Он твой мальчик, ты его девочка

Я впервые увидел его не на трассе. Странно, да? Мы гонялись друг против друга годами, я знал каждую чёрточку его лица по телевизору, по пресс-конференциям, по бесконечным повторам его побед. Знал, как он улыбается — редко, но так, что у фанатов сердце останавливается. Знал, как он злится — челюсть сжимается, глаза становятся стальными, и лучше не подходить. Но впервые я увидел его на вечеринке после Гран-при. Он стоял у окна. В стороне от всех. С бокалом джин-тоника, к которому почти не притрагивался. Смотрел куда-то в темноту за стеклом и выглядел так, будто ему хотелось провалиться сквозь пол и оказаться где угодно, только не здесь. Рядом с ним стояла она. Келли. Красивая, ухоженная, вообщем идеальная. Она что-то говорила ему, касалась его руки, улыбалась. А он кивал, не глядя на неё. И я поймал себя на том, что смотрю не на них — а на него. На то, как он стоит, напряжённый, натянутый словно струна. На то, как его взгляд скользит по её лицу и не задерживается. Пусто. Ничего. Как будто он смотрит на красивую картинку в журнале. А потом он, словно почувствовав мой взгляд, — обернулся. И посмотрел на меня. Это длилось секунду. Меньше. Но этого короткого замыкания хватило, чтобы я увидел всё. Злость — да, точно злость, будто я застал его за чем-то постыдным. Усталость — глубокая, до костей. И ещё что-то, чему я тогда не мог подобрать названия. Что-то тёмное, тягучее, горячее. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел. А потом отвернулся первым. И я остался стоять с ощущением, что меня ударили током. — Джордж! Я вздрогнул. Ко мне подошёл Кими, сияя своими милыми клыками в улыбке. — Ты чего тут застыл? Давай, тебе стоит расслабиться, мы же выиграли. Я улыбнулся в ответ. Кивнул. Сделал глоток шампанского, которое было слишком сладким. А когда обернулся — его уже не было у окна.

***

Первые полгода я ненавидел себя. За каждый взгляд, который задерживался на секунду дольше положенного. За каждую мысль, которая уносилась к нему посреди ночи. За то, как глупо, по-подростковому сильно билось сердце, когда я видел его в паддоке. Он был обманщиком. Я знал это. Он улыбался Келли на камеру. Обнимал её после поула через барьеры. Целовал в щёку, когда думал, что все смотрят. Даже этот дурацкий полёт на джете в честь Дня всех влюблённых — не мог оставить меня в покое. Да, это было всего лишь на час. Да, это было для поддержания имиджа. Я всё это понимал головой. Это не утешало сердце. Конечно видел фотографии. Они были везде — в инстаграме, в новостях, в моих собственных дурацких рекомендациях, от которых я никак не мог отписаться. Они стояли на крыше с каким-то изрядно живописным видом. Он улыбался. Он делал ровно то, что должен был делать. А потом, когда камеры выключались, он отстранялся первым. Я видел. Я всё видел. Я видел, как на других фотографиях — тех, что не попали в прессу, но просочились в фанатские каналы, — он стоял рядом с ней, но между ними всегда было расстояние. Не физическое. Другое. Будто он уже был где-то далеко. И я думал: ты обманщик, Макс. Ты врёшь ей. Ты врёшь всем. Но себе ты врёшь больше всех. Потому что иногда, когда наши взгляды пересекались, в его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Что-то голодное. Злое. Отчаянное. А потом он снова отворачивался первым.

***

Мы впервые заговорили не о гонках через почти пять месяцев после той вечеринки. Случайно. В лифте отеля в Монако. Он зашёл на моём этаже, и на секунду я подумал, что сейчас случится инфаркт. — Привет, — сказал он. — Привет. Лифт поехал вниз. Мы молчали. Три этажа. Ощущалось как вечность. — Ты хорошо проехал вчера, — сказал он вдруг. — Жаль, что не дожал. Я чуть не рассмеялся. Макс Ферстаппен делает мне комплимент? Это новый вид пытки? — Ты тоже, — ответил я. — Но тебе всегда недостаточно, да? Он посмотрел на меня. Не как на соперника. Как на кого-то, кто только что задал правильный вопрос. Единственный вопрос. — Всегда, — сказал он тихо. Слишком для случайного ответа. Слишком тяжёло, будто оно несло слишком много смыслов одновременно.  Он не отводил взгляд. Секунду. Две. Я видел, как в его глазах что-то мелькнуло — узнавание? испуг? — прежде чем он взял себя в руки. — Увидимся на трассе, Джордж. И вышел. Я смотрел ему вслед и думал: «Всегда» — это сколько? И кто там помещается, кроме тебя?

