совсем как дома

— Кто это у нас тут?       Финни замирает, слыша бешеный стук сердца в ушах, и с ужасом поворачивается, чтобы увидеть Похитителя — прислонившегося к дверному косяку с хмурой маской на лице.       Нельзя было подниматься.       Почему не остался в подвале — но замок не щёлкнул, Финни слышал удаляющиеся шаги, и Похититель действительно куда-то ушёл с кухни, и он надеялся, что сумеет проскочить, что сумеет спрятаться, что сумеет схватить нож и защититься. Но он не сумел ничего, он пойман в ловушку, а на мужчине недовольная маска и его пальцы трогают ремень с крупной пряжкой.       Финни знает, насколько это больно, но не представляет насколько это будет мучительно, потому что у этого человека нет никакого сочувствия, никаких проблесков человечности, потому что этот человек сильнее и крупнее отца.       Господи.       Живот скручивает от тревоги, а тело словно обратилось в камень, не пошевелиться — и они просто стоят друг напротив друга долгие секунды, в замершей душной тишине. — Какой же ты дурной мальчишка.       Похититель притворно-разочарованно вздыхает и медленно подходит, не отводя от него взгляда, но Финни не может заставить себя двинуться. Да и куда ему бежать, назад в подвал? Впереди Похититель, сзади лестница вниз, ему некуда отступать, он ничего не может — разве что схватить заполненную окурками пепельницу со стола и замахнуться, надеясь, что удастся попасть в голову. Вот только это вряд ли, потому что сил совсем нет, он почти ничего не ел все эти дни, и усталость горбит плечи и наполняет мышцы металлом.       Ком слёз давит на горло, когда Похититель подходит близко, всего на расстоянии вытянутой руки — так близко, что Финни ощущает запах его одеколона, что может разглядеть голодный блеск в глазах. И почему он решил рискнуть, почему не остался в подвале — но время вспять не повернуть, и слёзы наворачиваются на глаза.       Страшно.       Знакомым пугающе нежным жестом Похититель поправляет ему челку, словно вовсе не собирается бить его до полусмерти, и Финни кусает щеку, чтобы сдержать всхлип — потому что ожидание мучительно, невыносимо, потому что каждая секунда натягивает нервы всё крепче, стягивает тело в тугой корсет, мешающий дышать, и Финни просто хочет, чтобы это случилось поскорее, чтобы всё закончилось. Но Похититель медлит, и его ремень остаётся продетым в шлевки штанов.       Почему? — Ты вышел без моего разрешении и теперь должен быть наказан. Но для начала — скажи мне своё имя, дурной мальчишка. И не вздумай лгать.       Рука предупреждающе сжимается в волосах, натягивая, заставляя вскинуть голову и смотреть в глаза — пока без боли, но Финни знает, что если попробует соврать, то будет больно. — Ф-финни. Финни Блейк. — Умница.       Похититель ласково треплет по макушке и обводит кончиками пальцев контур лица, а Финни сжимает кофту на животе, ощущая, как мерзкая тревога крутит кишки. Вот бы залезть внутрь и вытащить из себя это чувство.       Маска скрывает лицо, прячет все эмоции за хмуро опущенными уголками синих губ, оставляя открытыми лишь глаза — и этого более чем достаточно, потому что светло-голубые глаза ненормально блестят, словно масляная краска. Скользят по телу, медленно, жадно, мрачно, и Финни кажется, что его пачкают — покрывают кожу рваными мазками густой краски, всего целиком, дюйм за дюймом, и скоро он весь будет раскрашен этим уродством.       Подташнивает.       Но он не двигается, лишь ощущает, как бьётся сердце, быстро, сильно, почти больно, распухшее как нарыв и готовое взорваться — Финни не хочет умирать.       Окольцованные пальцы скользят по массивной пряжке ремня.       Финни помнит, как это больно.       На каком ударе он отключится? На каком ударе Похититель устанет?       