Берлинский чай

      Берлин встретил её не столько приветствием, сколько равнодушным, серым и тяжёлым небом. Оно набухло влагой так сильно, что, казалось, нависало над городом непозволительно низко. Будто до него можно было дотронуться рукой, проведя ладонью по влажной, шершавой фактуре облаков.       Воздух стоял плотный и душный — не продохнуть, совсем как перед грозой. Вот только гроза всё никак не начиналась, и это напряжение, эта застывшая в атмосфере неопределённость давили на виски сильнее любых капель дождя.       А пахло так, будто город был одной большой тряпкой. Горьковатая свежесть от реки Шпрее мешалась с едким привкусом выхлопных газов и приторно-сладким, тошнотворным ароматом карамели из уличной пекарни. Этот душный шлейф был слишком живым и навязчивым. Он лип к языку, пробирался в горло, заставляя её морщиться. Но самым невыносимым было другое: примесь мокрого камня и дешёвых духов от проходящих мимо женщин напоминала ей... ни о чём. Именно в этом и крылась проблема. Все эти запахи были чужими. Весь этот огромный, разморённый влагой город был для неё чужим, не оставляя в своей атмосфере ни единого островка, где она могла бы почувствовать себя собой.       Алиса медленно ступала по булыжной мостовой, сунув озябшие руки в карманы пальто. Неровные, отполированные миллионами ног камни чувствовались даже сквозь подошву ботинок на невысоком каблуке. Вокруг смеялись туристы, звенели велосипедами, где-то вдалеке играла уличная музыка, но она ощущала себя так, будто находилась под стеклянным колпаком. Звуки доносились приглушённо, словно сквозь толщу воды. Мир бурлил по ту сторону, а здесь, внутри, воздух застыл, как и это небо, которое никак не могло разразиться дождём.       Элис глубже засунула руки в карманы, и пальцы наткнулись на шероховатость подкладки и забытую со вчерашнего дня мятую купюру — бесполезный, но такой осязаемый якорь в реальности, от которой ей отчаянно хотелось отцепиться. Она остановилась у витрины очередной кондитерской, рассыпанных по всему городу, как леденцы. За стеклом, подсвеченные тёплым жёлтым светом, лежали ряды идеальных пирожных: аккуратные шапочки крема, глянцевые ягоды, присыпанные сахарной пудрой, словно первым инеем.       Но Гехабит смотрела не на них. Она смотрела на своё отражение, которое расплывалось бледным пятном на фоне аппетитных десертов. И в этом размытом, призрачном силуэте, в чужом лице с глазами, полными такой глубокой тоски, что её можно было бы черпать ложкой, она вдруг увидела не себя. На миг рыжие волосы показались ей светлыми, почти белыми, а в глазах вместо растерянности зажглась знакомая, ледяная усмешка, от которой по коже побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом берлинского утра.       Элис зажмурилась, сильно, до цветных пятен перед глазами. Воспоминания приходили не картинками, а ощущениями: стерильный запах лаборатории деда, холод металлических карт способностей, всепоглощающее ледяное спокойствие и пугающая уверенность, когда внутри говорил кто-то другой. Кто-то, кто называл себя Маской.       А когда она открыла глаза, в стекле была только Элис — испуганная девушка с растрепавшимися на ветру волосами. Но тот внутренний лёд, который на миг проступил в отражении, теперь будто осел внутри неё тяжёлым холодным грузом в животе, напоминая, что прошлое не хочет отпускать её так просто.       Дыши, как учил психолог. Считай. Раз, два, три, четыре...       Вдох. Горький кофе и влажный камень. Выдох. Всё в порядке. Ты не монстр.       