Медвежья услуга

      Леон не боялся.       И именно это оказалось самым страшным.       Не то, что Краузер в любой момент мог воткнуть ему нож в горло, а то, как он отреагировал на эту угрозу.       Как только он напал на Джека, то начал ощущать, как фантомный фитиль начал догорать. Он не хотел узнать что будет в конце: догоревшая свечка, которая слегка обожжёт каплями воска или динамит, который разрушит все вокруг.       В любой другой ситуации, с любым другим человеком он бы уже вцепился ногтями в руки, вырвался, убежал. Ударил бы, закричал, как раненый зверь.       Но прямо сейчас он сидел на коленях мужчины, которого знает всего пару дней, который только что порезал его. Чувствовал как от каждого прикосновения мурашки проходят от поясницы к затылку. Как тело прогибается, хочет большего.       Он ощущал себя девкой из дешёвого порно.       Он попытался убедить себя, что это адреналин. Или последствия сотрясения. Или проклятое лекарство, которое Джек вливал ему в рот, прижимаясь губами. Или всё и сразу.       Где-то глубоко — под всем этим мусором, под страхом и недоверием — шевельнулось что-то тёплое. Липкое.       И очень опасное.       Он чувствовал, как внутри что-то ломается и одновременно собирается заново.       Его шею обхватывала тяжёлая ладонь. Не давила. Просто лежала, как напоминание: «я здесь, и я контролирую все, даже твою жизнь»       Леон терял контроль над пространством вокруг себя — комната сжалась до размеров кресла. Надоедливые галлюцинации начали приобретать чёткие контуры и маячить где-то за спиной мужчины. Как только образы начинали сгущаться, стараться вырвать ему волосы, задушить, то Джек словно замечал это и снова кусал его. Боль действовала как катализатор.       Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Тем самым ножом, который Джек всё ещё держал в руке. Лезвие тускло поблескивало в приглушённом свете лампы — на нём красовалась тонкая алая полоска. Кровь уже начала темнеть по краям, сворачиваться, напоминая о том, что граница между игрой и реальностью здесь тоньше, чем лезвие.       Джек молчал.       Он привык к тому, что его все бояться. Как люди съёживаются от его приказов. Как отводят глаза. Как нервно сглатывают, когда его рука оказывается на их хрупкой шее. Он годами выстраивал эту стену и уже успел привыкнуть, что за ней безопасно.       Пусто, но безопасно.       В глазах Леона, обычно полных колючей настороженности и ледяной пустоты, сейчас плескалось что-то иное. Что-то, что Краузер не мог до конца расшифровать. Это не было ни подчинением, ни вызовом. Это было принятие. Странное, пугающее принятие того, что происходит. Как будто он уже смирился с чем-то внутри себя и перестал бояться, что ему навредят.       Раненый, но несломленный. Эта смесь завораживала.       Мужчина отпускает его не сразу. Лишь замирает, изучая реакцию. Парень даже не пытается вырваться из крепкой хватки — это Джека одновременно бесит и заводит. Он ожидал испуга, подчинения, хоть чего-то привычного.       Когда-то давно он принял решение ни с кем не сближаться на расстоянии пушечного выстрела. Каждый раз когда это происходило что-то ломалось. Люди, вещи, отношения — все рассыпалось. И в конце он сидел, стараясь собрать мелкие осколки, но, как это обычно бывает, всегда не доставало одной детали.       Но парень перед ним кажется собранной моделью, ещё не списанной с конвейера. Даже если учесть то, что из-за Джека он уже второй раз оказывается ранен.       На его руку падает красная капля. За ней — вторая.       Он смотрит на щеку Леона. Порез оказался глубже, чем он думал. Кровь не сворачивается, течёт тонко, но настойчиво. Сползает по шее, прячется за шиворот. И эта картина — красное на бледной коже — кажется чем-то запретный, почти потусторонним.       Пару раз парень стирал тонкие струйки с щеки тыльной стороной ладони, размазывая кровь по лицу, выглядя при этом слегка безумно. Потому что он улыбается. Нет — не так. Уголок рта чуть приподнят, но это не улыбка. Больше похоже на звериный оскал, который не подходит раненому и пойманному зверю.       В голове что-то щёлкает. Джек ловит себя на мысли, что хочет надавить сильнее. Укусить глубже. Оставить ещё одну отметину.       Кровь пропитывает одежду, на ней разрастаются алые круги. Слишком быстро. Слишком много.       Нет. Сейчас нельзя.       