***

Я оставлял следы везде, где мог. Слишком долгий взгляд на пресс-конференции. Случайное касание, когда мы проходили мимо друг друга в паддоке. Лайк под его постом в три часа ночи — а потом быстрый откат, чтобы никто не заметил. Я думал, он не понимает. Думал, для него я просто очередной соперник, очередной британец с амбициями. Я ошибался. Он всё видел. Он просто выжидал.

***

— Ты следишь за мной? Голос раздался из темноты, когда я шёл к себе в номер. Я подпрыгнул, чуть не выронив ключ-карту. Макс стоял у моей двери. В толстовке, с растрёпанными волосами, с этим своим невозможным взглядом. — Что? Нет. Это вообще-то мой номер, Ферстаппен. Если ты ищешь свою девушку, она этажом выше. Или ты забыл, где ночуешь? Он усмехнулся. Криво, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Ему не привыкать к моему языку, но не в таком тоне. Не здесь. Не ночью. — Я знаю, чей это номер. — Тогда какого чёрта ты тут стоишь в час ночи? Интервью закончились. Пресса спит. Можешь не играть роль примерного семьянина. Я сам не знал, откуда во мне столько яда. Наверное, копился месяцами. Каждое фото с ней. Каждый его "случайный" взгляд, после которого он отворачивался, словно обожённый. Каждое "это ничего не значит", которое он так и не сказал вслух, но которое висело между нами. Он шагнул ближе. Я не двинулся с места. — Я не играю, — тихо сказал он. — О, правда? — я усмехнулся. — А Келли знает, что ты тут? Или у неё выходной? Ваш идеальный инстаграм-роман сегодня не снимают? Он сжал челюсть. Я попал в точку. Хорошо. — Джордж. — Что — Джордж? — Я сложил руки на груди, чтобы не показать, как дрожат пальцы. — Ты пришёл сюда в час ночи. Без предупреждения. Без звонка. Просто стоишь у моей двери и смотришь на меня так, будто я должен понять. Так объясни. Я весь во внимании. Он молчал. Смотрел. Чёртова игра в гляделки, ставшая для нас особой забавой. И я не позволял себе сдаться. — Не молчи, Макс. Ты умеешь говорить. Я слышал твои интервью. Ты можешь быть очень убедительным, когда хочешь. — Ты думаешь, я не замечаю? — спросил он вдруг. Голос тихий, но напряжённый, как струна. — Твои взгляды. Твои касания. То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что никто не видит. Я замер. — Я… — Не надо, — перебил он. — Не ври. Только не ты. Это ударило под дых. Потому что я знал, о чём он. О ней. О том, что он устал врать самому себе. — Ты наследил везде, Джордж, — продолжил он тихо. — В каждом моём дне. В каждой мысли. Я смотрел на него в упор. Не отводил взгляд. Не позволял себе быть тем беспомощным щенком, которым он меня иногда считал. — К чему такая театральная речь? Ты пришёл сказать мне, что я тебя достал? Что хочешь, чтобы я прекратил? Так скажи. Я взрослый мальчик, переживу. — Нет. Одно слово. Куча последствий. — Я пришёл, потому что больше не могу делать вид, что это неважно. Он шагнул ближе. Теперь между нами не было расстояния. Я чувствовал его дыхание на своих губах. — Ты — важно, Джордж. И я устал врать себе, что это не так. Я смотрел на него. На этого человека, которого ненавидел и любил так сильно, что это разрывало изнутри. — Знаешь, сколько я тебя ждал? — спросил я тихо. Голос дрогнул, и я ненавидел себя за это. — Месяцев. Я считал. — Знаю. — И ты просто приходишь и говоришь это? Думаешь, всё будет хорошо? Что я сейчас растаю и упаду в твои объятия? Он усмехнулся. Теперь уже не горько, а как-то... тепло. — Нет. Я думаю, что ты сейчас скажешь что-нибудь язвительное, закатишь глаза, а потом, может быть, позволишь мне поцеловать тебя. Я фыркнул. Потому что он был прав. Потому что он знал меня. Потому что это был мой Макс — тот, который видел мой следующий шаг, не только на трассе. — Ты невыносим, Ферстаппен. — Знаю. Он потянулся первый.