Она думала, что уход бакуганов был к лучшему, что она сможет забыть. Но Маска будто растворился в ней, оставив после себя фантомные боли и вопросы, на которые не было ответов. Почему это была именно она? Почему она не смогла сопротивляться? И главное: если внутри неё до сих пор живёт тот человек, что готов был разрушить мир ради своей жизни, то кто же она на самом деле?       Маска или... — Элис?       Голос прозвучал негромко, но очень чётко, разрушая ватную тишину её добровольного плена. Она вздрогнула и обернулась.       Напротив неё стоял Клаус фон Герцен. Безупречный, как всегда: строгое пальто, аккуратно уложенные светлые волосы, на переносице — изящные очки, сквозь которые на неё смотрели внимательные, слегка удивлённые глаза. — Клаус? — выдохнула она, чувствуя, как напряжение в плечах слегка отпускает. — Ты здесь? — Живу здесь, — он позволил себе лёгкую улыбку, но тут же сделал паузу, и его взгляд стал чуть более пристальным. Он всегда умел видеть больше, чем другие. — Я думал, что ты этим летом будешь в Уордингтоне... С друзьями.       Элис почувствовала, как к горлу снова подступила та самая духота, что давила на виски весь день. Она действительно так планировала. В их последнем разговоре с Руно она почти убедила себя, что всё будет, как раньше: шумные посиделки, бесконечные споры о Бакугане, возможность спрятаться от собственных мыслей в чужой, тёплой суете. Но потом Мисаки, смущаясь, обмолвилась о ремонте, который затеял отец. Дом превратится в стройплощадку, места не будет, но она, конечно, может приехать, они что-нибудь придумают...       Элис вежливо отказала раньше, чем Руно закончила фразу.       Потому что придумывать для неё место было хуже всего. Ей и так большую часть жизни пришлось придумывать, кто она. Она слишком хорошо знала, каково это — быть лишней, которую терпят из жалости.       Предложение Дэна, его маленький дом, где каждая вещь кричала о его семье, о его жизни, в которую она не вписалась бы даже теоретически. Беспокойство Шуна, которое она прочитала бы в каждой его секундной паузе, если бы позвонила. Особняк Маручо, пустой, огромный, где эхо собственных шагов будет преследовать её по коридорам, напоминая, что она снова одна.       Но и оставаться в Москве она больше не могла.       Поэтому она выбрала Берлин. Город, где её никто не ждал. Где для тёти и дяди она была всего лишь очередной родственницей. Где все запахи были чужими и не трогали за живое. Где она могла быть просто бледным пятном в отражении чужих витрин. — Я... — Элис открыла рот, чтобы соврать. Чтобы привычно улыбнуться и сказать что-то беззаботное о желании попутешествовать, об архитектуре, о том, как ей нравится европейское лето.       Но язык не повернулся.       Под пристальным взглядом Клауса, в этом душном воздухе, который всё никак не мог разразиться грозой, ложь застряла в горле, смешалась с запахом мокрого камня и дешёвых духов и превратилась в тихое, почти беззвучное: — Ничего не вышло.       Он кивнул, принимая её ответ, но не поверив ему ни на секунду. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Не жалость, а именно то спокойное принятие чужой боли, которое бывает только у людей, знающих её не понаслышке. Помолчав, Клаус поправил очки и предложил: — Моя машина в двух кварталах отсюда. Я как раз собирался вернуться домой и заварить чай. Ты не составишь компанию?       Это было неожиданно, но в его приглашении не было ничего лишнего. Ни навязчивости, ни намёка. Ни той фальшивой бодрости, которой люди обычно пытаются прикрыть чужое горе. Просто предложение убежища от города. Именно то, чего ей сейчас не хватало. — С удовольствием, — ответила Элис.

