Дура

Мне было двадцать пять, когда я впервые пыталась уйти.

Я сделала всё как по учебнику: выпила, оставила записку. Не знаю, кому. Для красоты, наверное. Открыла пачку лезвий, зашла в ванную и начала резать. Резала запястье вдоль – чтобы наверняка. Было не больно. Точнее, физически – да, больно, но в этом и было облегчение. Пустая голова. Говорят, перед смертью мозг пролистывает самые яркие моменты жизни как слайд-шоу. Но тогда в глазах просто темнело. Тело умирало. В свете дверного проема мяукнуло. Я подняла глаза на свою кошку. Я звала её Дура. Это создание вряд ли могло похвастаться сообразительностью: вечно натыкалась на зеркала, вечно съест что-то не то. Как-то раз она съела кусок пластилина — добавила мне хлопот с её желудком. Вот и тогда она уставилась на меня своими стеклянными — и в то же время бесконечно доверчивыми глазами. Время перестало иметь значение. Мы просто смотрели друг на друга. Я подумала: меня никто не будет искать. Соседи вызовут полицию, только когда запах разложения проникнет в вентканал. Это пару дней, может, даже недель. Вряд ли Дура выживет к этому моменту. Она лишь живой пластырь на моём одиночестве. Я для неё — вся жизнь. Я вздохнула, поманила её пальцем. И решила задержаться. Ещё ненадолго. Дальше — скорая, перевязки, палата в диспансере на несколько недель. Потом я забрала Дуру у соседки, которую попросила приглядеть за ней. Она так и осталась дурой. Вечно наступала в миску с водой, путала дверь с зеркалом и подолгу мяукала в шкафу, забыв, как оттуда выбраться, при открытой двери. Но теперь её глупость не раздражала. Забота о ней переставала быть пустой рутиной. Раньше я не любила, когда Дура запрыгивала на кровать, оставляя шерсть. Теперь ловила себя на том, что специально оставляю дверь в спальню приоткрытой. Дура начала спать со мной. Почему-то всегда на подушке, рядом с моим лицом. Под рукой. В ногах. Рядом. Когда сон не приходил, мне казалось, Дура, чувствуя моё настроение, тыкалась носом мне в ладонь. Раньше я не думала о ней днём. Теперь купила специальную камеру, чтобы наблюдать за ней на работе. Раньше не вникала, какие корма ей лучше подходят — не то чтобы экономила на ней с её-то проблемным ЖКТ, скорее не изучала тему дальше того, что назначал ветврач. Сейчас начала. Когда я приходила домой: Дура ластилась к моим ногам — и вся желчь внутри сворачивалась, скатывалась в тупую истому. Я гладила её, слушая мурлыканье. Спустя год я впервые нормально поела. Появилось желание что-то приготовить, вместо полуфабрикатов. На фоне шёл тайский фильм — такие мы с мамой любили смотреть, когда я была ещё ребёнком. И когда она была жива. Дура пугалась громких звуков, испуганно мяукала, жалась у меня в ногах. Я сделала тише. Я приготовила наше с мамой любимое блюдо: пад тай. Было страшно испортить всё на первом же этапе - подготовки лапши. За последние годы время впервые начало иметь значение. Тридцать минут замачивания в холодной воде, потом слить, сбрызнуть маслом, чтобы не слиплась, но не переборщить. Мама всегда делала это на глаз, с идеальной точностью. А я этому навыку так и не научилась. Маленькой, когда она готовила, я стояла рядом — резала чеснок, скидывала в вок креветки. Мне нравился этот запах. И ещё я любила смешивать. Сейчас это почему-то доставляло почти забытое удовлетворение. Получилось вкусно. Но не так, как у мамы. Я выбросила. Открыла банку пива и досмотрела фильм. Потом плакала. Осознала это, только когда капля упала на шерсть Дуры — уже шли титры. Дура подняла глаза, издала сонный сдавленный звук, покрутилась, устраиваясь поудобнее у меня на коленях. Я гладила её, не вытирая слёз. Это был странный вечер. Я впервые за долгое время не просто считала минуты — я заплакала. Через неделю приготовила пад тай снова. В этот раз съела. Дальше как-то само пошло: по выходным, в одно и то же время, я готовила пад тай. А до — я просто ждала этого момента. Я перестала драть кожу мочалкой. И ногтями — особенно на лице. Раньше не замечала, а теперь ссадины приносили дискомфорт. Когда Дура мялась во сне, пытаясь согреться, ноги, тело, грудь, руки — всё неприятно жгло от её шерсти. Ссадины заживали. Я не обращала внимания, пока один парень в метро не назвал меня симпатичной. В тот вечер я посмотрела в зеркало. Но вместо симпатичного лица я увидела лицо того самого насильника. Чья генетика въелась с самого зачатия в растущую плоть. Что вышло наружу. Что родила мать. Родила меня. Пачка лезвий лежала на полке под зеркалом. Дура требовательно мяукнула внизу, обвила хвостом мою ногу. Я взяла её на руки и ушла на кухню — открыла пачку свежего корма. Дура хрустела в миске, я ужинала ям вун сеном. Этот салат — единственное, что я готовила сама, себе, перед школой. В голове крутилось: симпатичная. Отец действительно был симпатичным. Точнее, другие его считали таким. Мама считала. Я — нет. Ни тогда, школьницей, ни когда мама умерла. Ни когда он сдох. Мама говорила, что он «увёз её в другую жизнь». Маленькой я думала, что это романтика. Как в фильмах. Дура запрыгнула на стул, уставилась на меня. Я вздохнула, отсыпала ей ещё пару лакомств. Той ночью я не могла уснуть. Захотелось выпить. На тот момент я уже месяц не пила. Я натянула вещи, провернула ключ в замке. Мне было пятнадцать, когда я нашла это в маминых вещах. Старые вырезки. Модельный конкурс, её фото, заметка: «Перспективная русская модель исчезла на съёмках в Бангкоке». А потом она говорила:

