Талисман

      Доподлинно известно, что Эрнесто Гевара де ла Серна презрительно относился к деньгам. Он расписывался на кубинских песо. Воспринимал финансы как инструмент. Отказывался от комфорта. Так какова же могла быть его реакция, если он увидь что кто-то, пусть даже из тёплых чувств, хранит его фотокарточку в бумажнике? Казалось бы, люди часто хранят фотографии родных и любимых в бумажниках. Это практично, бумажник всегда при себе, разок другой можно кинуть взгляд на фото дорогого тебе человека, когда платишь за продукты в магазине, забираешь зарплату, оплачиваешь кофе. Эрнесто Гевара не задумывался над этим, потому что до сегодняшнего дня не думал, что кто-то вообще захочет держать его фото в бумажнике. Нет, он был симпатичен, он это знал, и он был уверен, что у Корды есть множество удачных снимков в его обширной, многолетней коллекции, но всё же он никогда не думал об этом. Точнее, у него даже и такой мысли не возникало. Повторимся, до сегодняшнего дня. Правительство новой свободной Кубы уже с самого утра восседло во Дворце Революции, обсуждая насущные вопросы, тревожащие чиновников, военных и народ. Неудивительно, что после двухчасовых обсуждений курса страны и построений планов для дальнейшего развития, Кастро счёл нужным выйти на перекус, и не просто выпить кофе на первом этаже здания правительства, но выбраться на улицу. Вдохнуть свежего воздуха после душного, набитого людьми зала и посмотреть на солнце, что уже высоко сидело в небе, наблюдая за Островом Свободы. Вслед за ним увязался и Гевара, который не особо переносил многочасовые собрания, было видно что был несколько раздражён. Они вышли на улицу, сразу же ощутив слабое дуновение весеннего ветра, и свежесть. Пальмы дружелюбно покачивали своими зелёными ветками в приветствии. Небо уже было голубым-голубым, от утренних дождевых облаков уже не осталось и следа. Мужчины пересекли дорогу и вышли на улицу, где была расположена линейка различных кафе и ресторанов. Фидель посмотрел на Эрнесто, а затем кивнул в сторону ближайшего кафе, которое показалось ему менее оживлённым. Гевара кивнул ему в ответ и они зашли. Они заказали по две чашки кофе и сырные пастелито. Гевара потянулся в карман брюк за бумажником, но Фидель уже раскрыл свой и выудил от туда купюру в несколько кубинских песо и протянул человеку за барной стойкой. Это было обычным движением, и Гевара наверное не так зацепился бы, если бы на секунду, совершенно случайно, не заметил знакомое ему лицо в кармане бумажника. Именно в отсеке, который покрывают прозрачной пластиковой плёнкой чтобы хранить удостоверение или водительские права. И там было фото. Его фото. То самое, сделанное ещё до победы революции. Тёмные волосы тогда были не отстрижены, на голове его узнаваемый чёрный берет, а в губах зажата сигара. Взгляд Гевары был устремлён куда-то вниз, веки слегка прикрыты. Что было удивительным, так это то, что Эрнесто отреагировал на фотографию сначала не так, как мог бы отреагировать любой другой человек, увидь он своё фото с бумажнике друга. Он нахмурился, и затем кивнув на бумажник, спросил мрачно у Фиделя: — Фидель, что это? — однако и реакция Кастро была не такой, которую мог ожидать Гевара. Заметив, куда был направлен взгляд товарища, Кастро почему-то сразу смутился, и захлопнул бумажник, проигнорировав сдачу от работнка кафе. Мужчина повернулся к Эрнесто. Он понимал, что у него уже не получится выкрутиться с помощью игнорирования или перевода разговора в другое русло, поэтому ответил так, как обычно отвечают люди, которые оказываются в такого рода ситуациях, чтобы выиграть время для дальнейшего прояснения: — Я тебе сейчас объясню… — Ты хранишь моё фото… Аргентинец сделал паузу, облизал свои губы, Фидель почувствовал как разнервничался, но виду не подал. В мыслях уже стали возникать разные слова, которые ему мог бы высказать его друг и предпологаемые реакции. Кастро съёжился. Сейчас, внутри вороха его судорожных размылшений был только один вопрос — Что теперь о нём подумает Гевара? Однако, он даже и не догадывался, что следующие слова друга смогут сбить его с толку: — В бумажнике? Ты