Когда дело касается бакуганов, я всегда серьезен. (Маска)

      Особняк Клауса поразил Элис. Он выглядел как настоящий дворец, сошедший со страниц старинной гравюры.       Трёхэтажное здание из светлого камня, с колоннами у парадного входа, высокими арочными окнами и остроконечной башенкой, уходящей в серое небо, возвышалось над идеально подстриженным газоном. По бокам от гравийной дорожки застыли аккуратные кусты, а у самого крыльца в каменных вазонах цвели розы, красные, дерзкие несмотря на пасмурную погоду.       Элис невольно выпрямилась на сиденье, когда они заехали на парковку. — Ты здесь живёшь? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.       Клаус заглушил двигатель и повернулся к ней. В полумраке салона его очки блеснули, а в глазах было непонятная эмоция, но голос прозвучал с той же ровной, чуть суховатой интонацией, которую она помнила с их первой встречи. — Семейное гнездо. Досталось от прадеда. Я пытаюсь не дать ему рассыпаться.       Скромное «не дать рассыпаться» в применении к этому дворцу звучало почти абсурдно. Элис вышла из машины и на мгновение замерла, разглядывая фасад. Камень был тёплого, медового оттенка, но в сером свете берлинского неба казался почти пепельным — точь-в-точь как её настроение. Где-то на заднем дворе, судя по звуку, журчал фонтан. Вода переливалась через край и падала в чашу с монотонным, убаюкивающим плеском.       Красные розы у крыльца пахли так густо и сладко, что этот аромат перебивал даже сырость надвигающейся грозы. Элис остановилась рядом с ними, на секунду зажмурилась и вдохнула. Тяжёлый, пьянящий запах ударил в голову, смешиваясь с усталостью и нервным напряжением последних дней. — Красивые, — тихо сказала она, скорее себе, чем ему. — Моя бабушка их посадила, — отозвался Клаус, подходя ближе. — Сорок лет назад. Говорила, что красный — это единственный цвет, который стоит того, чтобы ждать его всё лето.       Элис открыла глаза и посмотрела на него. В его голосе, когда он говорил о бабушке, появилась мягкость, которую раньше она замечала только в его разговорах с Сереной. — Ты был близок с ней? — Она меня вырастила, — просто ответил он. — Родители постоянно были в разъездах. А бабушка оставалась здесь, со мной.       Он замолчал, и Элис поняла, что больше он ничего не добавит. Не потому, что скрытничал, а потому, что это было слишком личное. Слишком тёплое, чтобы делить с первым встречным на пороге.       «Но я не первая встречная, — подумала Элис. — Я та, кто понимает, каково это — когда родители далеко».       Рядом с ней был только дедушка.       Клаус, словно почувствовав, куда ушли её мысли, легонько коснулся её локтя. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Элис вздрогнула. Не от испуга, а от неожиданности. — Пойдём. Мы можем не успеть выпить чаю.       Она кивнула и позволила увести себя внутрь.       Внутри дом выглядел так, как и полагается выглядеть настоящему дворцу: парадно и чуточку холодно, как музей после закрытия. Высоченный потолок с лепниной, мраморный пол, натёртый до зеркального блеска, широкая лестница, уходящая наверх. По стенам висели картины в тяжёлых золочёных рамах. Люди в старомодной немецкой одежде смотрели на Алису с высоты своего вечного существования, и в их взглядах читалось холодное любопытство: «А это ещё кто к нам пожаловала?»       Элис поёжилась. — Узнаю этот взгляд, — тихо сказала она, разглядывая портрет пожилой женщины в кружевном чепце. — Мои родственники тоже на меня так смотрели.       Клаус, закрывавший за ними дверь, обернулся. — Твои? — Мамы, — поправилась Элис. — У неё большая семья и со стороны прадедушки есть родственники в Берлине. Именно от них у нас и фамилия. Просто я в их картину мира вписалась плохо. Слишком тёмный фон для светлой гостиной.       Она ожидала, что Клаус начнёт расспрашивать или, что хуже, утешать. Но он лишь кивнул, принимая информацию к сведению, и жестом пригласил её следовать за собой в гостиную.       