Взгляд падает вбок, где удобно лежала аптечка и ждала всё это время своего часа. С лёгким щелчком он открыл крышку, быстро перебрал содержимое и достал антисептик и пачку пластырей. Придвинулся ближе к Леону, открутил крышку флакона и смочил ватный диск жидкостью — по комнате разлился резкий запах спирта. Он привёл в чувства их обоих.       — Сиди ровно, — коротко бросил Краузер, осторожно приподнимая подбородок Леона пальцами, чтобы лучше разглядеть рану.       Он аккуратно промокнул кожу вокруг пореза, стараясь не причинить лишней боли. Леон слегка поморщился и дёрнулся, когда рану начало жечь. Когда мужчина открыл упаковку лейкопластырей, то парень склонил голову немного в бок, выглядя при этом как щенок, который пытается понять что ему говорят. Стоило ему разглядеть рисунок на пластыре, как он тут же начал сопротивляться, стараясь встать.       — Вы бля на меня это не налепите. Я не собираюсь ходить с уродливым утёнком на щеке. Я уже не ребёнок.       Джек на мгновение замер, окинув Леона скептическим взглядом. Затем тяжело вздохнул, закатил глаза и с нарочитой усталостью произнёс:       — Так не будет им. Других у меня нет. Либо ходишь с этим, либо рана начинает гноиться, ты умираешь и я хороню тебя на заднем дворе. Выбирать тебе, — Он сказал это максимально серьёзно. Без тени улыбки. Взгляд тяжёлый, непроницаемый. Тон как на допросе.       Леон побледнел. Джек видел, как в его глазах на секунду промелькнула картина: он, мёртвый, в сырой земле, а сверху — медвежья шкура, которую Краузер так и не постелил в спальню.       Пластырь приклеился к щеке с тихим шлепком.       Розовый.       С жёлтым утёнком.       Который, блядь, улыбался.       — Вы тиран. Сами поранили меня, а теперь заставили превратиться в ребёнка. Что собираетесь со мной делать дальше?       На самом деле с этим трогательным рисунком на лице парень действительно стал похож на ребёнка. Маленького, обиженного, который пару минут назад играл на площадке, упал и прибежал к родителю за помощью, размазывая слёзы и кровь по щекам.       — А дальше заставлю снять штаны и бегать, если не засунешь свой поганый язык обратно в рот. Никакой я тебе не тиран, сопляк.       Леон вскинул голову, в его глазах вспыхнул упрямый огонёк. Он выпрямился, выглядя при этом напыщенным индюком и, в манере Краузера ответил, чётко выговаривая каждое слово:       — Никакой я вам не сопляк, тиран.       Джек уже открыл рот, чтобы парировать что-то про наглость. Про то, что таких, как он, в армии быстро ставил на место. Но с полки за спиной Леона раздался глухой удар.       Пушистик.       Котёнок испуганно сидел на полу среди осколков и виновато. Лапой аккуратно дотрагивался до того, что раньше было матрёшкой. Той самой, которую Луис сунул Джеку при прощании с видом «возьми, а то меня пугает».       — Ну ты и блядь шерстяная, — через зубы прошипел мужчина.       Леон же заметил среди осколков что-то знакомое. Он резко встал с его колен, ощущая как перед глазами начали кружить мушки и опустился на корточки. Осторожно, чтобы не порезаться и не получить новый уродливый пластырь, раздвинул деревянные обломки.       Внутри, где обычно прячется вторая матрёшка, а за ней третья, оказалось пусто. Из неё, как из нелепого кокона, выпали две вещи. Потёртая от времени флешка, которую обожал Луис и хранил на ней коллекцию порнухи (по крайней мере он так говорил, даже предлагал посмотреть вместе, но Леон отказывался) и сложенный вчетверо листок.       Бумага пахла табаком и чем-то сладким — может, той самой ванильной свечой, которую Луис вечно жёг в лавке.       Леон развернул записку. Почерк прыгал — строчки то взлетали вверх, то сползали вниз, будто писали в машине на кочках. Или дрожащими руками.       Он читал молча.       Джек подошёл сзади — Леон не слышал шагов, только почувствовал, как воздух за спиной стал плотнее, тяжелее. Мужчина заглянул через плечо.       «Ола, амиго.       Если ты это читаешь — значит, я либо в бегах, либо меня уже нет. Скорее второе. Но ты же знаешь меня, я слишком громкий чтобы умирать тихо.       Я не герой, Леон. Я просто торгаш, который любил копаться в чужих секретах. Но твой секрет я нёс с собой дольше, чем следовало. Возвращаю. Пользоваться или выбросить — решай сам.       В флешке я указал координаты того, с чего все началось. С чего начались твои кошмары. То, о чем ты мне никогда не рассказывал, а я не решался спросить.       Езжай туда вместе с Джеком, один не суйся. Не стремись увидеться со мной так рано.       Там вы найдёте все ответы.

