Черные птицы

В Войде не было снега. Вообще ничего не было. Только черная, ватная тишина, которая давила на уши сильнее, чем любой звук. Войд не имел дна. Он был бесконечной вертикалью, где направления потеряли смысл, а время истлело, как кружево на гниющих похоронных драпировках. Черная материя этого места не светилась и не темнела — она просто была, равнодушная, как лицо покойника, которому уже все равно, кто придет прощаться. Дин открыл глаза и не сразу понял, что он все еще существует. Тело болело. Боль текла по венам жидким стеклом. Значит, существовал. Он лежал на чем-то холодном и бесконечном. Попытался встать и замер. Напротив него, в пяти шагах стоял Кастиэль. Ангел был вписан в пустоту, как витраж в заброшенном соборе — прекрасный, но лишенный подсветки. Его кожа отливала перламутром больничной простыни, а глаза… В них больше не было синевы небес. Там плескалась нефть космоса, и в ней тонули обломки звезд, сгоревших еще до рождения человечества. Ангел не двигался, не моргал, только смотрел прямо на Дина. — Кас? — голос Дина прозвучал глухо, будто через подушку. Ангел молчал, смотрел все также цепко. Его молчание было тяжелее этих черных стен. Дин шагнул к нему, и пространство дрогнуло, задышало как астматик. С неба начали падать перья. А было ли здесь небо? Черные, обгоревшие по краям, они медленно кружились в этой неестественной тишине. Они падали на плечи Кастиэля венком, но он не стряхивал их. Они падали между ними, ложась на пол черным ковром. Пришла в голову мысль о похоронном балдахине. — Ты слышишь меня? — Дин подошел ближе. Протянул руку, чтобы коснуться его лица. Коснуться хотелось не щеки — коснуться самого факта его существования. Но ладонь уперлась в невидимую преграду. Прозрачную, холодную, как оконное стекло зимой. Стекло. Хрустальный саркофаг, тоньше папиросной бумаги. Оно было холодным, как поцелуй покойника. Кастиэль смотрел сквозь эту преграду. — Я не знаю, зачем здесь ты, — наконец разлепил губы ангел. Его голос скрипел, как граммофонная игла по старой пластинке. — Я не знаю, куда иду я. — Ты в аду, — выдохнул Дин, прижимаясь лбом к стеклу. Лед обжег кожу клеймом. — В самом его паршивом подвале. Ты умер, идиот. Ты опять умер у меня на глазах. — Черные птицы кружат надо мной, — Кастиэль поднял глаза вверх, на бесконечный серый потолок, где кружились перья. — Они ищут покой. Но покой пахнет тобой, Дин. Как бензин и кровь. Здесь этого нет. — Тогда убирай это! — Дин со злостью ударил кулаком по стеклу. Оно даже не дрогнуло. — Убирай эту хрень! Я пришел за тобой. — Ты пришел попрощаться, — тихо сказал Кас. — Нет. — Ты пришел понять, почему я это сделал. — Ангел сделал шаг вперед и тоже прижал ладонь к стеклу с другой стороны. Их пальцы разделял только лед. Черные перья падали между ними, застревая в этом невидимом слое. — Я смотрю на тебя, Дин. И я вижу свет. Даже здесь. Даже сейчас. Ты ловишь его, сам не зная об этом. Их ладони встретились по разные стороны прозрачной могилы. Дин видел сквозь лед линии на его руке — вены, в которых текла не кровь, а жидкий лунный свет. Дин зажмурился. В груди что-то надрывалось, кричало, но он не позволял этому вырваться наружу. Он всегда был крепким парнем. Он всегда все держал в себе. — Я ловлю свет, летящий с твоих ресниц, — прошептал он, почти неосознанно повторяя слова, которые откуда-то знал. — Кас, я… мне плевать на правила. Выходи. — Я не могу, — улыбнулся Кастиэль. Это была его привычная кривоватая, нелепая улыбка, от которой у Дина всегда что-то подрагивало в грудной клетке. — Метель замела следы, Дин. Нет больше дороги назад. Улыбка его была трещиной на фарфоре — необратимая, прекрасная в своей обреченности. Дин снова ударил по стеклу. Сильнее. Еще сильнее. Костяшки пальцев разбились в кровь, но холод прижигал раны мгновенно, не давая крови пролиться. — К черту дорогу! — закричал он. — Просто останься! Останься. Просто останься здесь, за стеклом, но живой. Я буду приходить. Я буду стучать. Я буду… Но комната начала таять. Перья кружились быстрее, застилая глаза. Силуэт Кастиэля становился акварельным, размытым, готовым стечь в небытие. — Спасибо, что искал меня, — донеслось сквозь белый шум. Дин проснулся в Импале. Машина стояла среди заснеженной трассы. Двигатель работал на холостом ходу, печка дула теплым воздухом, но Дина трясло так, будто он только что вылез из проруби. На приборной панели лежало одно-единственное черное перо. Черное, как смоль, как ночь перед казнью, как зрачок Кастиэля в тот миг, когда он сказал «я люблю тебя». За окном, на оголенных ветвях, Дин увидел черных птиц. Они срывались с веток и улетали в серое, низкое небо, оставляя после себя только тишину и стертые дороги. Черные птицы кружили над миром. Черные птицы искали покой. И одна из них теперь жила у Дина под ребрами, билась крыльями о грудную клетку, царапала сердце когтями — и не находила выхода. Дин уткнулся лицом в руль, сжимая перо в кулаке, и просидел так, пока снег не замел Импалу почти по самые окна.