Апогей

На улице стоял промозглый апрельский четверг, когда два друга спорили, где лучше встретить пятницу и выходные: —Илья, ты уверен, что клуб в заднице Питера—лучшее место для пьянки? Может, хотя-бы в центре… —Томми, заткнись. Я не просто уверен, это лучшее место! У тебя нет выбора.  —Это я уже понял. Но если меня там убьют, то это останется на твоей совести,—Томас не доверял Петербургу.  Ему, конечно, нравилась вся эта напыщенная архитектура, культура, но люди…мутные здесь. Размышлять об этом становилось особенно странно, когда он вспоминал, что и сам вырос в криминальном районе.  —Все, Томасо, не паникуй. Ты потом даже уходить оттуда не захочешь, отвечаю,—Илья звучал так убедительно, что отказать ему было невозможно. Томми поломался еще немного из принципа, а после, закатив глаза, дал заднюю.  *** Пятница подкралась незаметно, и в девятом часу ребята уже тряслись в такси. Ильич притащил Музыченко и Соньку Таюрскую, ведь «куда ж без них», и в эконом-такси, которое они решили себе позволить заместо вонючего автобуса, было тесно всем вместе. По радио играл тухлый шансон, Томми молчаливо пялил в окно: моросило, симпатичные исторические здания постепенно сменялись сталинками и хрущевками под стать музыке, дорога становилась хуже с каждым километром. Ударившись головой на очередной кочке, эстонец усомнился в идее ехать, но всего на секунду, ведь машина с визгом затормозила и пошатнулась всем корпусом. Илья с первого ряда, куда он гордо уселся, объявив себя лидером сегодняшнего вечера, повернулся к друзьям: —Это будет лучшая пьянка в вашей жизни,—на щетинистом лице сияла такая улыбка, будто он вел их не в рыгаловку, а клуб, где один бокал вина стоил также, как его бюджет на месяц. Юра, судя по такой же широченной улыбке, поверил этой обещающей интонации. Он вообще часто велся на пустословие Ильи—наверно, поэтому они попрежнему тусовались вместе. С ворчанием компания вылезла из машины, которая тут же со скрежетом уехала, и взглянула на единственную заметную дверь. Советская, напоминающая вход в бункер, она сплошь и поперек была исписана нецензурщиной. Над дверью еле светилась неоновая вывеска «Апогей». Буква «О» не горела вообще, остальная конструкция сгибалась от каждого шороха и жалобно мигала. Илья, игнорируя недовольство Сони и недоумение Томми, уже открывал дверь. Клуб встретил запахом дешевого бухла, пота и светом разноцветных прожекторов—рыгаловка, все таки. —Апогей здесь может быть только отчаяния,—фыркнула Соня, переступая порог и брезгливо оглядывая неизвестного происхождения пятна на полу. —Брось, Сонь, поговорим, когда пить начнешь!—Юра был счастлив, как щенок—будь у него хвост, он бы уже устал им вилять. Илья кивнул на его комментарий и потащил троицу к бару сквозь толпу. Барная стойка была небольшой, с унылыми барменами, бесконечно протирающими бокалы, и посетителями, кто пришел запить горе. Картинка выходила неприветливой, но Прусикин, напыщенный энтузиазмом, так громко объяснял бармену, что оживились даже те, кто последние часы мирно спал в обнимку с бутылкой. Можно было подумать, что он делает это бездумно, но, вероятно, стратегия была—для бедного студента идти в бар без плана равнялось недельной голодовке. Когда заказ был озвучен полностью, Илья отдал деньги в кассу(уже не с таким энтузиазмом, но все же) и с прежней улыбкой развернулся к друзьям. —Сегодня плачу я. Не могу смотреть на ваши кислые рожи,—под оберткой токсичности крылась забота. Лицо Соньки смягчилось, у Томми дрогнули уголки губ. Бесплатная выпивка не входила в их повседневную жизнь, и заявления такие не могли не радовать. Когда бармены управились с заказом, первое время компания культурно сидела за столиком на углу. Они обсуждали музыку, учебу и, впрочем, любые другие