же знаешь, что я презираю деньги! Фидель, всё-таки от удивления, вскинул брови и молча глядел вниз, в карие глаза своего друга. Эта реакция была совершенно не той, которую он вообще мог ожидать. Ну а теперь, нужно было объясняться, да побыстрее: — Извини, я даже забыл, что когда-то положил это фото в бумажник. — после этих слов, кажется до Эрнесто дошло, что взрослые мужчины обычно не хранят одиночные фотографии своих друзей в бумажниках. Поэтому он задал вопрос, который должен был спросить ещё первым делом: — Кстати, почему ты вообще хранишь моё фото? — Гевара неосознанно приблизился к нему, и заметил как румянец предательски окропил щёки премьер министра Кубы. Тут Фидель обязан был ответить быстро, поэтому он сказал первое, что ему пришло на ум: — Ты же президент нацбанка, поэтому так, как талисман, — сказал Фидель и даже сам удивился тому, насколько правдоподобно это прозвучало. Голос его звучал уверенно и безэмоционально. И плевать, что он не верит в приметы, и плевать, что Эрнесто никогда не замечал за ним веру в суеверия. — Интересно, — сухо прокомментировал Гевара, и потянулся за чашкой кофе, которая уже стояла на столе. Кастро настолько был занят тем, чтобы не раскрыть настоящей причины, что даже и не заметил как в кофейных глазах потух кокетливый огонёк. На совещании Фидель постоянно ловил на себе взгляды Эрнесто. Даже после собрания, когда они были в холле и Кастро оживленно разговаривал с Антонио о перспективах развития промышленности на Кубе, мужчина ощущал на себе взгляд серьёзных глаза с противоположного конца помещения. И под этим взглядом у него то и дело, что-то нетерпеливо переворачивалось под рёбрами, а кровь подступала к скулам. Было в этих темных глазах что-то такое, проницательное, наблюдающее, и Фиделю казалось, что кажется Гевара уже разгадал его истинные намерения, но пока не решался их озвучить. Вскоре, момент с фотокарточкой в бумажнике совершенно забылся как сон в бреду. Никто из них этого случая не упоминал, да и Фидель теперь стал более осторожным, когда расплачивался на месте, ведь не только Гевара, но и остальные могут увидеть фотографию Че. Потом могут зародиться вопросы или косые взгляды. Куба это маленький остров, а за ним, как за политической фигурой часто наблюдают, вряд ли новость о том, что премьер министр носит в бумажнике фотографию мужчины будет воспринята обществом как что-то положительное. Это был один из одиноких вечеров в жизни Кастро. Официально, его работа закончилась ещё как два часа назад, однако он всё ещё был в своем кабинете. Фидель сидел в тихой, пустой комнате, не желая возвращаться домой. Что же вообще есть дом? Вернувшись, он ведь снова увидит эти серые стены, тусклый свет своей гостиной и холод его квартиры, а тут, из окон Дворца Революции хотя бы виден свет, на улицах гуляют люди, работают кафе и клубы, видно движение, ощущается жизнь. Стол, за которым он сидел, был завален разными бумагами, газетами, которые он не успел прочесть с утра, окурками от сигар, а на краю его рабочего места стоял стакан с виски. Ноги в его чёрных кожаных ботинках были на полу, а сам он откинулся в кресле, поглядывая время от времени на наручные часы. Вдруг его взгляд упал на бумажник, лежавший рядом с бокалом. Он открыл его, глянул на фотографию за пластиковой пленкой и аккуратно, как уже изловчился вытаскивать фотокарточку Гевары из кармашка, достал её и губы его растянулись в слабой улыбке. А ведь Гевара даже и не знает, что хранит-то он этот экземляр ещё с времен как они лазали в горах Сьерры Маэстры. Эта мысль приносила ему терпкую, как дым от сигар, радость. Знать, что Эрнесто не до конца осведомлён о его секрете — успокаивала, но с другой стороны, сердцу было больно. И Кастро не мог разобраться, какое чувство доминировало над ним больше. Он прошёлся подушечкой пальца по краю фотокарточки, вспоминая как он её вообще получил. Это произошло в одну тёплую июньскую ночь 1956-го, весь лагерь уже спал, а он сидел с Альберто у костра. Они вдвоём тогда страдали от бессоницы. Кастро из-за нервов насчёт предстоящей операцией. Корда — из-за разочарования в своём деле. Команданте