Вряд ли также быстро, как отец, вечно либо пьяный, либо с похмелья.       Финни не может поверить, даже сейчас, что подобное возможно. Что кто-то в самом деле может быть настолько жестоким и беспощадным к незнакомым подросткам, что подобное вообще происходит — он же просто Финни, самый обычный неприметный мальчишка, до которого нет дела никому, кроме хулиганов, караулящих между уроками, чтобы отпинать и обозвать.       Он бросает взгляд на гарнитур и стойку с ножами, а затем на свои маленькие руки, слегка подрагивающие от волнения.       Похититель замечает эту дрожь, замечает страх, но не начинает сожалеть обо всём и не отходит в сторону, пропуская его к выходу и подсказывая дорогу до родной улицы. Нет, вместо этого хмыкает, щурясь, и влепляет ему затрещину — не сильную, не болезненную, не вызывающую противный писк в ушах и вкус крови на языке.       Просто унизительная пощёчина.       Просто напоминание об их ролях и том, что неминуемо последует дальше.       Финни всхлипывает и ощущает, как набухают слёзы.       Бороться бессмысленно, ему не победить, он никогда не умел побеждать, ни в чём, всегда только проигрывал, и все его достижения начинаются и ограничиваются уроками математики и физики в школе.       Жалкий. Слабый. Трусливый. Не способный защитить ни себя, ни кого-то ещё.       Но, быть может, сейчас это плюс? Может, если он не будет драться, брыкаться и злобно кричать, то надоест Похитителю — и тогда его не будут мучить слишком долго и слишком усердно? Ведь в таких ситуациях, с такими людьми, именно его реакция самое важное — Мэтту и его компашке придурков всегда быстро надоедает издеваться над ним, они просто бьют пару раз куда придётся, бросают несколько оскорблений и уходят, иногда плюнув напоследок, выискивая кого-то поинтереснее, кого-то, кто попытается сопротивляться, ударить в ответ, пронзительно завопить или начать угрожать. Финни обычно просто молчит и закрывает голову руками, принимая, и принимая, и принимая — потому что эти хулиганы неизбежны, потому что они ходят в одну школу и живут в одном районе, потому что от них никуда не деться, потому что это часть будней.       Привычно.       И может, если он молча примет то, что сделает Похититель, то всё закончится прежде, чем он потеряет сознание от боли? То ничего, кроме ремня по спине, и не случится?       Нужно лишь немного потерпеть. Он это умеет. Терпение и молчаливое смирение — одни из тех немногих вещей, которым его научил отец. Которые вбил в него.       Поэтому Финни замирает перед Похитителем с покрасневшими от унижения щеками и опущенным в пол взглядом, с суматошно стучащим сердцем и влажными ладонями.       Страшно. Но нормально, знакомо, и если чуть-чуть подождать, то слёзы окончательно смажут картинку и будет легко поверить, что он дома, что он опять был слишком громким, опять капнул соус на кофту, опять разбил посуду, опять получил плохую оценку, опять не лёг спать вовремя, опять не так посмотрел, опять не доглядел за Гвен, опять сделал что-то неправильно, опять ошибся, опять провинился, и отец опять собирается наказать его, тяжело дыша и крича.       Финни плачет и боится, а взрослый мужчина с ремнём стоит перед ним и собирается его побить.       Совсем как дома. Совсем как отец.       От этой мысли становится жутко и муторно.       Сравнивать родного отца с Похитителем, с маньяком, похищающим и убивающим детей, это недопустимо и кощунственно, это ощущается почти греховно, но Финни не может стереть эту мысль, не теперь, когда она пришла, когда он заметил её, и в воображении два силуэта накладываются и сливаются, теряют границы и кажутся такими похожими, такими одинаковыми, что тело цепенеет, а горло раздувает изнутри, словно кто-то затолкал шарик. — Я не разрешал тебе подниматься. — П-прости.       