Твой Луис»

      Леон сидел на холодном полу, но холода не чувствовал. Колени подтянуты к груди, спина вжата в стену — поза эмбриона, поза защиты, поза «меня нет, я свернулся в точку и исчез».       Он сжимал лист так, что костяшки побелели, а несчастная бумага готова была порваться в любой момент.       Он перечитал первые строки. Потом последние. Потом момент, где Луис писал про «скорее второе».       «Скорее второе».       Не «надеюсь, первое». Не «держите кулачки». Просто — скорее второе. Как будто он уже знал. Как будто смирился.       Леон закрыл глаза, и перед ними предстало лицо друга. Улыбающееся. С морщинками в уголках глаз. С вечно растрёпанными волосами. Луис, который вечно был на позитиве, что бы в его жизни не случалось. Луис, который кормил его обедом, сам голодая, когда у Леона не было денег даже на хлеб. Луис, который однажды сказал: «Ты, амиго, как брошенный щенок. Оскал показываешь, а сам боишься, что прогонят».       Он не прогнал.       Глаза защипало. Кеннеди не позволил себе заплакать. Сейчас — нет. Потом — может быть. Если будет «потом».       Он поднял флешку с пола. Розовую, с блёстками — дешёвую, почти детскую. Луис купил её на какой-то распродаже и вечно хвастался, что «в такой никто не заподозрит ничего важного».       Идиот. Наивный идиот.       Он провёл пальцем по поцарапанному от времени пластику. На обратной стороне была наклейка: чёрная, почти стёршаяся. Леон прищурился, вглядываясь.       Логотип «Амбреллы».       Тот самый зонт. Та же эмблема, что и на медали, которую он украл у Джека. Та, от которой Луис отказался — «не хочу проблем на свои плечи».       Он знал. Он знал с самого начала.       — Что там? — голос Краузера вырвал его из оцепенения.       Джек подошёл ближе, навис над плечом. Леон протянул ему флешку, даже не глядя. Мужчина взял её двумя пальцами, повертел — и замер.       — Только не они, — как проклятие. Как имя врага, которого нельзя убить, потому что он уже мёртв, — Похоже твой дружок нашёл что-то, что их касается.       Голос Джека звучал странно — не зло, не холодно. Устало. Как у человека, который слишком долго бежал и наконец понял: от прошлого не убежать, если оно внутри тебя.       — Он пишет, что там все ответы. Что я найду то, с чего всё началось. — Голос дрогнул, но только на секунду. — И что я не должен ехать один.       — Правильно пишет, — Краузер перехватил и сжал флешку в кулаке. — Потому что один ты не вернёшься.       Леон не ответил. Вместо этого он потянулся к телефону — пальцы дрожали, когда он открывал контакты. Луис. Зелёная кнопка. Гудок.       Один.       Он ещё верил. Или заставлял себя верить.       Два. Три.       Он злился. Думал: это шутка. Дурацкая, жестокая шутка. Луис просто спрятался за углом и сейчас выскочит с криком «сюрприз». Чёртов мексиканский театр.       Четыре. Пять.       Пальцы сжались на корпусе телефона так, что захрустел пластик.       Шесть.       Автоответчик.       Голос — записанный год назад, когда Луис ещё смеялся. Когда он строил планы. Когда он был жив.       «Я сейчас не могу ответить — возможно, я сплю, возможно, меня похитили инопланетяне, а возможно, я просто не хочу с вами разговаривать. Оставьте сообщение после громкого звука, но я всё равно его не прослушаю. Чао!»       