Чудак

Повозка остановился во дворе гостиницы «Три короля». Арсений Сергеевич Попов, русский скульптор, с трудом размял ноги после долгой дороги. Он ехал во Францию работать. Но едва он вошел во двор, к нему сразу подошел офицер. — Ваши бумаги, — сказал мужчина, даже не глядя на него. Попов молча отдал паспорт. Мужчина долго вертел его в руках, а потом прочитал вслух: — Арсений Сергеевич Попов. Из России. Зачем приехали? — Хочу работать, — ответил скульптор. — Смотреть ваши статуи в музее. Может, заказ какой сделаю. Ну и вдохновение найти хочу.  Офицер хмыкнул и наконец поднял глаза. — С заказами сейчас плохо, мсье. Наш император русских не любит. Держитесь тихо. Попов вздохнул. Он и сам слышал про молодого императора Антона Андреевича Шастуна. Говорили, что он молодой, горячий и Россию на дух не переносит. Дальше было только хуже. В музее с ним разговаривали сквозь зубы. Камень для работы он купил с трудом, да еще и переплатил вдвое. Хозяйка гостиницы, где он снял комнату, косилась на него как на вора. А через три дня за ним пришли. Ранним утром в дверь постучали. На пороге стоял тот самый офицер. — Господин Попов? Собирайтесь. Его величество император желает вас видеть. Скульптор похолодел. Он уже представил, как его вышлют обратно в Россию с позором. — Зачем? — спросил он. — Не знаю, — пожал плечами офицер. — Но ждать не любит. Поторопитесь. Через час Попов уже ехал в карете. Сердце колотилось. Он вспоминал все, что говорили про молодого императора: вспыльчивый, капризный, может рассмеяться, а через минуту разгневаться. И русских он терпеть не может. Дворец оказался огромным, но каким-то неуютным. Слуги провели Попова длинными коридорами и наконец открыли дверь в светлую комнату. За большим столом сидел молодой человек. Ему было лет двадцать пять, не больше. Светлые волосы растрепаны, мундир расстегнут, на столе — не бумаги, а какие-то чертежи и маленькие фигурки. — А, явился, — сказал император, не вставая. — Подойди ближе. Не бойся, не укушу. Попов подошел. Император смотрел на него с любопытством, без злости. — Ты скульптор? Правда умеешь? — Умею, ваше величество, — осторожно ответил Попов. — Хорошо, — император вскочил и подошел к окну. — Сделаешь мою статую. Меня самого. Чтобы как живой стоял. Сделаешь — поедешь домой с деньгами. А не сделаешь... — он усмехнулся. — Ну, не сделаешь, тогда пеняй на себя. Попов молчал, не зная, что сказать. — Что смотришь? — император вдруг нахмурился. — Думаешь, молодой, значит, дурак? Думаешь, не разбираюсь? Я в детстве сам лепить пробовал. Плохо получалось. Поэтому тебя позвал. Узнав, что ты к нас явился. Ты же лучший в своем Петергофе, я наводил справки. Попов удивился. Император наводил о нем справки? — Ну так что? — нетерпеливо спросил Шастун. — Возьмешься? — Возьмусь, ваше величество, — ответил Арсений понимая, что выбора у него нет. — Вот и славно, — император вдруг широко улыбнулся. — Завтра и начнем. А сейчас иди отдыхай. Тебе комнату дадут. И не вздумай сбежать, у меня собаки злые. Он засмеялся своей шутке и махнул рукой, отпуская Попова. Выходя из комнаты, скульптор все еще не понимал, повезло ему или нет. Император был странный — то хмурый, то веселый, то пугает, то шутит. Но одно Попов понял точно: просто так домой его не отпустят. Придется работать. И постараться угодить этому молодому, непонятному и очень опасному для него человеку. Работа началась на следующее же утро. Попова поселили в небольшой комнате рядом с дворцовой мастерской. Там уже стоял готовый станок для лепки, лежали горы глины, а в углу сидел слуга, который должен был помогать. Ровно в девять утра в мастерскую влетел император. — Ну, где тут меня лепить будем? — спросил он весело. Попов оглядел его внимательно. Молодой, стройный, лицо живое, глаза зеленые как изумруды. Хорошая фигура для портрета. Если бы не одно но — император не мог стоять на месте. — Ваше величество, вам нужно замереть, осторожно сказал Попов. — Хотя бы на полчаса. — Полчаса? — Шастун округлил глаза. — Ты с ума сошел? Я и пяти минут не простою. — Тогда я не смогу работать, вздохнул скульптор. Император задумался, потом вдруг хлопнул себя по лбу. — А давай так! Ты лепи, а я буду ходить и рассказывать что-нибудь. Чтобы не скучно было. Попов хотел возразить, но передумал. Спорить с императором — себе дороже. — Хорошо, ваше величество. Только старайтесь чаще на меня смотреть, чтобы я лицо запоминал. Так и началось. Император