El Legado del Caído

Ни одна история не начинается со смерти. Но вы уже видели, как закончилась его история.

Теперь позвольте мне рассказать вам, с чего началась его трагедия.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Чикаго

2015 Год

Наручники на запястьях тускло блестели в мертвенно-бледном свете допросной. Металл казался неестественно холодным, он буквально вгрызался в кожу при каждом движении. Влажные, липкие пряди волос упали на лицо парня, дробя реальность перед глазами на неровные чёрные полосы. Левая нога мелко, лихорадочно дергалась от скопившегося внутри напряжения. Этот ритм отбивал секунды в голове, как тиканье часовой бомбы. Его не хотели слушать. Его затыкали. Но Минхо до боли сжимал челюсти, запрещая себе ломаться. Запрещая себе сорваться прямо здесь, перед ними. Щелчок дверного замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Парень вздрогнул всем телом, хотя попытался скрыть это за резким движением головы. В комнату вошел следователь. — Я хочу позвонить, — Минхо поднял тяжелый, воспаленный взгляд на вошедшего. Голос прозвучал хрипло, в горле пересохло от жажды и страха. — Я имею право на один звонок. Это закон. Он не успел возразить — его мысли буквально раздавил звук чужих шагов. Громкие, чеканные, они отдавались у него в черепе тяжелыми ударами, заглушая все остальные звуки. В дверном проеме появился высокий мужчина. Он был одет в идеально скроенный черный костюм, а его темные волосы лежали волосок к волоску, словно мужчина пришел не в вонючую допросную, а на светский прием. От него пахло дорогим парфюмом — резким, древесным ароматом, который мгновенно заполнил всё пространство, вытесняя кислород. Минхо сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови. Он резко развел руки в стороны — насколько позволили стальные цепи. Металл с оглушительным, яростным звоном натянулся. — Господин Салвадор, присаживайтесь, — детектив указал на стул напротив парня, и тяжелая железная дверь изолятора со свистом отсекла их от внешнего мира. Салвадор сел, безупречным жестом расправив лацканы дорогого пиджака. Нога легла на колено. До блеска начищенная кожа туфель отражала тусклый свет люминесцентной лампы. Минхо смотрел на этот глянец. Внутри него закипала привычная, темная, как мазут, ненависть. Каждая деталь в отце — от идеальной укладки до высокомерной осанки — была напоминанием о его методах воспитания. О побоях, которые всегда наносились так, чтобы не испортить костюм. О лекциях, которые читались ледяным тоном, пока Минхо захлебывался собственной кровью на паркете. — Я ничего не сделал, — Минхо заставил свои легкие двигаться чаще, имитируя панику для копа. Несколько прядей упали ему на лоб. Но его пульс оставался ровным. Кожа была холодной. Внутри него не было страха — только расчет. — Меня подставили. Салвадор неторопливо достал из кармана пачку дорогих коричневых сигарет. Щелкнула зажигалка. Пламя на секунду осветило его хищное, породистое лицо. Отец курил редко. Только когда рушился его идеальный порядок. Это случалось дважды в жизни. Теперь — третий. И Минхо, глядя на этот дым, почувствовал укол странного, почти извращенного удовольствия. Он сломал папину игрушку. — Сколько людей убил мой сын? — Салвадор даже не взглянул на Минхо, полностью проигнорировал его слова, обращаясь к детективу. — Что? — Парень резко выпрямился, дернувшись вперед. Наручники с грохотом звякнули о металлический стол. Боль от врезавшегося в запястья железа отрезвила его лишь на секунду, но Минхо даже не поморщился. Физическая боль давно перестала для него существовать — спасибо отцовской школе. Напротив, этот звук его успокаивал. Он положил скованные руки на колени, глядя отцу прямо в зрачки. — Я же сказал. Я никого не убивал! — К сожалению, их было четырнадцать, — подал голос полицейский из угла. — Одна девушка в реанимации. Если и выживет, то останется овощем. В глубокой коме без прогнозов. Четырнадцать трупов. Навешанных