не был удивлён, ведь фотограф то и дело в свободное время, часто упоминал, что его последние работы выходили не очень, выглядели блеклыми, не могли передать духа момента. Поэтому Эль хефе, не имея сна, решил просто просмотреть что успел отснять его товарищ, чтобы выразить своё мнение. Да и пусть он был далек от фотографии, все равно свои мысли выразить он умеет. Перебирая фотографию за фотографией, Кастро убеждался что Корда скорее всего слишком многого от себя требует. Либо просто так же был измотан их походами, разведками, облавами на лагеря солдатов врага. Все фотографии вышли замечательными. И среди них он нашёл одну такую, которая сразу приковала его внимание. Что-то было в этой фотографии такое, что заставило сердце команданте забиться быстрее. Он осторожно спросил, держа фотокарточку в пальцах: — Когда ты сделал это фото? — Альберто немного подумал, стараясь точно вспомнить. Потом ответил, что в одном из домов добрых гуахиро, который уже давно остался позади. Фидель подумал немного, понизил голос, опасаясь, что кто-то из спящих мог услышать, — А ты… не мог бы мне её отдать? Корда моргнул и лукавая улыбка расстянула его губы. Знал же ведь ещё тогда, узнал ещё раньше Рауля и Камило, что у команданте есть некие, не совсем товарищеские, виды на их врача. Он взял стопку фотографий из рук Фиделя обратно. Кастро сразу же подумал, что всё-таки Корда пожадничает, и было понятно, эта фотография была особенной. Однако, фотограф немного подумав, с такой же хитрой улыбкой вложил фотокарточку в кастровскую тёплую ладонь. Сначала конечно, в первое время, Фидель, за ненадобностью в деньгах, хранил это фото в нагрудном кармане, рядом с зажигалкой и помятыми сигарами. Затем, после победы революции, фото медленно перекочевало в его рабочий стол. После, решив, что ему хотелось бы видеть Гевару не только на работе, поместил его затем и в бумажник. Бумажник был сохраннее, как бы парадоксально это не звучало. Ведь Фидель, забывшись, мог бы и постирать фотокарточку с курткой, или помять её при носке формы (по правде говоря, на ней была уже парочка заломов, которые Фидель каждый раз осторожно разглаживал), а бумажник всегда при нем, он кожаный, твёрдый, и Кастро ещё не сошел с ума, чтобы попробовать простирнуть его в прачечной. Так и оказался Гевара в его бумажнике. И пусть лучше Эрнесто не ворчит и не возмущается, что Фидель, как предатель его взглядов, положил его аккурат рядом с деньгами. Да и вообще, кубинские песо, это же деньги социалистического режима, это же не доллары американских империалистов. Так он и сидел, за столом в компании бокала виски и фотографии мужчины, которому он не может признаться в чувствах уже который год. И на то были причины, и их было много. Он так мирно пребывал в своём одиночестве, пока в дверь не постучали, и она мягко раскрылась под большой ладонью. В кабинет вошёл Камило и увидев Фиделя, улыбнулся. — Ермано, я как увидел что окна твоего кабинета горят, я не поверил что ты ещё здесь, — сказал Камило и пружинистой походкой подошёл к Кастро, который сидел спиной к входной двери. Он заглянул за его плечо и сразу же заметил фотографию товарища в длинных пальцах друга. — Тоскуем-с? — Ага, — протянул меланхолично Фидель, кидая взгляд на склонившегося Камило, который хотел разглядеть карточку лучше. Вместо этого, команданте просто ему её протянул. Сьенфуэгос принял её и улыбаясь, стал рассматривать. Он так ещё повертел фото в руках, а затем вернув обратно владельцу, произнёс: — Я знаю, что мы с Раулем тебя уже долго уговаривали. Но это было до победы. Что же тебе мешает сейчас? — он подошёл к широкому окну, открывающему вид на вечернюю Гавану, что ещё купалась в последних лучах заходящего солнца, и протянул руку, торжественно объявляя, — Революция победила. Батисты нет. Дома строятся, Поля засеиваются. Люди радуются. Что же останавливает тебя, Эль хефе? — сказав это он повернулся к Кастро, который посмотрел на него безразлично, и несколько устало. — То, что ему сейчас не до этого. Он теперь выходит каждую пятницу в поле, чтобы вдохновлять народ, разбирает бумажки в нацбанке, планирует