ходил по мастерской кругами, размахивал руками, рассказывал про охоту, про своих министров, про то, как он не любит английскую кухню. Попов работал быстро, стараясь ловить каждое движение, каждый поворот головы. Глина послушно ложилась под пальцы. Сначала появился грубый каркас, потом проступили черты — высокий лоб, острый подбородок, пухлые губы. — Смотри-ка, похоже получается, — удивился Шастун, подойдя поближе. — А нос почему такой длинный? — У вас нос такой, ваше величество, спокойно ответил Попов. Император потрогал свой нос, потом посмотрел на статую. — А мне кажется, у меня покороче. Попов промолчал. Спорить о длине носа с императором он не собирался. Прошла неделя. Работа шла, но трудно. Император мог прибежать в шесть утра, разбудить скульптора и требовать, чтобы тот работал. А мог вообще не прийти два дня, и тогда Попов сидел без дела, боясь что-то трогать без натуры. Но постепенно они привыкли друг к другу. Император оказался не таким страшным, как о нем говорили. Да, вспыльчивый. Да, капризный. Но при этом любопытный, как ребенок. Он засыпал Попова вопросами: как обжигают глину, где берут мрамор, почему у русских икон такие странные глаза, правда ли в Сибири так холодно, что замерзает вино прямо в бокале. Однажды он спросил: — А ты чего вообще во Францию приехал? У себя дома плохо? Попов подумал и ответил честно: — Хотел посмотреть на ваши статуи. У нас в Петербурге тоже есть красивые, потому, что их делаю я, но хотелось увидеть то, про что в книгах читал. — И как тебе наши статуи? — прищурился император. — Красивые, — кивнул Попов. — Только холодные. — Холодные? — удивился Шастун. — Мрамор всегда холодный. — Я не про камень, — тихо сказал скульптор. — У нас в России скульптуры теплее. Душевнее, что ли. Император замолчал, потом вдруг рассмеялся. — Чудак ты, Попов. Ладно, лепи дальше. Посмотрим, какой ты мне душу в глине передашь. А через две недели случилась беда. Попов работал допоздна. Император ушел на бал, обещал забежать завтра утром. Скульптор решил сам поправить кое-что на фигуре, чтобы завтра меньше времени тратить. Он взял стек и начал осторожно срезать лишнюю глину с плеча. И вдруг — хруст. Правая рука статуи отломилась и упала на пол. Попов замер. Сердце ухнуло вниз. Рука лежала на полу, жалкая и беспомощная. А в голове уже стучала одна мысль: казнят. Или в тюрьму посадят. Или вышлют с позором, да еще и царю русскому пожалуются. Он просидел в мастерской до утра, пытаясь прилепить руку обратно. Но сырая глина не держалась, падала снова и снова. В шесть утра в дверь влетел император. — Попов! Я придумал! На балу вчера одна графиня... Он остановился, увидев статую. — А где рука? Попов молча показал на пол. Император подошел, поднял руку, повертел в пальцах. Потом посмотрел на скульптора. — Уронил? — Отвалилась, — еле слышно сказал Попов. Шастун положил руку на стол и сел на стул. Долго молчал. Попов уже попрощался с жизнью. И вдруг император расхохотался. — Ну ты даешь! — заливался он. — Моя статуя — и без руки! Как полководец какой-нибудь древний, который в бою руку потерял! Попов смотрел на него и не верил своим глазам. — Ты чего стоишь? — сквозь смех сказал Шастун. — Лепи обратно! Или хочешь, чтобы я так и остался одноруким навеки? Попов кинулся к глине. А император все хохотал и хлопал себя по коленям. — Ох, Попов, уморил! Придется теперь в историю записать, что я в бою руку потерял. А то скажут — скульптор отломил, несерьезно как-то... С того дня они работали еще дружнее. Император перестал капризничать и даже научился стоять спокойно минут по десять. А Попов понял: этот молодой человек совсем не злой. Просто устал от одиночества на троне. Через месяц статуя была готова. Император долго ходил вокруг, щупал, смотрел со всех сторон. — Хорошо, — сказал он наконец. — Очень хорошо. Только вот что, Попов... Он повернулся к скульптору и вдруг спросил: — А меня теперь из мрамора сделаешь? Настоящего? Чтобы навеки остался? Попов кивнул. — Сделаю, ваше величество. — Тогда оставайся еще на полгода, — улыбнулся Шастун. — А там посмотрим. Может, и подружусь с твоей Россией. Если ты меня такого красивого вылепишь. Он подмигнул и вышел, насвистывая какую-то песенку. А Попов остался стоять перед статуей и думать: вот ведь как жизнь поворачивается. Ехал во Францию врага встречать, а нашел если не друга, то хорошего человека. Странного, капризного, но хорошего. И пошел готовить мрамор.