Комната, куда они вошли, оказалась удивительно уютной, наверное, потому что здесь чувствовалось присутствие живого человека, а не только призраков прошлого. Это была небольшая, почти камерная гостиная с низким потолком, которая словно пряталась от парадной роскоши остального дома. Огромный камин с мраморной полкой занимал почти всю стену, а сама полка была сплошь заставлена фотографиями в рамках — разного калибра, разного времени, разных людей. Напротив камина стояли два глубоких кожаных кресла в паре с низким столиком, на котором уже дымился заварочный чайник. На спинке одного из кресел небрежно висел плед, а на подлокотнике другого — раскрытая книга в потёртом переплёте. Клаус жил здесь. Не просто существовал среди фамильного великолепия, а именно жил, оставляя следы своего присутствия, словно метки на карте.       И ещё цветы. Везде, на подоконниках, на маленьких столиках, даже на полу у горящего камина, стояли цветы в горшках. Не только красные розы, но и скромные фиалки, папоротники, какие-то вьющиеся растения с мелкими белыми цветами, которые тянулись к свету из высокого окна. Они росли не для украшения, а словно сами по себе. Просто потому, что им здесь было хорошо.       Элис сделала шаг внутрь и замерла. В прошлый раз она была совершенно в другом особняке с другим интерьером и другой атмосферой. Там тоже было красиво, тоже дорого, тоже пахло стариной и воском. Но там она была гостьей, которую терпели, почти ненавидели и в конце всё же пожалели.       Здесь пахло землёй и книгами. Здесь цветы стояли не в парадных вазонах, а в простых глиняных горшках, кое-где на подоконниках даже виднелись подтёки воды, а значит, их поливали совсем недавно, руками, без помощи прислуги. Здесь на кресле лежала книга, которую не дочитали.       Здесь жили.       Она опустилась на свободное кресло, даже не спросив разрешения, и откинула голову на спинку. Бархат был мягким, чуть шершавым, приятно холодил шею. Она прикрыла глаза на секунду, втягивая носом тёплый воздух, смешанный с запахом чая, старой бумаги и влажной земли из цветочных горшков.       Лишь потом она обернулась на Клауса. А он уже разливал чай по тонким фарфоровым чашкам, и за этим простым действием Элис вдруг остро ощутила, как же давно она не была в месте, где всё делается не на бегу, не в попытке заглушить тишину телевизором или пустой болтовнёй. Здесь тишина была естественной, как дыхание. — Ты любишь одиночество? — спросила она внезапно, принимая из его рук чашку. Пар поднимался кверху, закручиваясь в причудливые спирали.       Клаус задержался с ответом, устраиваясь в соседнем кресле. — Скорее, я научился с ним договариваться, — наконец сказал он. — В детстве, когда родители уезжали, я злился. Потом привык. А потом понял, что в одиночестве есть своя роскошь — возможность быть в гармонии с собой, не подстраиваясь под чужие ожидания.       Он посмотрел на неё так, будто она должна была понять его без слов.       Но она не понимала. Или не хотела понимать? Потому что её собственное одиночество никогда не было роскошью. Оно было клеткой, в которой она сама себя заперла. — А ты? Ты поэтому сбежала в Берлин? Чтобы не притворяться? — Я сбежала не поэтому, — медленно проговорила она, обхватывая чашку ладонями, словно ища в ней тепло. — Я сбежала, потому что устала от себя.       Тишина здесь была не ватной и не давящей. Она была наполненной — потрескиванием дров в камине, далёким шумом города за окном, едва слышным дыханием цветов. Элис вдруг подумала, что, наверное, именно так ощущается чужой дом, если ты в нем гостья, а не обуза.       