Извинение вылетает машинально, как рефлекс, выученная привычка говорить, даже не думая, на подобный обвиняющий тон, упрекающий в очередной, энной ошибке — за нарушение домашних правил, за получение чего-то без разрешения. За взятые деньги на колу или печенье, за возвращение с прогулки с опозданием, за сладости до еды, за то, что он не идеален, что вечно доставляет проблемы, что вечно приходится тратиться на лекарства, на стирку и на новую одежду, за позорный статус слабака и мальчика для битья, за столь многое, что иногда ему хочется извиниться за сам факт своего существования.       Похититель молчит, его тяжёлый взгляд давит сверху, пригибая к земле, будто стремится сдавить его и раздавить. — Прости? Думаешь, твоё «прости» что-то изменит? Думаешь, можешь просто извиниться и всё будет хорошо? — Я больше не буду.       Звучит слабо, тихо, едва слышно, и Финни знает, что это не сработает, никогда не срабатывает. — Даже если я прощу тебя, сомневаюсь, что ты действительно не сделаешь так снова. Ты просто решишь, что так можно, и будешь снова и снова нарушать правила и дурно себя вести. Если только я не покажу тебе, что делают с дурными мальчишками вроде тебя.       Со свистом ремень выскальзывает из шлёвок штанов, Финни краем глаза замечает свисающий конец.       Наказание за плохое поведение, наказание, от которого никогда не получалось сбежать и которого никогда не получалось избежать.       Сильная рука грубо хватает за плечо и разворачивает, толкая к столу, и Финни едва не падает, запнувшись о собственные ноги, и опирается о столешницу под раздражённое цоканье. — Ужасно неуклюжий. Ты что, даже ходить не умеешь нормально? Не ребёнок, а чёртова катастрофа.       Отец всегда так говорит. Потому что Финни постоянно лажает, постоянно делает что-то не так, постоянно и во всём не похож на других мальчишек — у него нет друзей, он не ходит гулять с компанией, он не ухаживает за девочкой, он не побеждает в бейсболе, он неловкий, неумелый, неуместный, он прячется за книжками по астрономии и физике, он тащит в дом хлам с улицы, чтобы строить ракеты, он боится всего на свете и самого света, он просто ненормальный, бракованный.       Ремень хлёстко ударяет по спине, и он закусывает губу, чтобы не кричать. — Ты заслужил это. Ты отвратительный ребёнок, Финни. Ты непослушный, гадкий мальчишка, от которого одни проблемы.       Ещё один удар.       Крик дрожит под рёбрами. — Почему ты не можешь быть как все и не доставлять мне неприятности?       Удар, удар, удар.       Запертые крики сплющивают лёгкие и мешают дышать.       Почему он не такой, как остальные? Почему он увлекается всякой ерундой вместо того, чтобы тусоваться с другими парнями, обсуждать девчонок, заниматься спортом, не беспокоить отца вызовами в школу из-за синяков и грязных пятен на одежде — не иметь мерзкую кличку, прилипшую жёваной жвачкой.       педик       Удар в тоже место, и его трясёт, а лицо мокрое от слёз. — Поэтому твоя мать и покончила с собой — она знала, кем ты вырастешь, и не хотела это видеть. Не хотела дальше терпеть жизнь с таким дурным ребёнком.       Удар и Финни не сдерживает вскрик.       Это его вина?       Удар и крик.       Почему это всегда происходит с ним? Почему рядом с ним всегда случается что-то плохое, почему он теряет людей — мама умерла, Брюс умер, Робин умер. Почему его все бросают, почему он остаётся один — — Это всё из-за тебя. Даже то, что я делаю сейчас — я делаю это не потому, что мне это нравится. А потому, что ты вынуждаешь меня, Финни, ты не оставляешь мне чёртова выбора, ведя себя как тупой паршивец.       Если бы он был нормальным мальчиком, если бы он был хорошим сыном, может, мама бы не повесилась в их гараже, может, она бы осталась с ними, может, отец бы не начал пить и не взялся за ремень, может, они были бы счастливой семьёй.       