темы, которые могли волновать обычных студентов: кота, живущего в общаге тайком, сексуальную однокурсницу(Соня недовольно бренчала, но против четвертого размера не попрешь), мерзкого препода, пюре в столовке. Тем было немерено, но когда половина заказанного была выпита, все они наскучили. Может, просто языки заплетались, но неважно. План обсужден не был, но все пришли к решению вылезти на танцпол. Играл беспонтовый рейв, ленивые тела вокруг заряжали не энергией, а хандрой, но шанс заснуть все равно был меньше, чем за столом, обсуждая порноактрис. Сперва ребята держались друг друга, склеившись, как амебы, но когда Юрчика утянула незнакомая девчонка, потребность стоять рядом развеялась. Илья пропал в толпе с танцем, Соня встретила подругу, а Томми стоял среди дрыгающихся туш и пытался поймать ритм музыки. На это ушло больше времени, ведь выпил он и вправду солидно, но когда вошел в азарт, остановиться было сложно. Танец уводил в небытие, расфокусировал окружающий мир, и когда чей-то голос разрезал музыку, Томми даже не сразу понял. —Эй, неплохо танцуешь!—почти вплотную стоял парень. Он был выше на голову, со светлой шевелюрой и улыбкой еще наглее, чем у Ильича. Томми опешил, остановился, поглядел мутными глазами на незнакомца и вскинул брови: —Ээ…Чего?—он то ли не расслышал, то ли не делал вид, но парень не смутился. —Говорю, танец крутой!—теперь он стоял еще ближе, практически упираясь в Томми. —А…спасибо,—здесь могла случиться неловкая пауза, но парень оказался упертым. —Я Йост,—на лице Томми выступило недоумение, и он добавил:—не местный. Выпьем?—Йост, судя по характерному запаху и шаткой позе, уже был изрядно пьян. Под действием алкоголя мозг интерпретировал «за» и «против» по-своему, и Томми не увидел ни одного минуса в том, чтобы согласиться. —Пошли. Уже у бара Йост заказал два сладких коктейля и принялся рассказывать про что-то с такой искренностью, будто они были знакомы с пеленок. Томми слушал вполуха, улавливая только основное: родился в Нидерландах, в Питере по обмену. Речь была с акцентом, но правильной, не искаженной матами и питерским говором. Эстонец даже поймал себя на том, что ему нравится слушать, но быстро отогнал эти мысли. Коктейли оказались приторными, но пились легко—слишком легко для чего-то, что Йост заказал с таким видом, будто разбирался в барной карте лучше местных. Томми успел допить свой до половины, когда понял, что уже не слушает ни слова про голландские каналы и питерскую тоску по нормальному сыру. Вместо этого он смотрел, как двигаются губы Йоста — быстро, с каким-то звериным азартом, и чувствовал, как в животе разворачивается что-то тяжелое и липкое, как барная стойка, за которой они сидели. —Ты вообще меня слышишь? — Йост наклонился ближе. От него пахло ликером из коктейля и сигаретами. —Не очень, — честно признался Томми. Голова шла кругом, и он уже не мог понять, то ли это алкоголь, то ли этот голландский идиот с наглой улыбкой, которая никуда не исчезала. Йост сперва нахмурился, будто собираясь разозлиться, а потом рассмеялся — громко, с хрипотцой, откинув голову назад. —Ко мне поедем? Вопрос прозвучал как утверждение. Томми хотел огрызнуться, сказать что-то про свою гетеросексуальность, но вместо этого кивнул. То самое, как барная стойка, дернулось внутри, и стало все равно—подумаешь, с иностранцем переспать. *** Квартира Йоста оказалась в десяти минутах езды на раздолбанном такси, где водитель поминутно косился на парней через стекло заднего вида. Съемная однушка на первом этаже хрущевки пахла сыростью, табаком и чем-то еще, что Томми определил бы как «тоска по дому», если бы вообще был склонен к поэзии. Йост зашел первым, включил тусклую люстру, и сразу же полез целоваться. Получилось неловко: столкнулись носами, Томми