на него. Минхо мысленно повторил это число, и его охватил подсознательный, дикий ужас перед судебной машиной. Одно дело — отвечать за то, что совершил, и совсем другое — гнить в камере из-за того, что ты просто оказался не в то время и не в том месте. Но еще сильнее, чем страх перед тюрьмой, Минхо сейчас обжигало осознание происходящего. Отец прекрасно знал, на что способны его деньги и связи. Одно слово Салвадора — и лучшие адвокаты страны разнесли бы это сфабрикованное дело в щепки за пару часов. Но Салвадор молчал. — Сколько ему дадут? — Мужчина сделал глубокую затяжку, не отрывая взгляда от сына. В его глазах не было разочарования в ребенке. Там было разочарование в инвестиции. В проекте, который не удался. — Если все обвинения подтвердятся — пожизненное, — полицейский озвучил это прямо, оставив в конце место для еще одного слова. Слова Салвадора, которое могло все изменить. За тем, захочет ли он спасать своего сына. Но мужчина молчал, продолжая медленно выпускать коричневый дым. И в этот момент в голове Минхо словно щелкнул тумблер. Страх перед пожизненным заключением мгновенно перегорел, трансформируясь в чистую, концентрированную психопатическую ярость. Дыхание выровнялось. Его больше не трясло. Осознание того, что отец может вытащить его одним щелчком пальцев, но сознательно бросает здесь, чтобы преподать урок или окончательно избавиться, сломало в Минхо последние остатки человечности. Парень слегка наклонил голову набок, глядя на Салвадора сквозь сигаретный дым. На его лице медленно расплылась пустая, ледяная улыбка, от которой веяло настоящим безумием. Больше никакой паники. Если этот ублюдок решил оставить его здесь гнить, Минхо выживет. Он выберется из любой тюрьмы. Но когда он это сделает, первое, что он уничтожит — это безупречную жизнь Салвадора Дель Торо. — Я никого не убивал, улик против меня не будет, — Минхо резко выпрямился на стуле, словно пытаясь этим жестким движением убедить самого себя, загнать липкий страх перед клеткой поглубже в глотку. — Хорошо, — Салвадор даже не повел бровью. Он повернул голову к детективу: — Я хочу поговорить с моим сыном наедине. Полицейский молча кивнул, одобряя просьбу влиятельного человека, и вышел. Тяжелая дверь за ним закрылась. Наступила звенящая, удушливая тишина, которую нарушал лишь резкий, раздражающий звон наручников о металлический стол. Минхо едва сдерживал крупную дрожь в пальцах. — Ты же знаешь, что я не способен на такое, — парень рванулся вперед, наклоняясь над столом и сжимая руки в замок так сильно, что посинели ногти. Взгляд его горел лихорадочным, яростным блеском. — Я никого не убивал! — Твои слова ничего не значат, — Салвадор тоже наклонился вперед, медленно, сокращая дистанцию, пока между их лицами не осталось пары десятков сантиметров. От него пахло дорогим парфюмом и табаком — запахом абсолютной, безнаказанной власти. — Тебя нашли в комнате с четырнадцатью трупами. Для системы ты либо убийца, либо соучастник…— На губах отца появилась едва заметная, издевательская усмешка. — А может, ты жертва, Минхо? М? Слабый, испуганный мальчик? Этот вопрос ударил сильнее хлыста. Быть жертвой в системе координат Салвадора было худшим грехом, за который наказывали ломанием костей и духа. — Я оказался не в том месте! — сквозь зубы выцедил парень, чувствуя, как внутри него что-то безвозвратно трещит. Страх внутри него начинает мутировать во что-то уродливое и темное. — Убийца прошла прямо возле меня и сбежала. — Это лишь слова. Тебе никто не поверит, — мужчина откинулся на спинку стула, с леденящей, обыденной уверенностью человека, который сам не раз перешагивал через закон. — Им выгоднее свалить все на тебя, поставить галочку и закрыть дело. Закон проклят, Минхо. В нем нет правды, есть только удобство. Я тебе тоже не верю. — Я никого не убивал! — Минхо почти выплюнул эти слова, грудь тяжело вздымалась, а в глазах помутилось от ярости. Его собственный отец, который