Но он облажался, как всегда, промахнулся, и второго шанса не будет.       Спина горит от боли, кажется, что она превратилась в один огромный волдырь и вот-вот взорвётся, обнажая светлые кости позвоночника и кровавые внутренности, вываливающиеся наружу и пачкающие пол.       Больно.       Удар. — Ты заслужил это. Ты заслужил гораздо больше, чем это — потому что ты не учишься на своих ошибках, потому что ты заставляешь меня быть таким. Думаешь, я хочу бить тебя? Нет, Финни, я не хочу. Но я должен.       Удар.       Колени подкашиваются, он практически ложится на стол, крупно дрожа, и захлёбывается рыданиями, ничего не видя из-за слёз. — П-прос-сти.       Ремень заворачивается и попадет по рёбрам. — Ты маленькое чудовище, Финни, и ты заставляешь меня быть чудовищем. Ты портишь и рушишь всё вокруг себя. Что, блять, с тобой не так? Почему ты не можешь быть хорошим ребёнком и следовать правилам?       Финни не знает, и боль такая сильная, что он не ощущает собственного тела, только горящую, полыхающую пожаром спину. — Прости, прости — — Знаешь, мне даже кажется, что тебе это нравится — что ты хочешь быть наказанным и потому так упорно лажаешь раз за разом. Я ведь прав, Финни? Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы тебя били, чтобы тебя наказывали?       Что?       Это… он?       Он хочет? И поэтому его бьют, всё время бьют — потому что он хочет, потому что он ищет, потому что он провоцирует? Это его вина? Причина в нём, в его поведении, а не в тех, кто избивает его?       Но ведь другие живут спокойно и их никто не трогает, а он уже много лет постоянно терпит побои, от разных людей, и кто-то из них всегда рядом, всегда готов врезать и сорвать крик, оставляя синяки. — Ты настоящий магнит для насилия, Финни. Я увидел это сразу, прочёл в твоих глазах — ты смотришь и просто умоляешь ударить тебя, умоляешь наказать. А если не получаешь, то творишь какую-нибудь хрень и всё равно получаешь своё. Дурной, дурной мальчишка.       Удары прекращаются.       Финни сползает на пол, задыхаясь, и от боли начинает тошнить.       Неправда, не может быть правдой — но ведь хулиганы выбрали именно его, из всех именно его, почему? Почему не кого-то другого, не того, кто обидел их, почему его, хотя он никогда ничего им не делал?       Почуяли как собаки мясо? — Разве я требую слишком много? Разве я требую что-то сложное? Нет, вовсе нет, всего лишь быть тихим послушным мальчиком для меня. Но ты видимо слишком туп даже для чего-то настолько простого. Безмозглый ребёнок, и в кого ты такой?       Финни рыдает, громко, навзрыд, пытается успокоиться и унять истерику, но не получается, и он шумит, и он ревёт как девчонка, и он конченый слабак, а не мужчина, и ему стыдно, и он знает, что это только сильнее злит, но не может прекратить, и серая ткань рукавов потемнела от слёз, которые никак не останавливаются. — Хватит. Ты сам хотел этого, поэтому и поднялся — ты хотел, чтобы я сделал это, ты напросился на это, а теперь сидишь тут и скулишь как обиженная девка. — Я не — — Что? Ты не хотел?       Большие ладони ложатся на плечи и сжимают, а голос звучит у самого уха. — Но ты хотел, Финни. Потому что ты виноват, потому что ты переполнен виной и надеешься, что если тебя побьют достаточно, то тебе станет легче — что разъедающее чувство исчезнет, что ты искупишь вину. Потому что ты виноват в смерти своей матери — потому что из-за тебя твоя семья развалилась и никогда не станет целой.       Он должен был предпринять что-то — ведь видел, что с мамой что-то происходит, что что-то не так, замечал напряжение между родителями и сердитые разговоры в соседней комнате, чувствовал, что надвигается нечто ужасное, но не попытался ничего исправить, помочь, просто наблюдал и думал, что взрослые разберутся сами, что важнее собственные дела.       