patrol, sun and stars

— Нет людей более находчивых и изобретательных, чем дети Афины и Гефеста! — вещал однажды Хирон прямо Майку в лицо, ни секунды не стыдясь своей лжи. Это была абсолютная ахинея. Бред. Брехня. Вздор. Вранье. Вымысел. Гон. Ересь. Ерунда. Искажение истины. Лажа. Лабуда. Миф. Неправда. Обман. Околесица. Пурга. Треп. Туфта. Чепуха. (В алфавитном порядке, получите-распишитесь. Это все, на что Майк способен как дитя Афины. И где хваленая смекалка?) Он сидел в кустах за конюшнями и наслаждался исходящими оттуда ароматами — такая вот креативная, как и завещала его мудрая мать, локация для свидания. Такая романтика, что дыхание перехватывало. Афродита наверняка где-то на Олимпе плакала в стиле главной героини дешевой мелодрамы, сморкалась в кружевной платок в закосе на старую вдову и все такое. Майк увлеченно сгрызал ноготь на мизинце. Пахло травой, комарами, отдаленно текущим за деревьями ручьем и, разумеется, навозом. А Уиллом не пахло. Когда поблизости зашелестели ветки, пришлось отвлечься от обглоданного пальца и приосаниться. Источником звука мог быть его парень, а еще им могла быть какая-нибудь нимфа с бессонницей, а еще — заплутавший мирмек. В Лагере ходила шутливая поговорка: «не надейся на лучшее, готовься к худшему»; и нет, это «не» никак не было лишним элементом, даже наоборот, ключевым. Еще одна поговорка, менее локальная, гласила «в каждой шутке есть доля шутки». Правдивы были, очевидно, обе. Как и Майк был, очевидно, худшим кандидатом на роль старосты Домика Афины, потому что никакого оружия при себе у него, конечно же, не было. Не то чтобы ему так уж симпатизировало играть в принцессу в беде и бродить беззащитным в ожидании прихода спасителей-друзей или спасителя-парня, просто он был скорее стратегом, а не бойцом (точнее на ноль процентов бойцом, на девяносто процентов стратегом, а на оставшиеся десять — так уж и быть, прицессой), к тому же не приветствовал близость к своему телу колюще-режущих предметов. Ну и — Уилл сегодня патрулировал окрестности, в его обязанности входило защищать таких, как Майк. Удача сегодня решила ему улыбнуться. А может, просто Ника чихнула своей благосклонностью после глотка особо терпкого нектара, и частичка ее божественной слюны, распавшись на атомы, приземлилась где-то неподалеку. Тем не менее, из темноты вынырнула светлая улыбка Уилла, и этому хотелось просто порадоваться, не привлекая к процессу тех малоприятных бессмертных ребят, во славу которых приходится сжигать в жертвенном огне самые вкусные кусочки каждый прием пищи. — Нарушаем? — спросил Уилл лукаво. Его оскорбительно широкая грудь была закована в бронзовую кирасу, а за спиной болтался колчан с двумя стрелами — самый глупый понт на свете, инициатором которого наверняка был Лукас. Целиться ночью было пыткой, и никто из детей Аполлона, кроме него самого, не стал бы изменять холодному оружию со стрелковым в таких условиях. Байерс, например, даже сам лук захватить не потрудился. Майк неуклюже поднялся и раскрыл руки для объятий. Уилл шагнул в них, как домой, чуть звякнув бронзовым нагрудником и наморщив нос. — Накажешь меня неделей в прачечной? — пробормотал Уилер уже в чужой пушистый висок. Запахи улицы, металла и спирта на мгновение перекрыли те, что доносились от конюшен. — Месяцем, — возразили ему. — Чтоб ты знал, Макс в лазарете. За амфитеатром сегодня свободно. — Прости. Он чуть подтолкнул Уилла назад, туда, откуда тот пришел. У самого ручья сидеть было бы рискованно, но Майк намеревался урвать хотя бы часть его вида между деревьев. Пролесок как нельзя кстати предоставил им бревно, и, видят боги, это было самое уютное бревно на планете. Майк даже задумался о вероятности того, что это было особое бревно, которое Дастин модифицировал и превратил из обычного деревянного бревна в замаскированную под бревно кушетку. Там внутри могла бы быть система обогрева. Или встроенный радиомагнитофон. Или, зная Дастина, потайной ящик для презервативов. Это было чудесное бревно, удивительное и заслуживающее личной колонки в какой-нибудь средней именитости газете. — Эй, — прервал его размышления Уилл. Он прислонился к Майку горячим бедром в джинсовых шортах, его бровь изогнулась в вопросительном жесте с таким изяществом, какому позавидовала бы любая наяда из местного озера. Не удержавшись, Майк ласково пригладил волоски большим пальцем. Линия сама продлилась до чуть влажного виска, и его рука, опять же сама, примагнитилась к чужим волосам. Ему подумалось, какой Уилл красивый. И теплый — хоть люди и говорили, мол, все дети Аполлона источают свет и жар, это было неправдой, Лукас, к примеру, просто вонял потом, а вот Уилл — совсем другое дело. Уилла солнце любило как родного, липло загаром к коже, танцевало в волосах и пряталось в глазах под ресницами. На ощупь и на вкус Уилл был как растаявшее сливочное масло на горке панкейков. Уилл был ходячим летом, так же приводил в ничем не обоснованный восторг одним лишь своим присутствием, так же заставлял сладко потеть и так же спирал дыхание, перекрывая альвеолы в легких концентрированным, плотным теплом. Он был притягательнее