мог выкупить его из этого ада одним звонком, сознательно подталкивал его к обрыву. — И ты это знаешь… — Меня не это волнует, — Салвадор лениво качнул головой, стряхивая пепел прямо на безупречно чистый пол допросной. — Меня волнует то, что тебя, как дурака, приняли за виновника в чужих делах. Мог бы ты и убить их — мне плевать. Мертвецы меня не заботят. Меня заботит то, что ты проиграл. Главное в этой жизни, Минхо — это уметь владеть ситуацией. Какой бы дерьмовой она ни была. А ты — упустил контроль. Ты позволил запереть себя в клетку. Парень медленно откинулся на спинку стула, подражая позе отца. Он смотрел с бешеной, концентрированной ненавистью в глаза напротив, буквально впитывая каждое слово. Отец прав. Невиновность — это удел слабых. Мог бы он убить их? Да. Теперь Минхо понимал: если бы он действительно их убил, он бы не попался. Он бы контролировал ситуацию. — Я адвокатов на тебя тратить не стану, — Салвадор равнодушно стряхнул пепел, и этот жест поставил крест на будущем сына. — Тебе дадут бесплатного. Из госслужбы. — Меня посадят… — Минхо выговорил это почти шепотом, чувствуя, как стены камеры окончательно смыкаются вокруг него. Воздуха катастрофически не хватало. Внутри все кричало от несправедливости и дикого, удушающего бессилия. — У меня нет ни единого шанса выбраться отсюда! — Ты уже взрослый мужчина. Твоя мать об этом позаботилась с ранних лет.  Это упоминание матери — шрам, который никогда не заживал, тайна, от которой Минхо тошнило кровью, — разорвало его сознание на куски. В носу резко зацементировался запах сладких духов матери и липкий, грязный ужас из его детства. Слова отца были не просто упреком. Это был извращенный удар по самому больному. Парень больше не выдержал. В голове что-то с мясом вырвало предохранители. С диким, звериным рыком он набросился на стол. Наручники с оглушительным, режущим уши скрежетом рванули по металлу. Он подался вперед всем телом, желая лишь одного — вцепиться в шею этого ублюдка, стереть с его лица эту холеную, чистоплотную спесь. Разбить его идеальный фасад в кровавое месиво. Минхо навалился всем телом и вывернул тяжелый металлический стол. Железная махина с грохотом перевернулась, сминая стулья и с диким звоном врезаясь в бетонный пол. Прежде чем Салвадор успел хотя бы изменить выражение лица, парень коршуном рухнул на него, вцепляясь мертвой хваткой прямо в шею отца. Наручники больно врезались в горло Салвадора, перекрывая ему кислород. Дорогой шелковый галстук смялся под окровавленными запястьями Минхо. Дверь изолятора тут же с треском распахнулась. На шум влетели двое конвоиров. В комнату ворвался запах чужого пота и дешевого табака. — Назад! Назад! — рявкнул один из них. Полицейские мертвой хваткой вцепились в плечи Минхо. Железо наручников до кости врезалось в запястья, пуская по венам обжигающую боль, но Минхо ее не чувствовал. Его вела чистая, первобытная ярость. Он рвался вперед, хрипя и брызгая слюной, его берцы скользили по полу, а мышцы спины натянулись до предела. Его заломили, силой вдавливая обратно в стул, но взгляд оставался прикован к отцу. — Тебя жизнь ничему не учит, Минхо, — Салвадор даже не обернулся, продолжал сидеть спиной к этому безумию, хладнокровно, идеально точным движением поправляя узел своего шелкового галстука. Он не видел и не хотел видеть яростного, налитого кровью взгляда своего сына. — Может, так ты наконец поймешь, что за ошибки всегда нужно платить. Даже если эти ошибки — не твой. — Однажды я тебя убью! — Минхо рванулся с такой силой, что конвоиры едва удержали его на ногах. Израненные запястья окрасились красным, кровь закапала на серый стол, но паника перед тюрьмой испарилась. Осталась только цель. Минхо удалось сделать два тяжелых, волочащих шага к дверям, бросая слова в спину уходящему мужчине: — Убью! И платить будешь уже ты, папаша! За свои ошибки! За то, что родил… за то, что воспитывал дьявола! За то, что оставил меня с ней! Минхо обмяк в руках полицейских. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. Но страха больше не было. Безумная, ломаная улыбка искривила его губы. Отец хотел, чтобы он заплатил за чужие грехи? Хорошо. Он отсидит. Он примет эту клетку. Но когда выйдет — он станет тем самым дьяволом, которого они из него сотворили.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Чикаго

