльно тут? — Арсений уточняет причину чиха, параллельно водя взглядом от холста к Антону и обратно. — Я закончил, кстати. Можешь смотреть. Антон, игнорируя вопрос про пыль, встает с кресла и обходит холст. — Арсений… — слова застревают у него в горле. — Нравится? — Арсений смотрит на него с искорками в глазах, какие у того можно заметить редко. — Это… Арсений, это великолепно… — Шастун говорит так, будто видит его работы впервые, будто Попов рисует его впервые. Горло перехватывает от осознания ситуации. Человек, в которого он безнадежно влюблен, рисует его. Уделяет столько внимания человеку, совершенно его, по мнению самого Антона, нестоющему. Арсений, он ведь такой… необычный, запоминающийся, а Антон что? Отчаянно пытающийся соответствовать светскому обществу. Вот Попов — часть светского общества. Ему и костюмы с пышными рюшами и жабо идут, он и беседы соответсвующие вести умеет, и алкоголь только дорогой пьет, и коллекционирует винтажные предметы интерьера. Ему рядом нужна такая же девушка из светских кругов, рисовать он должен прекрасную барышню в пышном платье, целовать он должен ее же. А целует в уголок губ почему-то наклонившегося, дабы поближе рассмотреть картину, Шастуна. Антон немного разворачивается и целует Арсения в ответ, покусывает его тонкие губы. Мысли о несоответствии выпадают из обоих голов. Какая разница, кто кому соответствует, а кто кому нет, когда тебя так трепетно целует твой любимый человек. Арсений не тратит времени и углубляет поцелуй, переводя его в что-то совсем интимное. В их странной передружбе поцелуи давно являлись чем-то нормальным, но каждый раз голову сносило. Воздуха начинает не хватать, колени подрагивают, Антон отстраняется первым и смотрит на Арсения своими удивленными зелеными глазами, параллельно пытаясь отдышаться. Шастун шепчет что-то на неизвестном Арсению языке, сам того не осознавая, а потом, одумавшись, чуть громче говорит на мерландском: — Арсений, решать нам что-то уже надо… Попов неопределенно молчит, размышляя над тем, что после этой фразы вообще говорить и делать. В итоге он не придумывает ничего лучше, чем спросить, — Во сколько тебе уходить? — Всю глупость и неуместность вопроса он осознает, уже сказав это. Антон моргает, смотрит на часы. — Уже скоро. Арсений еще недолго рассматривает его, после чего запаковывает картину под внимательным взглядом зеленых глаз и отдает ее обладателю тех самых глаз. — Я был очень рад тебя видеть. — Арсений говорит тихо, будто признается в чем-то постыдном, Антон улыбается своей лучезарной улыбкой. — Я тоже, Арс, я всегда рад тебя видеть. Они идут к выходу из дома, Арсений открывает дверь, обнимает на прощание и слышит шепот над ухом. — Решать нам что-то надо, Арсений, давно уже. До встречи. Дверь за Антоном закрывается, и Попов опять проваливается в пучину своего кошмара из дрожащих рук, головной боли, головокружения и темноты перед глазами. Он сам это выбрал. А Антон это всё и его самого явно не выберет, по крайней мере, так считает сам Арсений. *** Попов погружается в тяжкие размышления и вспоминания до самой ночи. Антон хороший, Антон жизнерадостный, Антон разговаривает с людьми из других королевств и может найти среди них прекрасную барышню. Арсению же светит только гнить в своей мастерской и переодически рисовать Шастуна, параллельно размышляя о том, что в параллельной вселенной он Антона заслуживает, и они наверное вместе. Попытка приготовить обед заканчивается разбитым стаканом из какой-то коллекции, стоящей целое состояние, на что Арсений не придает этому должного значения, сопровождая уборку осколков мыслью «куплю новый». Один из осколков неприятно режет ладонь. Арсений морщится и шипит. Приходится уйти в ванную, дабы обработать руку. Пластырь и перекись находятся быстро, а вот пинцет где-то потерялся. Искать что-то, когда в твою руку воткнут осколок — такое себе занятие, поэтому с горем пополам Попов находит пинцет только через минут пятнадцать. Осколок вытаскивать неприятно, но Арсений тут же отвлекается, рассматривая свою бледную кожу с ранкой, из которой течет кровь. «Надо нарисовать, хорошо выглядит». Капли крови падают на кафельный пол, оставляя вокруг себя брызги, Арсений отвлекается от разглядывания руки и шепчет какие-то ругательства, протирая пол одним из чистых ватных дисков. Протерев пол, он капает перекисью прям на порез и прикрывает ватой. Вспоминает, как в какой-то из вечеров с Антоном, он сильно порезал руку разбитой тарелкой. Арсений вытаскивал осколки тем же самым пинцетом, обрабатывал той же перекисью, а потом бинтовал ему руку, пока тот хлопал своими зелеными глазами и пытался извиняться за что-то. Опять, он везде, каждая вещь напоминает о нем, это невозможно. Закончив с рукой, Попов всё же убирает осколки до конца уже при помощи магии, не решившись опять трогать их руками и лениво накладывает себе какую-то не первой свежести пасту по рецепту Антона и… опять думает о нем. Антон прекрасно готовит. Антон знает много рецептов разных кухонь мира. Антон. Антон-Антон-Антон. Положительные качества Шастуна он мог перечислять бесконечно, чем он в принципе и занимался. Солнце за окном сменилось луной, пока Арсений все еще размышлял над словами Антона. Надо что-то решать. Что? Что Антону пора найти пассию и забыть Арсения, как страшный сон? Паста так и остается недоеденной. Попов поднимает тарелку вновь магией и, поленившись даже положить в посудомойку, оставляет в раковине. Он отмечает в своей голове, что магией пользоваться правда стало легче, но он так отвык, что большинство мелочных действий делает руками. Поток мыслей о том, что привычку пользоваться магией пора возвращать, обрывает флешбек с радостно-удивленным лицом Антона, увидевшим, как Арсений открыл дверь силой мысли. Опять Антон. Да что ж такое. Вечер проходит в странном тумане. Арсений пытается что-то рисовать, но всё, нарисованное им, получается зеленым. Определенного оттенка зеленого. В какой-то момент он задумывается, что правда начал сходить с ума, но гонит эти мысли самообманом, что это просто его любимый цвет и Шастун, а именно — его чертовски прекрасные глаза, тут совсем ни при чем. Ближе у ночи, выпив таблетку снотворного, Попов отключается на пару часов и надеется проснуться лишь потому, что тогда он сможет еще раз посмотреть в эти непередаваемой красоты зеленые глаза.