отшатнулся, уперся спиной в дверь. Йост на секунду замер, глядя сверху вниз, и вдруг усмехнулся той наглой, пьяной усмешкой, из-за которой Томми вообще приехал сюда. —Боишься? —Завались,—выдохнул Томми, и сам потянулся вперед. Он честно не боялся—с парнем спал не впервой, но об этом предпочел умолчать. Второй поцелуй получился правильнее—мокрым, жестким, с прикусами. Йост не церемонился: схватил за подбородок, запрокинул голову, провел языком по губам, а потом по шее, оставляя влажные дорожки и цепляя зубами. Томми вцепился ему в плечи, чувствуя под тканью футболки горячее, живое тело, и поймал себя на мысли, что давно уже ничего не решает. Они перемещались по квартире рывками, сбивая углы. Где-то в коридоре Томми потерял кроссовок, упала ваза, на кухне Йост прижал его к холодильнику, впиваясь пальцами в бедра, и прошептал в ухо что-то по-голландски—неразборчиво, но так, что мурашки побежали по позвоночнику. В комнате Йост толкнул его на кровать — пружины жалобно скрипнули, впились в спину, простыни оказались холодными и пахли свежестью. Томми не успел сообразить, как футболка с треском слетела с него, а джинсы с горем пополам сбились в углу кровати. Йост навис сверху, тяжелый, пахнущий потом и алкоголем, и Томми вдруг стало тесно в собственной коже. —Не тормози,—сказал Йост, пытаясь расстегнуть свой ремень. Томми хотел ответить что-то едкое, но вместо этого выгнулся, когда чужая рука, горячая и шершавая, скользнула под боксеры. Ни намека на нежности. Йост действовал так, будто они уже все обсудили—и это было одновременно бесящим и освобождающим. Дальше все пошло сбивчиво, почти зло. Томми вцепился в простыни, Йост вошел в него резко, без подготовки, сквозь зубы прошипев что-то на языке, который Томми не понимал, но был почти уверен, что это было ругательством. Было больно. И хорошо. И снова больно до кругов перед глазами. Йост двигался быстро, сжимал до синяков бедра, оставлял на спине засосы, и Томми ловил ритм, кусал губы, иногда срывался на крик. В какой-то момент он перевернул его — сам не понял как, — сел сверху, сжимая коленями чужие бедра, прижимаясь совсем близко, и Йост под ним усмехнулся, оставляя следы ногтей на бледной спине. Томми двигался, ловя ту самую грань, за которой переставало быть важно, кто из них кому что должен. Потом Йост снова перехватил инициативу: перевернул, прижал лицом в подушку, вошел глубже—Томми вцепился зубами в собственное предплечье почти до крови, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой узел. Они кончили почти одновременно, грязно, сбито, и еще несколько минут просто лежали пластом, тяжело дыша, пока пот остывал на коже. --- Утром Томми проснулся от того, что в лицо слепило солнце—совсем не типичное для питерского апреля явление. Он приподнялся на локте, пытаясь опознать свое место нахождения: на полу валялась разорванная упаковка из-под презерватива, одежда и одеяло. Рядом, заняв почти все место, храпел парень—Йост, кажется? Томми поморщился, возобновляя в памяти события вчерашнего вечера: шансон в такси, обещание Ильи оплатить выпивку, разговор на танцполе, опять шансон в такси и чужая кровать. Под боком зашевелились, и он вдруг понял, что больше мозолить глаза своим присутствием ему здесь не надо. Одевался юноша молча. В кармане уже надетых джинсов завибрировало. Это Илья, протрезвев прислал сообщение: «че, девку подцепил? приезжай скорее, соня обещала пизды дать»—Томми прочел текст, все еще немного плывущий перед глазами, и потер затылок. В автобусе он всю дорогу смотрел в окно и думал о том, что в общаге придется объяснятся перед Соней, придумывать для Ильи подробности о девчонке, с которой он спал, и еще неделю просыпаться с каменным стояком от воспоминаний грубых рук—но это уже совсем другая история.