А затем мама покончила с собой, пока они спали, и ничего не было как прежде, и отец начал пить и злиться, и мир раскололся на куски, часть из которых потерялась.       Рукава уже мокрые, но Финни трёт лицо, пытаясь стереть слёзы — бессмысленно, и они всё льются и льются, и он всхлипывает и дрожит, задыхаясь от боли. — Знаешь, почему ты здесь, Финни?       Финни оборачивается и поднимает голову, пытаясь рассмотреть выражение глаз мужчины, но видит только размытые цвета, будто акварель на воде. — Потому что ты хотел этого. Потому что тебе нужно это. Потому что ты дурной мальчишка, которому нужна дисциплина и кто-то, кто научит тебя быть хорошим. Тебе нужен я.       Похититель приседает, смотря на него, и вытирает его лицо вафельным полотенцем.       Слова звучат словно иностранный язык, Финни пытается понять смысл, но мозги отказываются работать как надо, затормозив ржавым механизмом.       Разве такое может быть правдой? Разве он заслужил это? Разве он хочет это? Разве это его вина? — Ты ведь знаешь, что я прав, Финни. Твоё поведение отвратительно, твой отец не справляется — чёрт возьми, да кто вообще справится с тобой? Даже мне тяжело, даже со мной ты не можешь быть послушным ребёнком, как тебе положено. Но не волнуйся, Финни — я сделаю тебя таким хорошим мальчиком.       Голос мягкий, спокойный, обычный, Похититель притягивает его к себе и обнимает, не касаясь болящей спины, ласково перебирает волосы, и Финни тихо плачет, уткнувшись в обнажённую грудь, почти утонув в чужих руках и тепле. Похититель такой тёплый, пахнет чем-то ореховым и терпким, совсем не спиртным, и держит его так крепко, но бережно — как что-то ценное, как что-то, что он не хочет потерять. — Всё будет хорошо, Финни. Я позабочусь о тебе и ты станешь самым лучшим мальчиком, идеальным, а потом я отпущу тебя — и твой отец будет любить тебя, и твоя семья будет нормальной и счастливой.       Финни хочет этого, хочет быть как все, хочет ходить с отцом и Гвен в парк развлечений, ездить в центр за покупками, гулять по выходным, жарить на заднем дворе сосиски и овощи, приглашать друзей на ночёвки, водить Донну в кино, защищать Гвен, не бояться и никогда не плакать.       Финни хочет быть хорошим сыном, хорошим братом, хорошим мальчиком — но проваливается во всём, и отец разочарован в нём, и Гвен защищает его от хулиганов, не рассчитывая на его защиту, и все вокруг видят его блёклой тенью, ненужным элементом, от исчезновения которого никому не станет хуже. — Хочешь знать, что с твоей семьёй, Финни?       Шёпот у уха, тихий, вкрадчивый, словно его вовсе нет, и на миг ему кажется, что он выдумал этот вопрос. — Они вместе. Твой отец не пьёт, а твоя сестра ищет в нём утешение. Будто настоящая семья — теперь, когда тебя с ними нет.       Почему такие ужасные слова произносятся таким нежным тоном? Словно комплимент, словно что-то прекрасное, но Финни трясёт сильнее от их смысла, от того, что это правда — в это так легко поверить, ведь трагедия часто объединяет, и все стали счастливее от того, что он пропал.       Лучше бы его украли самым первым, вместо всех остальных. — Но не переживай, Финни, ты присоединишься к ним — позже, когда будешь достоен их любви, когда станешь нормальным, правильным. Тогда ты вернёшься домой, и вы все будете одной семьёй, и всё будет прекрасно. Но прежде…       Похититель берёт его лицо в ладони и поднимает, и Финни красными от плача глазами смотрит на него. — Прежде я сделаю тебя хорошим мальчиком.

когда-то я парила, теперь я просто падаю.

когда-то я знала, но теперь я не уверена,

для чего я была создана.

для чего я была создана?