«Я сама выбрала остаться».

Дура упала с кровати с жалобным писком. Ключ так и остался торчать в замочной скважине, когда я рванула в спальню — проверять, не сломала ли она себе ничего. Потом просто прижала её к себе, прикрыла глаза. Ближе к утру мы уснули. На следующий день пить всё ещё хотелось, но начиналась рабочая неделя. Я решила отложить на выходные. В пятницу вечером зашла в магазин, взяла три бутылки вина и одну банку пива. Уже стояла на кассе самообслуживания, когда вспомнила — у Дуры закончился корм. До зарплаты ещё несколько недель, а корм у Дуры дорогой. Я вернула всё на полки, купила одну пачку сигарет и ушла в зоомагазин. Набрала Дуре корма — столько, чтобы хватило. И ещё одну новую игрушку. В конце месяца выпью. Но я не выпила. Ни в том месяце, ни через год. Курить только не бросила. Тихая усталость стала привычной. Дура по-прежнему спала у меня в ногах, тыкалась носом в кухонные ящики. Я начала читать: сначала новостные сводки, потом книги. «Тошнота» Жан-Поля Сартра стала моей любимой. Иногда, когда не спалось, я выходила гулять. Сначала — одна. Бродила по пустым дворам, считала фонари, слушала, как ветер гоняет по асфальту листовки и целлофановые пакеты. Потом стала брать Дуру. Она наматывала круги вокруг моих ног, обнюхивала каждый столб, фыркала на бездомных котов. Оказалось, у Дуры был характер. Иногда мельком здоровалась в лифте с соседями, перекидывалась парой фраз с бабушкой с первого этажа. Иногда я замечала, что улыбаюсь. Не часто, но чаще, чем раньше. Сон приходил периодами. Иногда проваливалась в него сразу, иногда ворочалась до рассвета или вставала — занять себя чем-нибудь. Могла включить очередной тайский фильм. Или просто лежала. Слушала, как дышит Дура, и этого было достаточно. Так мы и жили. Пока Дура не умерла. Я вернулась с работы, а она не вышла. Когда я нашла её в ванной, она ещё дышала. Тихонько, но сопела. Я села рядом, погладила её белую мягкую шерсть. Осторожно укутала в простынку, чтобы не замёрзла, и поехала в ветклинику. Там она и умерла. Я была рядом, когда её сердце остановилось. Это была моя вторая попытка самоубийства. Раннее утро. Стою, облокотившись о перила моста, глядя вниз. Однако, все в очередной раз пошло не по плану. — Девушка, у вас всё нормально?