***

Первая ночь была отчаянной. Не нежной. Не романтичной. Мы набросились друг на друга, как звери, как будто хотели разорвать, впитать, убить это напряжение, которое копилось годами. Я помню, как его руки сжимали мои плечи. Как он целовал меня — зло, жадно, с привкусом крови. Как шептал моё имя так, будто оно было последним, что у него осталось. А потом, когда всё закончилось, он долго лежал молча. Смотрел в потолок. Дышал тяжело. — Келли, — сказал я первым. Он замер. — Не надо. — Макс. — Я сказал, не надо. Он повернулся ко мне. Глаза блестели в темноте. — Ты думаешь, я не знаю, что это? — спросил он. — Ты думаешь, я не понимаю, какой я кусок дерьма? — Я так не думаю. — Врёшь. — Он усмехнулся. — Но это ничего. Я сам так думаю. Каждый день. Я потянулся к нему. Обнял. Прижал к себе. — Тогда зачем ты здесь? Он молчал долго. Так долго, что я думал — не ответит. Вместо слов он просто кладёт ладонь мне на грудь. Туда, где сердце колотится как бешеное. — Чувствуешь? — шепчет он. — Оно тебе не соврёт.

***

Дальше были месяцы ада. Мы встречались тайно. В отелях, в машинах, в пустых боксах гаража, когда все уходили. Я ловил минуты, часы, иногда — целые ночи, когда он мог быть моим. А потом он улетал к ней. Я ненавидел себя за то, что ревновал. За то, что проверял её сторис, высматривая его лицо в кадре. За то, что сходил с ума от мысли, что он спит с ней, пока я лежу один и слушаю его голос в записи. Мы ссорились. Боже, как мы ссорились. — Ты врёшь ей каждый день! — кричал я в трубку в три часа ночи. — Ты врёшь ей, ты врёшь всем, но знаешь, что самое хреновое? Я на это подписался. Я сам. Думал, что смогу делить— — Джордж... — Нет, дай сказать. — Я сжал телефон так, что кости заболели. — Я думал, это временно. Что ты просто... не готов. Что тебе нужно время. Что как только поймёшь, что это всерьёз — ты закончишь с ней. Тишина. — А ты не заканчиваешь. Ты просто... добавляешь меня в список. «Келли — на публику, Джордж — на ночь». Удобно, да? — Это не так. — А как? — Я уже не кричал. Голос сел. — Объясни мне, как. Потому что я не понимаю. Ты приходишь ко мне, смотришь так, будто я — воздух. А утром улетаешь к ней. И я должен делать вид, что всё нормально. — Я не могу просто... — Бросить её? — перебил я. — Я не прошу тебя выходить к прессе. Я не прошу делать заявление. Я прошу... — голос дрогнул, и я ненавидел себя за это. — Я прошу, чтобы ты выбрал. Не между мной и карьерой. Между мной и ней. Он молчал. — Ты думаешь, я не знаю, что это сложно? — тихо сказал я. — Думаешь, я не понимаю про отца, про прессу, про весь этот грёбаный мир? Понимаю. Я сам в этом мире живу. Я выдохнул. Дрожаще, неровно. — Но я не соглашался делить тебя, Макс. С самого первого раза не соглашался. Я просто... думал, что ты поймёшь. Что как только почувствуешь то же, что и я — она исчезнет. — Я не могу... — начал он. — Не можешь — или не хочешь? Тишина. Такая густая, что можно резать. — Потому что если не можешь — я подожду. Я идиот, я подожду. А если не хочешь... — я сглотнул. — Тогда зачем это всё? Я бросил трубку. Плакал в подушку. Клялся, что больше ни-ког-да. А потом он приезжал. Стоял под моей дверью с этим своим лицом — уставшим, виноватым, отчаянным. И я открывал. Потому что не мог не открыть.