Мысль пришла неожиданно и кольнула где-то под рёбрами. Элис уставилась в потолок — простой, без лепнины, с одной-единственной деревянной балкой. В Уордингтоне с друзьями она была гостьей, ей было приятно их внимание, их забота, однако неудобно из-за того, что они иногда пытались подстроиться под неё, боялись упомянуть бакуганов или Маску. Они так старались не сделать ей больно, что создавали вокруг неё пустоту. В доме её немецких родственников она тоже была гостьей. Но там это слово звучало иначе. «Гостья» означало «чужая». «Гостья» переводилось как «смотри, но не трогай». Означало, что за каждым её движением следят, оценивая, соответствует ли она уровню их безупречного дома.       А здесь? Здесь её никто не оценивал. Здесь на неё смотрели с каминной полки десятки незнакомых лиц, но в их взглядах не было осуждения. Только тихое, равнодушное любопытство людей, которые уже ничего не могут сказать. Им было всё равно, кто она. И в этом равнодушии вдруг оказалось больше принятия, чем во всех осторожных улыбках друзей.       Она перевела взгляд на стеллажи. Книги, фотографии, безделушки — всё это было чужое, не её, но почему-то не вызывало желания сжаться и исчезнуть. Наоборот, хотелось рассматривать, трогать, спрашивать.       Неожиданно она наткнулась на фотографию, спрятанную между книгами, будто сокровище, которое не выставляют напоказ, но хранят близко к сердцу. Она узнала этот снимок сразу. Такой же стоял у неё на полке в доме, напоминая об инопланетных друзьях и той крупице счастья, которое принёс ей Гидраноид. На этой фотографии были почти все бойцы, и Клаус с Сиреной тоже были там.       Скорее всего, этот снимок тоже напоминал ему о близкой напарнице и других бакуганах. — Как ты думаешь, если бы бакуганы остались, ты бы начала сражаться вместе с Гидраноидом?       Вопрос отличался от того диалога, который они начали вести, но от сути не уходил. Элис вздрогнула, выныривая из своих мыслей. Клаус смотрел на неё из кресла, и в его взгляде не было праздного любопытства. Только тихое, внимательное желание понять. — Я не знаю, — честно ответила она. — Иногда мне кажется, что да. А иногда... — Иногда? — Иногда я думаю, что больше никогда в жизни.       Клаус выжидающе посмотрел на нее, но она не спешила — Почему?       Элис пожала плечами, всё ещё разглядывая фотографию, а выдохнув, отвернулась от неё, будто от воспоминания, которое одновременно и грело, и обжигало. — Я не смогу отпустить его.       Она не сможет забыть Маску, не сможет получить все его воспоминания о Гидраноиде, о том, как он любил своего напарника, но навсегда в подкорке запомнила, какую жестокость совершала. — Я помню битвы, каждую стратегию, каждую минуту той уверенности. Я помню, каково это — не сомневаться. Не бояться. Просто... знать, что ты прав, и идти к цели по чужим головам.       Пауза повисла в комнате, наполненная только треском огня и далёким шумом города. Элис смотрела куда-то в сторону камина, но видела явно не его. Она видела себя — ту, другую, с ледяной усмешкой и холодными глазами. Ту, которая была готова на всё. — Но я ненавижу это. — Или ты боишься себя? — мягко уточнил Клаус, подавая ей чашку. Тепло обожгло ладони. — Ты смотришь на мир так, будто пытаешься отделить себя от собственной тени.       Элис молчала, вцепившись в фарфор. Говорить об этом было тяжело. И стыдно. Но с Клаусом, который сам был частью мира бакуган, когда большинство людей, не соприкасавшихся с этим миром, уже ничего не помнят, было удивительно легко. Он не спрашивал, как у неё дела, с той фальшивой бодростью, за которой прячется страх услышать правду, как это делала Руно. Он спрашивал по-настоящему. — Я не понимаю, — наконец сказала она, глядя, как чаинки кружатся в воде. — Я хочу жить как раньше. Быть той Элис, которая давала советы Дэну и остальным. Но её словно… нет. Всё, что я вижу, напоминает мне о Маске. О том, что я сделала. И иногда мне кажется, что Маска всё ещё здесь, просто ждёт. — Чего же ему ждать? — спросил Клаус. — Не знаю. Когда я сорвусь? Когда мне снова станет больно? — она подняла на него глаза. И в них стояли слёзы, которые она сдерживала уже несколько недель. — Почему я? Почему я позволила этому случиться?       