Пустяк

Пустяк. Да, это все действительно просто пустяк. Нельзя зацикливаться на чем-то, что случилось настолько давно, нельзя забивать на свою жизнь. В конце концов, надо двигаться дальше. Жить хотя бы ради него, ведь у него такой возможности не было. Он повторял это самому себе каждое утро. Иногда казалось, что помогает. Он вставал, пил черный кофе, смотрел на серое небо над Вильнюсом и убеждал себя, что это просто день. Просто еще один день. Он просто поедет в универ, просто сходит в зал, просто проведет стрим или сделает что-то еще, что позволит не думать, позволит не вспоминать. Дни превращались в долгий затянутый фильм, который невозможно поставить на паузу. Полгода назад он сломался, полгода назад жизнь приобрела оттенок, близкий к серому, а моменты искренней, не наигранной, радости стали такими редкими, что Данил с трудом их вспоминал. Полгода назад Миши не стало. Было бы намного легче, часто думал Даня, если б Клайп просто заблокировал его, просто послал куда подальше, просто устал ждать встречи, просто… Да просто что угодно. Просто что угодно, но не смерть. Данил хотел бы узнать об этом самым первым, хотел бы приехать хотя бы на похороны, хотя бы попрощаться нормально. Он узнал не первым, конечно. Первой была Наташа, Наташа же сделала и все остальное. Сначала Даня злился, хотел кричать, ругаться, закрылся в себе, не выходил на связь. Потом вернулся, написал в тгк короткий пост о том, что жизнь не заканчивается на этом, что значит так было нужно, что сам он будет помнить всегда, но надо двигаться дальше. Его жизнь закончилась. Он словно завис на месте, увязнув в болоте. Конечно он будет помнить. *** Ноябрь в этом году выдался на редкость мерзким. Дождь совмещался с мокрым снегом, ветер пробирал до костей, а серое небо, казалось, навсегда опустилось на крыши города. Данил шел по проспекту, натянув капюшон почти на глаза. Наушники, как всегда, были вставлены в уши, но музыка не играла. Он зашел в маленькое кафе, чтобы согреться и выпить тот самый обязательный черный кофе. Кофе без сахара, без молока. Такой же горький, как его жизнь последние полгода. Сел у окна, глядя, как по стеклу стекают капли, размывая очертания прохожих. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы, помнящие каждое движение, открыли переписку с Мишей. Он делал это каждый день. Листал вверх, читал старые сообщения, вслушивался в их голоса в редких сохраненных гс и кружках, которые боялся удалить, но и слушать часто не мог — слишком больно. Последнее сообщение от Миши, отправленное за два дня до того, как всё случилось, висело непрочитанным синим. Данил так и не смог заставить себя нажать на него тогда. А сейчас уже было поздно. Там просто был какой-то мем с котом и подпись «это мы с тобой когда встретимся». Данил сглотнул ком в горле и убрал телефон. -Живи ради него, - прошептал он одними губами, глядя, как пар оседает на холодном стекле. - У него такой возможности нет. Он допил кофе, оставил пару евро на чай и вышел под дождь. Нужно было идти в университет. Нужно было делать вид, что он в порядке. Он прошел мимо книжного развала, где на витрине лежал сборник стихов Бродского. Миша обожал Бродского. Часто цитировал в голосовых сообщениях, смешно искажая интонации, делая из серьезных строк пародию. Но иногда, под утро, когда они уже почти засыпали, не выключая дискорд, Миша мог прочитать что-то тихо, почти шепотом, и тогда становилось по-настоящему красиво. И страшно. Данил остановился как вкопанный. Сердце пропустило удар. Из переулка, из-за угла, вывернул парень. Высокий, чуть сутулый, в длинном темном пальто, которое было ему великовато, и с смешной вязаной шапке, натянутой почти на глаза. Походка. Эта дурацкая, чуть враскачку, походка, когда он всегда задевал плечом прохожих, потому что смотрел не под ноги, а куда-то вверх, на облака, на птиц, на глупые вывески. Данил замер. Воздух застрял в легких ледяным комом. Парень остановился у витрины книжного, тоже посмотрел на сборник Бродского. Потом, словно почувствовав взгляд, медленно повернул голову. У Данила потемнело в глазах. Это был не Миша. Конечно, это был не Миша. Другой разрез глаз, другая форма носа, другие скулы. Просто похожая одежда, просто похожая сутулость, просто игра света и тени в дождливый день. Парень равнодушно скользнул по нему взглядом и пошел дальше, растворившись в толпе туристов. А Данил так и стоял посреди тротуара, мокрый, продрогший до костей, и смотрел ему вслед. В груди снова саднило, снова ныло, снова кровоточило. «Привет», - мысленно сказал он куда-то в пустоту, в серое небо, в мокрый асфальт. - «Я скучаю. Ты даже не представляешь, как, блять, я скучаю». Он пошел дальше. В университет. В свою серую жизнь. В свое бесконечное «живи ради него». Он не знал, что в тот самый момент, в Нижнем Новгороде, в квартире Миши, его мама перебирала старые вещи. И в кармане куртки, которая висела в шкафу уже полгода, нашла смятую бумажку. На ней неровным, торопливым почерком Миши было написано: «Данька. Я тебя люблю. По-настоящему. Не как друга. Скажу при встрече. Жди». Она не знала, кому это адресовано. Просто положила бумажку обратно в карман. Вместе с невысказанным, неслучившимся, невозможным. А в Вильнюсе, в тысяче километров, Данил сидел на лекции и смотрел в одну точку, не слыша ни слова из того, что говорил профессор. В его наушниках, наконец, заиграла музыка. Та самая песня, которую Миша скинул ему четыре года назад, когда они только познакомились. И Данил улыбнулся. Впервые за полгода. Криво, горько, едва заметно, но улыбнулся. -Пустяк, - прошептал он одними губами. - Всё это пустяк.