***

Мы заблудились. Это правда. Мы запутались в том, кому что должны, кто кому врёт, где заканчивается ложь и начинается правда. Я не знал уже, где он настоящий. С ней он был идеальным Максом. Улыбался для вспышек, приобнимал её, давал интервью про семью и поддержку. Со мной он был другим. Злым, уставшим, голодным. Тем, кто не улыбается, а сжимает зубы. Тем, кто говорит: «Я ненавижу этот регламент. Я ненавижу себя. Но всё было бы куда хуже — без тебя». И я верил. Потому что хотел верить. — Ты его девочка, — сказал мне однажды Шарль. Мы сидели в баре после гонки, и он был достаточно пьян, чтобы говорить правду. — Что? — Макса. Ты его девочка. — Он усмехнулся в бокал. — Я видел, как он на тебя смотрит. Я не слепой. — Мы просто… — Не надо, Джордж. — Шарль поднял руку. — Я ничего не скажу. Просто… будь осторожен. Он не тот, кто умеет выбирать легко. Я кивнул. Сделал глоток. А потом вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри всё похолодело. Шарль сказал это так, будто знал. Будто пробовал на вкус. Лестаппены. Я слышал этот шип. Кто в фандоме Формулы не слышал? Годы слухов, намёков, взглядов на трассе, которые фанаты разбирали на пиксели. Ещё совсем недавно новость с расположением их квартир в Монако.«Шарль и Макс — было ли что-то?» — спрашивали форумы. «Нет, просто друзья», — отвечали другие. Этот ответ воспринимался куда проще в последнее время. Свадьба сыграла свою роль. Но когда люди так часто оправдываются, в этом уже что-то есть. Я посмотрел на Шарля. Он пил вино, глядя куда-то в сторону. Спокойный. Уравновешенный. Слишком спокойный для человека, который только что сказал такое. Он знает. Не просто догадывается. Знает. Потому что был там. Потому что смотрел, как Макс уходит. Потому что ему тоже говорили «подожди», «всё сложно», «я не могу выбрать». Я отвёл взгляд. Проглотил эту мысль вместе с остатками виски. Не сейчас. Не здесь. Не с ним. Но она осталась. Закопалась глубоко, как заноза, которую не видно, но которая ноет, если надавить. Я не первый. И может быть — не последний.

***

Но ушёл я первым. Не потому что разлюбил. А потому что устал. Устал делить его с ней. Устал ждать сообщений в три ночи. Устал смотреть на его фотографии с ней в Инстаграме и делать вид, что мне не больно. — Я не могу больше, — сказал я ему. Мы стояли на парковке, было до сентиментальности холодно, и я дрожал — то ли от того, что не оделся потеплее, то ли от отчаяния. — Я не могу быть твоим «кроме». — Джордж… — Нет. Послушай. — Я смотрел ему в глаза и чувствовал, как внутри всё рвётся. — Ты мой мальчик. Ты всегда им будешь. Но я не могу больше ждать, пока ты выберешь. — Ты не можешь ставит меня перед выбором! — закричал он. — Тогда его сделаю за тебя я. Он замер. Смотрел на меня так, будто я его убивал. — Ты серьёзно? — Да. Он молчал. Прошло минуты три от силы. А потом сделал шаг назад. — Славно, — усмехнулся он. Горько, одними уголками губ. — Тогда иди. Я выдержал паузу. — Это всё? — А что ещё? — Он пожал плечами. Слишком ровно. Слишком спокойно. — Ты уже всё решил. Я развернулся и ушёл.