Дом Силон

Большое окно упиралось в серое, как больничная простыня, небо. За стеклом, которое никогда не открывалось — на рамах даже не было ручек, — высился глухой бетонный забор и верхушки деревьев. Больше ничего. Некоторые пациенты сидели за длинным, намертво привинченным к полу столом, монотонно постукивая пальцами. Кто-то спорил с собственной тенью. А двое смотрели туда же, куда и Джисон, но в их расширенных зрачках отражалось что-то совсем другое. — Джисон… Он повернулся не сразу. Взгляд тяжело отлипал от серого пейзажа за стеклом. — Джи, — снова донесся из коридора сухой, надтреснутый шепот друга. — Я правда не спал в этот раз. Парень медленно повернул голову. Из-за исцарапанного угла старой стены показывалась лишь половина бледного лица Феликса. На фоне короткой, неровно обстриженной макушки его глаза казались огромными — воспаленные, с красной сеткой лопнувших капилляров, они лихорадочно метались по сторонам. Феликс судорожно цеплялся за осыпающуюся штукатурку, и его искусанные ногти мелко дрожали. Больничная пижама висела на исхудавших плечах как мешок, пахнущий липким страхом и казенной хлоркой. — Клянусь, я не спал. Он меня преследует… — Феликс резко сглотнул, на секунду замирая, словно прислушивался к шагам в пустом коридоре. — Джи, если хочешь его увидеть, тебе придется сбежать из комнаты. Я каждый вечер вижу его у своей койки. Он стоит в ногах и ждет, пока я моргну… Джисон закрыл глаза, судорожно выдыхая застоявшийся больничный воздух. За окном на верхушках деревьев лежала тяжелая мгла. Холодная, липкая, хотя на первый взгляд она казалась пушистым одеялом, которое должно было согревать, а не душить. — Я не могу спать, понимаешь? — Феликс сделал несколько рваных шагов вперед и мгновенно вцепился в его ладони. Пальцы у него были ледяными. — Он не дает мне спать, Джисон. Прошу, мне нужно от него избавиться. Хан посмотрел в глаза друга — потерянные, воспаленные и безумные от смертельной усталости. Знакомые длинные волосы Феликса исчезли — их грубо состригли, от чего они стали темнее и жестче, а яркие прежде веснушки будто потускнели, утонув в землистой бледности кожи. Хватка Феликса стала еще крепче, ногти больно впились в запястья Джисона. — Смотрит на меня каждый раз… и я начинаю его ненавидеть. Только тихо, чтобы он нас не услышал… — Феликс судорожно прижал дрожащий палец к губам и дико огляделся по сторонам. — Ни один из них не должен узнать. Иначе они ему расскажут. Не доверяй тут никому, Джи, они все заодно. Они все странные. Отросшая, давно не мытая челка Джисона упала на лицо, заколола глаза. От этого они сразу заслезились и зажгли. Джисон попытался резко дернуть головой, чтобы сбросить мешающие пряди, но Феликс в панике вцепился в его руки еще сильнее, почти до хруста костей, не позволяя сделать ни движения. — Нет-нет, ты не понимаешь. Это не твоя вина, он сам себе это сделал… — Феликс несколько раз дернул головой, одобряя собственные мысли. — Джисон, я его боюсь. Я не могу спать! Парень зажмурился от этого близкого, надрывного крика, но даже не попытался отпрянуть. Его мертвой хваткой держали за руки, да и уходить все равно было некуда. Здесь все были такими. И он сам был точно таким же. — Скажи ему, чтобы он ушел! Я не хочу, не могу больше видеть его лицо! К другу подлетели двое санитаров в розовой медицинской форме и грубо потащили прочь. Но Джисон все ещё физически чувствовал фантомную тяжесть чужих пальцев на своих запястьях. — Скажи ему что-нибудь, Джисон! — Феликс отчаянно упирался, пятки с противным скрежетом волочились по