Гудок.       Леон сбросил. Набрал снова.       Снова. Снова.       В четвёртый раз экран моргнул — и погас. Телефон умер прямо в руке, как маленький зверёк, которого слишком сильно сжали.       — Не берёт, — сказал Леон в пустоту.       Он сидел на полу, сжимая мёртвый телефон в одной руке и край записки — в другой. Он не плакал. Не кричал. Просто сидел и смотрел в одну точку — туда, где лежала половинка матрёшки. Улыбающаяся, с румяными щеками и пустыми глазами.       Как у него сейчас.       Джек смотрел на него. И впервые за долгое время — может быть, за годы — он не знал, что сказать. Все его команды, приказы, железные интонации разбивались об эту тишину. Потому что перед ним сидел не солдат. Не враг. Не игрушка.       — Вставай, — голос Краузера прозвучал тише, чем обычно. Почти мягко. — Сидеть на полу и ждать, что всё рассосётся плохая стратегия.       Леон не двинулся.       — Я сказал вставай, — теперь твёрже. Но не жёстче. Без угрозы.       Джек протянул руку. Леон смотрел на неё несколько секунд. Ему показалось, что это не рука. Это мост между тем, что было, и тем, что будет.       Он взялся.       Леон поднялся — медленно, неуклюже, будто заново учился держать равновесие. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, но он устоял.       Они стояли друг напротив друга — два человека, которых свела не случайность, а что-то гораздо более жестокое. На щеке Леона розовеел дурацкий пластырь с утёнком. На руке Джека ещё не засохла чужая кровь.       — Что будем делать? — спросил он. Голос был тихим, почти севшим.       — Для начала, посмотрим, что на флешке, — Джек кивнул на свою руку. — Потом решим куда ехать. И когда.       — Сегодня.       — Что?       Это был не вопрос. Это была проверка. Краузер смотрел на парня так, как смотрят на мину с выдернутой чекой — с пониманием, что ты ещё можешь отбросить её ногой, но лучше не дышать.       Леон поднял голову.       И Джек увидел это.       Не гнев. Не истерику. Не ту колючую злость, которая обычно вспыхивала в его глазах при каждом неосторожном слове. Там была пустота. Но не та, ледяная и спокойная, которую он видел раньше. Другая.       Пустота выжженной земли. Когда всё, что могло гореть, уже сгорело.       — Я сказал — сегодня, — повторил Леон. Спокойно. Так спокойно, что это было страшнее любого крика.       Краузер замер.       Он чувствовал, как под рёбрами что-то сжалось — не от страха, нет. Джек не боялся. Он просто знал это выражение. Видел его раньше. На лицах людей, которые уже подписали себе смертный приговор, но вежливо ждали разрешения выйти из комнаты.       Человек, которому нечего терять, не отступает. Не торгуется. Не слушает.       Он идёт.       И остановить его можно только одним способом.       — Хорошо, — сказал Краузер.       Он сказал это не потому, что согласился. А потому, что понял: если сейчас сказать «нет», Леон уйдёт один. Прямо сейчас. Без карты, без оружия, без плана. Просто встанет и выйдет в ночь, потому что внутри него уже не осталось места для страха       Леон не улыбнулся. Не огрызнулся.       — Понял, — ответил он.

