glass balloon

Огонь в глазах смотрящего, и всё искрит, шипит, рвётся наружу в такт музыке. Зал – жаркий, заполненный бесчисленным количеством людей. Их танцы ощущаются хаотичными волнами, беснующимся, готовыми унести любого осмелившегося подойти ближе, не то что упасть прямиком в протянутые руки, в спасительном пузыре или без. Но почему-то слушаются его голоса и покорно возвращают на сцену, когда Арсений понимает, что хватит. На сцене тоже людно. Пьяно виляющие между артистами гости, сосредоточенные музыканты, грациозные девушки, словно по волшебству меняющие костюмы. Они, в противовес прочим, музыку не танцуют, они материальное её воплощение, живой такт, настоящий резонанс, искусство к искусству. Арсений тоже двигается, тоже ловит ощущение потока, и снова – волн. Нет ни усталости, ни напряжения, этот вечер позволяет выплеснуть наружу всё, чему места уже не осталось. Под ремиксы, под Димкин эмоциональный инструментал. Под то особенное, рожденное у него на глазах. Особенно под него. Что залу, что ему, Антон за пультом как древний бог, вернувшийся в новом обличии, чтобы напомнить о том, каким бывает катарсис. С ним Арсений всегда дышит глубже и чувствует шире. Может быть, это прозаично, но ему нравится, что начинает вечеринку он, а завершает Антон. Всё как в игровом формате, когда его идеально показанная пантомима или особо весёлая маска угадывается нарочито долго, не торопясь, оставляя сладкое напоследок. Всё как в жизни. Арсений идёт сквозь толпу на сцене, чувствуя себя расстрелянным взглядами, выбирая то ли продолжать играться под ними, то ли сбежать за кулисы, в укрытие. С ним здороваются, с ним танцуют и хлопают по плечу. Столпотворение, духота, сейчас всё кажется лёгким и уместным, липнущие к потной коже плечей конфетти как погоны. Как медали заслуженного зачинщика вечеринок. Почётного покорителя танцпола. Сказал бы, что тусера, но то уже занято – Серёжей. Арсений про себя всё давно знает и принимает. На него смотрят, его снимают на камеры, прожигают глазами открытые части тела и жаждут залезть глубже, куда посторонним доступ закрыт. Его хотят. Мужчины, женщины, взрослые, молодые, женатые, замужние, свободные и в отношениях. Будто он – это всеобщее исключение. Его – можно, с ним – не считается. Арсений купается в этом внимании, играет им, черпает чужое чувство в своё удовольствие, и всегда оставляет ни с чем. Смотреть можно, но подходить – убьёт. Кажется, тело вибрирует от количества энергии, и это после собственного блока, то ли остаточный адреналин, то ли движение его питает, включая и второе дыхание, и активность мозга. Кто-то проводит пальцами по спине, кто-то пьяно бубнит на ухо комплименты, поражённый его перформансом, и думается, что надо брать выше. В следующий раз – танцы под «Umbrella» Рианны в воде и коротких шортах. Или молодость вспомнить и выйти на сцену в лаковых стрипах? Майка липнет к телу, взгляды ласкают торс и ключицы. Рубеж уже пройден и остаётся только повышать ставки, дразниться, разжигать сильнее, с грацией кошки подходя к грани, но её не переступая. Его блок позади и теперь всё легко. Напряжение отпускает, открывая путь эйфории и ощущению вседозволенности, и Арсений купается в нахлынувшей свободе, танцуя её, впитывая, отдаваясь ей, но лишь в полсилы, чтобы оставить ресурс на главное: когда Антон встанет за диджейский пульт. Антон, его Антон, нашедший такое неочевидное и внезапное хобби, которое обернулось столь мощной реализацией. Арсению, положа руку на сердце, не все его треки нравятся. Арсению, положа обе руки на сердце и, если хотите, ноги туда закинув, так поебать на это. Он им гордится, вот что действительно имеет значение. Он выходит в центр и остаётся рядом не из большой любви к техно или новому сету, но из большой любви к нему. Из поддержки и желания показать, что его слышат, чувствуют каждым движением тела, что всё не зря и он не один. Арсений, в целом, готов заменить девушку, сидящую на пульте в продольном шпагате. В списке планов на следующую вечеринку это стоит сразу после пародии на Тома Холланда. На сцене Дима с гитарой, инструмент рычит его переживаниями, свет вспышками гуляет по лицам, толпа на сцене живёт, кишит, переливается от бара к танцполу, от закулисья к центру внимания. Он пробирается через них, по наитию, ведомый внутренним компасом, всегда задающим ему верное направление. До блока Антона ещё много времени, а значит, он пока не достиг пика тревог и переживаний и позволяет себе дрейфовать на волне всеобщего расслабления и удовольствия. С ним Ира, и у Арсения непроизвольно вырывается умилительный смешок при виде их поцелуя. Со стороны можно подумать, что смотришь на новоиспеченную парочку в конфетно-букетном забытьи, и, с его точки зрения, это недалеко от правды. К Ире невозможно