***

Прошло четыре месяца. Я не брал трубку, когда он звонил. Не отвечал на сообщения. Удалил все наши фото. Заблокировал его в Инстаграме, потому что видеть его лицо было невыносимо. Я даже начал встречаться с кем-то. Алексом. Хорошим парнем, инженером из нашей команды. Он был добрым, спокойным, надёжным. Он был не Максом. — Ты всё ещё любишь его, — сказал Алекс однажды. Без злости. Просто констатируя факт. — Нет. — Джордж. Я вижу. Ты же смотришь на меня, а видишь его. Я промолчал. Потому что, даже слово «вранье» вызывало рвотные позывы. Мы расстались через неделю. По-хорошему. Он поцеловал меня в лоб и сказал: «Иди к нему. Пока не поздно». Я ухмыльнулся про себя. А потом мне позвонил Шарль. — Ты слышал? — Что? — Макс ушёл от Келли. Официально. Сказал, что есть кто-то другой. Кого он на самом деле... — Шарль запнулся. У меня сердце остановилось. — Что? — Он не сказал имени, Джордж. Но когда журналисты спросили, есть ли у него что сказать британским фанатам... он улыбнулся. Я не помню, как сел в машину. Как доехал до отеля, в котором расположилась команда Red Bull. Я помню только, как открыл дверь его номера — он всегда оставлял запасной ключ под ковриком, идиот — и увидел его. Он сидел на полу, спиной к стене, с бутылкой водки в руке. Смотрел в одну точку. — Ты пришёл, — сказал он. Без удивления. — Ты идиот. — Знаю. Я сел рядом. Забрал у него бутылку. Отставил в сторону. — Зачем ты это сделал? — А ты не догадался? — Я хочу услышать от тебя. Он повернул голову. Глаза красные, опухшие. Смотрел на меня так, будто я был последним, что у него осталось. — Потому что я устал, — сказал он тихо. Голос севший, чужой. — Устал просыпаться и думать, кому я сегодня вру. Ей. Им. Себе. Тебе. — Это всё? — А ты хочешь цветов и серенаду? Я усмехнулся. Не смог сдержать. — Иди в жопу, Ферстаппен. — Уже там. — Он повернулся. Глаза красные, но взгляд острый, как тогда в лифте. — С тобой. Я смотрел на него. На этого придурка, который разбил мне сердце, а теперь сидит на полу и говорит такие вещи, будто это самое обычное дело. — Я не прощу тебя быстро. — Я не тороплюсь. — И ты всё ещё мудак. — Знаю. Он не отводил взгляд. — Ты убьёшь меня когда-нибудь, — сказал я тихо. — Что? — В песне так и было. «Он тебя-таки убьёт, но в самом финале». Ты меня убьёшь. Своей любовью. Своей одержимостью. Тем, как ты на меня смотришь. Он молчал долго. Потом взял моё лицо в ладони. — Если и убью, — сказал он тихо, — то только чтобы ты перестал нести чушь. Я потянулся к нему первый. Потому что если бы я ждал, пока он сделает шаг — мы бы состарились.

***

Мы не стали делать официальных заявлений. Не потому что боялись. Просто не видели смысла. Кто хотел знать — и так знал. Мы просто жили. Все ещё в гоночных комбинезонах. Мы встречались в паддоке, делали серьёзные лица, когда надо, и срывались при первой возможности. Иногда нас фоткали вместе. Иногда писали гадости. Иногда — мы говорили про друг друга гадости. Но мы правда пытались не смешивать кровать и трассу. — Ты мой мальчик, — сказал я ему однажды ночью. Мы лежали в постели его номера, и я слушал сердцебиение Макса. — А ты моя девочка, — ответил он. И улыбнулся. Так, как улыбался только мне. — Это внутренний гомофоб тебя еще не отпускает? Вместо ответа тот слегка ущипнул его за руку. —Эй, вообще-то это неприятно. — Согласен. —Макс выдержал паузу, словно у него всплыла мысль, которую он уже долго хранил в себе — Знаешь, — сказал он вдруг, — в той песне... ну, которую ты слушал до дыр... — «Припевочка»? — Ага. — Он помолчал. — Там всё сложно. Измены, боль, ножи там всякие. Но я подумал... — Что? — Что даже если так — они всё равно возвращаются. В финале. Не потому что всё хорошо. А потому что не могут иначе. Я посмотрел на него. — Ты сейчас серьёзно анализируешь Земфиру? — А что? — Он пожал плечами. — Ты её слушаешь месяцами. Я тоже начал. В машине, по дороге домой. Я не знал, смеяться или плакать. — Ты невыносим. — Знаю. — Он поцеловал меня в висок. — Но ты всё равно здесь. Я вздохнул. — Иди уже спать, Ферстаппен. — Сам иди. Это моя кровать. — Наша. Он усмехнулся в темноте. — Наша, — повторил он. И притянул меня ближе. За окном шумел город. А мы лежали и слушали, как бьются наши сердца. В одном ритме. Как будто всегда так было.