***

      В гостиной пахло пылью и оружейной смазкой — Джек совсем недавно смазывал ружье, которым застрелил медведицу. Лон был здесь много раз, проходил мимо паука в углу, мимо тлевшего камина. Но никогда особо внимательно не присматривался. Сейчас же увидел то, что не видел с самого далёкого детства.       На низком стеллаже, напротив дивана стоял пыльный телевизор.       Нет, не телевизор. Реликвия.       Черно-белый, толстый, в деревянном корпусе. Он помнил, наверное, ещё времена правления Тутанхамона. Ручки возможно было поворачивать только пассатижами. Антенна и вовсе была самодельной — из проволоки и фольги. Она торчала вбок, как усы у чеширского кота.       — Вы серьёзно? — впервые за эти полчаса в голосе Леона мелькнуло что-то живое. Не эмоция, скорее просто ее тень.       — Что? — Джек возился с флешкой, уже разглядывая объем.       — Где компьютер?       Краузер поднял на него взгляд. Тяжёлый и непонимающий.       — Какой компьютер?       — Обычный. С цветной картинкой. С которым работают, стучат по клавиатуре. У которого есть USB-порт.       — У меня его нет, — сказал мужчина так спокойно, будто сообщил, что на обед будет рис, а не то, что у него нет такого привычного устройства для каждого человека, — Да и никогда не было.       Леон уставился на него. Потом на телевизор. Потом снова на Джека.       — Вы хотите сказать, что в двадцать первом веке, в доме человека, — он запнулся подбирая нужные слова, — который занимается разными вещами, требующими информации, нет компа?       — Есть я, — спокойно поправил Джек, — И этого достаточно.       — И телек с тремя каналами и помехами, словно они транслируются с загробной жизни. И он, конечно же, может читать флешки, — сказал он как-то обречённо.       Джек не ответил. Вместо этого он опустился на корточки перед телевизором, запустил руку куда-то за корпус — и с тихим скрежетом вытянул тонкий провод с разъёмом на конце.       — Что это? — спросил Леон.       — Переходник, — буркнул Краузер. — Сам сделал.       — Вы сделали переходник с USB на… — Леон прищурился, разглядывая разъём. — Это что, тюльпаны?       — Аналоговый вход. Стандарт девяностых.       — Боже, — выдохнул Леон. И вдруг — впервые за этот вечер — его губы дёрнулись. Не улыбка. Но что-то близкое. Горькое. Почти живое. — Вы не тиран. Вы динозавр.       Джек бросил на него короткий взгляд. Без злости. Почти с одобрением.       — Зато меня не взломают, — сказал он.       Он воткнул переходник в телевизор. Потом, покопавшись в кармане, достал флешку — розовую, с блёстками и чёрным зонтом. На секунду задержал её в пальцах, будто взвешивая.       — Держи, — сказал он и протянул Леону. — Твой дружок. Ты и подключай.       Леон взял флешку. Блёстки кололись в ладонь.       Он опустился на колени перед телевизором. Вставил флешку в переходник. Разъём вошёл с тихим, почти неприличным в этой тишине «чпок».       Экран зашипел.              Сначала ничего — только белый шум, как дыхание мёртвой вселенной. Леон уже подумал, что ничего не выйдет, что это был последний идиотский розыгрыш Луиса, что сейчас они встанут и…       Помехи дёрнулись. Сжались к центру. И на экране проступило изображение.       Черно-белое. Дрожащее. С полосами помех, которые бежали сверху вниз, как дождь по стеклу.       — Ну и картинка, — тихо сказал Леон. — Как в старом кино.       — Ужастике, — поправил Краузер. Он стоял за спиной, не садился, не приближался. Только смотрел поверх головы Леона на экран. — Давай. Что там.       На флешке была одна папка. Без названия.       Леон перевёл дух. Пальцы, всё ещё дрожащие, нажали на кнопку «вверх».       Экран зашипел       Сначала ничего — только белый шум, как дыхание мёртвой вселенной. Леон уже подумал, что ничего не выйдет, что это был последний идиотский розыгрыш Луиса, что сейчас они встанут и…       Помехи дёрнулись. Сжались к центру. На экране появилось изображение.Чёрно-белое. Дрожащее. С полосами помех, которые бежали сверху вниз, как дождь по стеклу.       Карта.       Не бумага. Не сканер с жёлтыми краями. Цифровая карта — та, что грузятся в навигаторы, те, что открываются в браузере за пять секунд. Только старая. Архивная. Сетка координат, серые пятна неизведанного.       И одна чёрная точка.       Леон наклонился ближе к экрану, щурясь от помех. Экран моргнул, слегка ударил его током когда он прислонился к нему пальцами.       Далеко.       Очень далеко.       Не соседний город. Сотни километров. Там, где заканчиваются асфальтированные дороги и начинаются настоящие ебеня. Не как в том месте, где они находятся. Хуже.       Точна на карте была абсолютно чужой. Как инопланетный пейзаж, как трещина в мире, в которую он никогда и не думал заглядывать.       Леон выключил телевизор, и они оба ещё минуту сидели молча, глядя в тёмный экран, а потом Краузер первым встал, надел куртку и просто сказал:       — Ну что, поехали, что ли. Вдвоём как-то не так страшно умирать.