не ощущать нежность даже спустя годы, Арсений давно этому сдался, что уж говорить про Антона с его глубокой привязанностью и душещипательной эмпатией. Они всегда пробуждали друг в друге какое-то ребячество, хихикали, обжимались, тянулись к волшебству, Гарри Поттеру и диснеевским замкам. Принцесса и принц, фея и волшебник, главные герои добрых сказок, искатели приключений и абсолютные романтики во всём. Ира придавала любому месту ощущение воздушности, будто лёгкий близ, добравшийся с морских просторов прямиком на сцену, и сейчас нежно касающийся её ладонью щеки Антона. Арсений покачал головой, посмеиваясь, то ли от собственных ассоциаций, то ли от этой идиллии. Ну как подростки, ей-богу. Наверное, его присутствие почувствовали, а может, щебетание сказочных птичек вокруг них наконец уступило льющимся по залу аккордам, но Антон отпустил её из объятий, мягко проводя пальцами по руке напоследок. Они оба так улыбались, искренне и открыто, что рвущееся и пляшущее внутри Арсения отозвалось мгновенным притяжением. Ближе, ярче, сильнее. Сейчас – можно всё. В их отношении друг к другу никогда не было ревности, и сама мысль о ней ставила в лёгкий ступор. Они были свободны и им было хорошо. Антон любил Иру глубочайшим чувством, которым только можно любить человека, прошедшего с тобой большую часть жизни рука об руку. Они были друг другу опорой, поддержкой, отдушиной, связанные на физическом уровне и ментально, идущие рядом через всё время жизни. Они знали друг друга всякими и любыми и ни в чём себе не отказывали. Антон любил Арсения любовью пламенной. Медленное тление уголька, обернувшееся для них обоих вспышкой, горением сверхновой, переворотом самых азов существования. Однажды войдя в резонанс, они остались на одной волне, с друг другом, друг для друга. Эта любовь была всеобъемлющей, нерушимой и такой огромной, что периодически наводила на Арсения панику, отзываясь то ли коллапсом лёгких, то ли скорым инфарктом. Огонь и воздух, неделимая стихия, находящая в себе и покой и жизненную силу. Они оба знали, что чувства сильнее просто не существует; что они, вот такие, есть во всех вселенных, во всех вариациях и обликах, на уровнях доступных человеческому восприятию, и за пределами осознаваемого. Вне жизни, вне смерти, вне всего. Кто-то скажет: эгоистично, самоуверенно, глупо. Но однажды встретив родственную душу, иначе мыслить уже не получится. Арсений тянет на себя, Антон подхватывает мгновенно, впиваясь поцелуем. Как кислород, как биение сердца, как самый естественный процесс в мире. Рёв толпы и музыки перекрывается вакуумом, секунда, и не существует ничего, кроме ладоней на талии, тяжёлого дыхания и притяжения тела к телу. Губы горят, внутри электричество ползёт по венам, и вот у кого тут вечные конфеты-букеты, думает Арсений, хотя и уместнее будет назвать их состояние медовым месяцем. Сладость, патока, в которой прочно увязли они оба, и ни один не желает что-то менять. Их микромир, прозрачный шар, они видны всем и недостижимы ни для кого. Свист, смех, ликование, мягкость родных губ, жаркие касания языка, нехватка воздуха, прикосновения к бокам и спине, лёгкий толчок бедрами. Кажется, где-то на фоне смеётся Ира и просит пощадить перешедшую на ультразвук аудиторию, но Арсений только улыбается в поцелуй, не желая разрывать контакт. Наконец голод внутри умолкает, у Антона, вероятно, тоже, и они затихают, лениво касаясь, наслаждаясь вырванным у бесконечной суеты объятием. Кажется, внимание людей снова уходит к Диме и его стараниям, и Арсений глубоко дышит, прижимаясь. Он чувствует, как энергия струится по ним, циркулируя между тел, и это единение не сравнится ни с чем. Он знает, что Антон чувствует тоже. Сбоку ловится лукавый взгляд Иры, и Арсений вторит ему, подмигивает. Они с Антоном чуть отстраняются, не сговариваясь, тянут ей руки, приглашая в объятия. Ира мягким движением вплетается в их клубок, и вдруг становится очень весело от неуклюжих попыток расположить все конечности и не сбиться с покачиваний в такт композиции. Она смотрит на них тепло и нежно, и что-то бесконечно доброе в её взгляде, и кто такой Арсений, чтобы от этих чувств отказаться. Он целует и её тоже. Потому что уместно, потому что мгновение позволяет быть беспечным и открытым. Ей, ему, миру, себе. Поцелуй лёгкий, тихий, действительно напоминает морской бриз, заботливо остужающий разгорячённое Антоном и вечеринкой нутро. Целовать её – хорошо и спокойно, и Арсений как никогда понимает Антона. Они отстраняются, посмеиваются оба, Антон обнимает сильнее. Скоро на сцене появится Серёжа, а Антон с головой уйдёт в подготовку к своему блоку. Но пока они мягко покачиваются в руках друг друга, безмятежность и любовь растекаются в груди согревающим пламенем. Вечеринка продолжается.