Клаус отставил свою чашку на блюдце и внимательно посмотрел на неё. В свете камина его зеленые глаза казались тёмными, но в них не было ни капли той отстранённой холодности, которую Элис привыкла видеть на турнирах.       В отличие от Джули, он не бросился её успокаивать. В отличие от Шуна он не отводил взгляд, потому что не знал, что делать.       В отличии от Дэна, который знал Маску совершенно иначе, Клаус не оценивал его слишком по-доброму. — Ты задаёшь не тот вопрос, Элис, — тихо сказал он.       Алиса моргнула, сбитая с толку. — Что? — Ты спрашиваешь «почему я», — пояснил Клаус. — Но вопрос не в том, почему это случилось с тобой. Вопрос в том, почему ты до сих пор страдаешь.       Она открыла рот, чтобы возразить, но он мягко поднял руку, останавливая её. — Ты пытаешься стать «прежней Элис», но той Элис больше не существует. И Маски тоже не существует. Есть только ты — та, кто пережила это. В тебе нет двух людей, Элис. Есть одна цельная личность, которая хранит в себе и любовь, и жестокость, и твою собственную боль. Ты не должна закапывать все эти части себя. Ты должна её… понять. И простить. — Простить? — голос Элис дрогнул. — За то, что я чуть не убила наших друзей? За Серену?       Она поняла, что сказала это, только когда слова уже повисли в воздухе. Зря она так. Сразу по больному месту того, кто искренне, и не в первый раз, решился ей помочь.       Но Клаус лишь на мгновение сжал челюсть, а потом его лицо вновь стало спокойным. Он не стал цепляться за эту фразу, не стал защищаться или обвинять. Он просто пропустил её мимо, понимая, что сейчас важнее — не его раны, а её. — Простить себя за то, что ты оказалась слишком маленькой и слишком любящей, чтобы справиться с манипуляциями взрослого, — твёрдо сказал Клаус, деликатно проигнорировав её последний вопрос. — Это не оправдание поступков, Элис. Это принятие причины. Только поняв причину, ты сможешь двигаться дальше, не оглядываясь на тень.       Элис смотрела на него, и впервые за долгое время ледяной ком в груди начал понемногу таять. Клаус говорил с ней не как с жертвой и не как с преступницей. Он говорил с ней как с равной. Как с человеком, который имеет право на свою историю, какой бы тёмной она ни была. — Откуда ты знаешь, что мне нужно это услышать? — тихо спросила она.       Он чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнула тёплая ирония. — Потому что я тоже знаю, что значит быть ведомым своими страхами и амбициями, пусть и в меньших масштабах. И потому что… — он запнулся, впервые за весь вечер потеряв свою безупречную уверенность. — Потому что ты мне небезразлична, Элис. Ты хороший человек, и я хочу тебе помочь.       Она не нашлась, что ответить. Просто кивнула и сделала глоток чая. Он был горячим, терпким и, как ни странно, успокаивающим. — Знаешь, — вдруг тихо сказала она, глядя в чашку. — я ведь никому об этом не рассказывала. Вообще никому. Сначала я хотела, чтобы все забыли, а вместе с ними и я. Но я понимаю, что это не ранка, которая может просто пройти. — А ты хочешь, чтобы всё прошло?       Элис задумалась. По-настоящему, не для того, чтобы ответить красиво или увильнуть от ответа. А по честному. Чтобы честно ответить себе. — Уже нет, — выдохнула она, удивляясь собственным словам. — Кажется, я просто хочу перестать бояться этого. — Это уже половина пути.       За окном стемнело, в Берлине зажглись огни. Элис всё ещё не знала, как ей жить дальше, но впервые за долгое время ей не казалось, что она обязана делать это в одиночку. И пусть впереди была долгая работа над собой, этот вечер в тихой квартире, наполненной книгами и заботой, стал первым шагом к тому, чтобы научиться принимать своё отражение в зеркале.       То самое отражение, в котором теперь, кажется, начала проступать не Маска, а просто уставшая, но живая девушка.