реформы… — Фидель, — прервал его Камило серьезно, — Тебя как не послушаешь, у меня складывается ощущение, что ты просто… трусишь. — Такого слова от Камило он точно не ожидал. Да чтобы он, Фидель Кастро Рус, премьер министр кубы, революционер, лидер партизанского движения, сражавшийся пять лет против диктатуры, трусил? Он положил фотографию в карман и вскочил с кресла. По телу разлилась кровь. В ногах он снова почувствовал силы. — Камило, это уже лишнее. — коммандующий вооруженными силами ему в ответ лишь лукаво улыбнулся. Знает же как легко можно задеть часто такого спокойного, флегматичного и серьезного Фиделя — задеть его самолюбие, обвинить в трусости. — Ты не понял, просто Гевара мне ещё нужен для политики, люди ему верят, люди им вдохновляются, а если я его спугну? Он же может и отставить должность и вообще с первым поводом удрать «разжигать огонь мировой революции» в Конго или Боливию. — Сьенфуэгос продолжал улыбался, всем своим видом показывая что он не убежден. Это немного раздражало Кастро. Как ему втолковать, что Фидель на всё смотрит стретегически? что ему не нужны какие-то романтические связи, когда им двоим надо концентрироваться на том, чтобы строить новую Кубу? Думать наперёд, мыслить рационально, не поддаваться чувствам. Камил лишь молчал, со своей глупой улыбкой на губах, и честно, это вывело Кастро из себя. Ему хотелось доказать, что он не боится признаться в своих чувствах. Ведь он прошел огонь и воду, видел как умирают товарищи, как люди убивают людей, и что для него признаться — это сущие пустяки. Пусть это даже и поставит в риск его отношения с Геварой. — Чёрт с ним, я сейчас пойду к нему и признаюсь во всём. Он выскочил из кабинета, наспех застегивая ремень на куртке и минуя коридоры, вышел стремительно из Дворца Революции. Камило же вышел из кабинета и глядел ему вслед, и присвистнул, когда Фидель скрылся за поворотом. — А Рауль не преувеличивал, что это должно сработать.

***

Оказавшись на крыльце дома Гевары спустя двадцать минут (всё это время Фидель шёл быстрым шагом и совершенно не останавливался), он уже успел слегка запыхаться, но всё равно держался хорошо. Немного постоял на крыльце, чтобы угомонить поднявшийся пульс и сбившееся дыхание. Он постучал в дверь, а потом сверился с часами. Было восемь часов вечера, и в принципе Гевара должен быть уже дома. Дверь перед ним открылась и Кастро серьёзно сказал. — Привет, мы можем поговорить? — мужчина, явно не ожидавший такого визита, просто кивнул ему и пропустил в дом. Кастро глубоко вздохнул. — Я тут подумал и хотел с тобой кое чем поделиться, но сперва, пообещай, что не сложишь свои полномочия как президента нацбанка, и никуда не улетишь в течении года. — Гевара нахмурился, закрывая за команданте входную дверь. — К чему это, Фидель? — Обещай. — Обещаю. Тогда Фидель, чувствуя как к его лицу приливает кровь, произнёс. Он начал издалека. — Помнишь тот день… с твоим фото в бумажнике? — на этих словах Гевара медленно кивнул, и в его глазах зажегся маленький лучик интереса, — Ты же знаешь, что я не верю в приметы, обереги, и прочую хрень, — мужчине ничего больше не оставалось, как снова кивнуть, заглядывая в глаза Эль хефе. Кастро, заглянув в его глаза, на одном дыхании произнёс. — Я храню это фото, чтобы разглядывать его. Гевара вскинул брови, его щёки в миг приобрели пунцовый оттенок. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Фидель его опередил: — Ты мне нравишься, Эрнесто. — он сделал паузу, удостоверившись, что Гевара его полностью понял, а потом выдохнул. — Ну а теперь… можешь думать и говорить обо мне что хочешь. Просто, не покидай Кубу хотя бы этот год, стране нужен… Он не успел договорить, как Гевара прильнул к нему, и заключил в объятья. Фидель опешил. Однако затем осознав, что Эрнесто и не собирался возмущаться, ругаться или выгонять его из дома, он так же обнял его в ответ, наклоняясь. Они так постояли немного, пальцы Эрнесто сжимали плечи Эль хефе, а ладони Кастро лежали у него на лопатках. Освободишись от объятий, Гевара, заглядывая в глаза напротив, лучезарно произнёс: — Это самая лучшая новость за сегодняшний день.