всех детей Афродиты по отдельности и вместе взятых. Их красота была искусственной и жестокой, жалящей и вырвиглазной. Красота Уилла была исцеляющей — то ли щедрым Аполлоновским подарком всем своим подопечным-врачевателям, то ли жестокой насмешкой над ними. Черт разберет этих богов. Рот Майка зудел от желания высказать Уиллу все свои мысли от восхищения бревном до од его персоне. Слова прилипли к кончику языка, как муха к луже меда, так что выдал он более емкое: — Это кинжал упирается или ты так рад меня видеть? Уилл фыркнул. — Проверь сам. Майк не постеснялся последовать совету — рука скользнула по крепкому бедру, и вставшие дыбом волоски щекотнули кожу, как поле упругой ржи. К поясу Уилла действительно крепились ножны. Потеряв к ним интерес, пальцы переместились на поясницу и сами собой подтолкнули корпус ближе. А измученный думами мозг Майка, видимо, попытался вырваться из осточертевшей черепной коробки, но смог только изнутри пихнуть лоб вперед, прямо по направлению к другому лбу. Слиться, так сказать, челками. Позволить им перепутаться между собой, чтобы затем отрезать и намотать получившийся колтун на руку в качестве браслета. Взгляд Уилла сконцентрировался на его губах. — Если что, — начал тот со смешинкой в голосе. — Небесная смена моего отца, типа, кончилась. Он нас не видит. — О, да? А я думал, солнце толкает Гелиос. Может, твой папаша нас все-таки заметит и обрушит свой гнев на меня с утра? Уилл закатил глаза. — Я думаю, ему плевать. Им обоим. — Мне не плевать! — загорелся Майк. — Я хотел бы знать, кто из этих двоих станет причиной моих ожогов. И кому махать на рассвете, чтобы заслужить благосклонность. (Такие вещи действительно задевали его за живое. Они с Дастином старались разобраться в противоречащих друг другу мифах, но правду подарить могли лишь сами их действующие лица — то есть боги. А боги были мерзавцами и считали себя выше бесед со всякими тупыми смертными) Уилл молча покачал головой и поцеловал его. Все мыслительные процессы моментально встали на паузу — губы Уилла были, типа, волшебными. Даже в рамках волшебного лагеря, населенного волшебными подростками и подвергавшегося нападкам волшебных тварей. Истинное волшебство. Сырая магия. Концентрированное наслаждение. Нектар и амброзия даже рядом не стояли. Стоило Уиллу пустить в ход язык, Майк сразу почувствовал себя самым всесильным существом на свете. Он даже на миг понял, чем были движимы все эти ребята: титаны, гиганты, боги — которые одну за одной развязывали между собой войны вселенских масштабов. Потом Уилл отстранился и лег в изгиб его плеча. Это было не хуже поцелуев и так же хорошо глушило гул в мозгу, поэтому Майк довольно приобнял его и позволил себе немного благоговенной тишины. — Жалко, что звезд не видно, — Уилл задумчиво дернул носом вверх, и Майк, как на поводке, задрал голову к небу, где кроны деревьев действительно перекрывали горячие космические огоньки. — Где-то там должно быть созвездие Лебедя. Как раз про Гелиоса. — А не про то, как Зевс кого-то обрюхатил? — возразил он тут же. Мифы, опять-таки, были для него темой болезненно дискуссионной. — Фаэтон и Кикн мне нравятся больше. — Значит это были Фаэтон и Кикн, — легко согласился Майк. Это с Дастином ему хотелось спорить, пока не отсохнет язык, слова же Уилла всегда звучали, как самая очевидная истина. Не верить им было против его сути. — Только умерли они нелепо. — Как предстоит и нам, — расслабленно пожал плечами Уилл. — Особенно тебе. Гнев скольких из богов ты навлек на себя, пока ждал? — Всех, наверное. Майк даже не считал это шуткой — он был уверен, что боги ненавидят его по умолчанию. Иначе объяснить всю его жизнь было бы невозможным. По крайней мере, он был вознагражден за страдания любовью Уилла. — Ну вот. Как думаешь, они почтят память Подземелий, если мы заслужим свое созвездие? Майк усмехнулся. — Еще чего. Они скорее сделают из меня звездную кучу дерьма, а из тебя — муху, сидящую сверху. Глаза Уилла засияли еще ярче, чем сияли все это время — на эти два восхитительных влажных омута и его настроение в целом неприличные шутки всегда действовали самым лучшим образом. Он резко отстранился — Майк тут же поежился от холода, несмотря на августовскую ночь — и спустя секунду оказался на коленях Майка. Затем игриво наклонился и принюхался к его лагерной футболке, еще источающей отголоски запаха конюшни. — Тогда они будут правы на все сто, — сказал Уилл наконец. Майк рассмеялся, уткнувшись в жесткий нагрудник напротив. Пусть он был не так уж и мудр, пусть он был не таким уж и хорошим стратегом, пусть он вытягивал своего парня с ночных патрулей ради поистине ужасных свиданий, пусть он вонял, как помойка, прямо сейчас — Уилл не возражал подняться с ним на небо в форме кучи дерьма и мухи. Майк был настолько неприлично счастлив, что боги могли бы прямо сейчас растерзать его всего и полностью, и он бы даже не пискнул. Так что лживый Хирон мог выкусить. Дастин тоже мог выкусить. И Афина могла выкусить. И весь остальной спящий Лагерь. И весь спящий — или пирующий, или плетущий интриги, или делающий новое поколение полубогов — Олимп.