линолеуму, всё его истощенное тело ломалось в чужих руках. — Убирайся из моей головы! Убирайся! — Галоперидол ему, живо! И к койке вяжите! — на ходу выкрикнула медсестра в таком же костюме, пытаясь угнаться за ними в грохочущем коридоре. И этот кошмар длился все те три месяца, что они находились в «Доме Силон». Феликса сюда привезла мать — сухо, без лишних слёз сдала врачам, заявив, что её сын окончательно сошёл с ума. А Джисона запер здесь старший брат. Семь месяцев назад его жизнь рухнула; первые четыре месяца он провёл дома, погружённый в абсолютное молчание, из которого его не смогли вытащить даже психологи. Джисон и раньше принимал запрещённые вещества, а в этот тяжёлый момент сорвался окончательно. В один из вечеров Джаред нашёл его в ванной после жуткого передоза. Парень лежал там, едва дыша, бездумно уставившись в потолок — точно таким же пустым и застывшим взглядом, каким он смотрел ещё три месяца после этого на серое больничное небо. Точно так же, как смотрел в небо и он в свою последнюю секунду, когда пуля пробила голову, навсегда зафиксировав этот стеклянный, мёртвый взгляд на облаках.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Воздух в коридорах отделения пах хлоркой, въевшейся в старый линолеум, и сладковатой, удушливой примесью дешевого лавандового освежителя. Этот запах забивался в легкие, напоминая о том, где он находится, каждую секунду. — Хан Джисон. К вам гость. Голос сиделки прозвучал плоско, сквозь слой ваты. Женщина в выцветшем медицинском халате возникла перед ним внезапно, будто соткалась из серого полумрака угла. Она привычно заглянула ему в лицо и сделала несколько быстрых, рваных движений руками — здешний персонал давно привык считать Джисона глухонемым. Он не разуверял их. Молчание было его броней. Джисон опустил взгляд на свои бледные пальцы. За месяцы, проведенные здесь, он и сам невольно выучил этот безмолвный язык. В арсенале было всего несколько жестов, въевшихся в подкорку: «Не трогай», «Не хочу», и самый тяжелый, отдающий глухой болью в груди — «Помогите». Этому последнему его научил Феликс. Тот всегда отчаянно цеплялся за решетки, рвался наружу и без конца повторял, что в этих стенах творится что-то жуткое. Джисон знал, что друг прав. Но у него самого не осталось сил бежать. Какая разница, где доживать дни, если прошлая, настоящая жизнь уже никогда не вернется? Тяжелая дверь комнаты для свиданий открылась со знакомым надрывным скрипом. В нос тут же ударил другой, до боли знакомый запах — морозный уличный воздух, знакомый освежитель и едва уловимый аромат домашнего кофе. Навстречу ему тут же поднялся Джаред. Брат выглядел уставшим, под глазами залегли темные тени, но стоило ему увидеть Джисона, как тут же резко шагнул вперед, сжимая младшего в отчаянных, крепких объятиях. От него пахло свободой. — Джи, ты, кажется, поправился, — тихо, с надломом произнес Джаред, отстраняясь и заглядывая в осунувшееся лицо брата. На его губах заиграла слабая, вымученная улыбка. Ложь. Джисон прекрасно видел это по его дрожащим ресницам. Он знал, что выглядит как собственная тень — бледный, с заострившимися скулами и потухшим взглядом. Все было с точностью до наоборот, но сил спорить или кивать не нашлось. — Как прошел твой день? — Джаред осторожно коснулся чужого плеча. Ответа не последовало. Джисон лишь молча опустился на жесткий стул с облупившейся краской. Проводя пальцами по холодному дереву, он перевел взгляд на подоконник. Там, среди пыльных папок, стояла маленькая фарфоровая статуэтка ангела с обломанным крылом. Глядя на нее, Джисон почувствовал, как сердце пропустило удар. Она слишком сильно напоминала ему об Айрон Грип. О прошлого. — Джисон, ты же знаешь: чем быстрее ты придешь в себя, тем быстрее вернешься домой, — Джаред тяжело опустился на стул напротив. Натянутая до предела ткань его форменной куртки тихо зашуршала. Он подался вперед, наклоняя голову, отчаянно пытаясь поймать, удержать ускользающий, пустой взгляд младшего брата. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Любой звук, Джи… Но Джисон упрямо смотрел в пол, туда, где на сером линолеуме застыло грязное водяное пятно. Он не злился на Джареда. В груди вообще не осталось места для обиды. Брат был копом — сильным, правильным, обученным защищать. В тот проклятый день Джаред сделал все, что было в его силах. Его ведь тоже могли убить, закопать в ту же сырую землю. Потерять еще и брата? Эту мысль Джисон не мог даже впустить в подкорку — от нее веяло таким леденящим ужасом, что сознание просто выставляло блоки. Просто огромная, самая важная часть самого Джисона умерла там, на месте. Навсегда задохнулась и забрала с собой любое желание: дышать, говорить, впихивать в себя безвкусную больничную еду, засыпать без кошмаров и уж тем более думать о каком-то «завтра». Смысл просто испарился. Будущее превратилось в белый шум. — Пойми, я знаю, как тебе тяжело. Но тебе нужно, слышишь, нужно жить дальше, — Джаред резко протянул руки через стол и накрыл холодные, безжизненные пальцы брата своими широкими, горячими ладонями. От этого тепла Джисону захотелось сжаться в комок. — Я как никто другой тебя понимаю. Голос мужчины дрогнул, в нем прорезалась старая, тщательно охраняемая от чужих глаз рана. — Хёнра… она была всей моей жизнью. И с тех пор ничего не изменилось, внутри все так же выжжено. Но я продолжаю жить ради неё. Хёнджин… Хёнджин продолжает жить ради своей сестры и лучшего друга. Он потерял их обоих, Джисон. Потерял всё, но не потерял себя. И ты… ты тоже не должен потерять себя. Ради него. Хан наконец поднял голову. Взгляд, до этого стеклянный и отрешенный, сфокусировался на лице брата. В глазах мгновенно закипели, навалились тяжелые слезы. В них не было бурного отчаяния, не было привычной разрывающей истерики. Просто крупная, горячая капля, которую он больше не мог удерживать, медленно покатилась по бледной, осунувшейся щеке. Никто здесь, в этих стенах, не использовал его имя. Никто не решался произносить его вслух. Даже сам Джисон, оставаясь наедине со своими мыслями в глухой тишине палаты, не мог заставить себя мысленно выговорить эти два слога. Слишком больно. Слишком необратимо. — Так что старайся для себя, — Джаред крепче сжал их сцепленные руки, превращая свои ладони в один большой, защищающий кулак. Он бережно поднес пальцы брата к губам и прижался к ним коротким, горячим поцелуем. — Старайся для него. Слышишь? Ты ведь сильный, Джи. Ты справишься. — Время закончилось. Вам нужно уходить. Тяжелый засов двери лязгнул, разрушая хрупкий момент. Медсестра, бесшумная и строгая, мгновенно оказалась рядом. Ее пальцы, пахнущие латексными перчатками и мылом, безлико, но твердо легли на плечо Джисона, заставляя его подняться со стула. Она действовала механически, как будто переставляла неодушевленный предмет. — Ждем вас в следующий раз, — ровно добавила она, даже не глядя на Джареда. — Так и осталось, что навещать можно только раз в месяц? — В голосе Джареда прорезалась глухая, едва сдерживаемая злость. Он поднялся со своего места, и его правая рука на автомате хлопнула по карманам куртки — старая привычка копа проверять оружие или сигареты, когда нервы сдают. — Думаю, семья — это главное. Я ему нужен. Ему нужно видеть меня чаще. Женщина лишь равнодушно поправила складки своего халата. — Поверьте, это к лучшему, — отчеканила она, уводя Джисона на полшага назад, ближе к выходу для пациентов. — Многие слишком привязаны к семье и из-за этого наотрез отказываются работать с нашими специалистами. А некоторые, наоборот, начинают их просто ненавидеть, виня во всех своих бедах. Правила одни для всех. Джаред шумно выдохнул сквозь зубы, понимая, что спорить со стеной здешней системы бесполезно. Он перевел взгляд на Джисона, пытаясь силой своей уверенности вытащить брата из навалившегося оцепенения. — Ладно, — Джаред сделал шаг к выходу, но обернулся у самой двери, замирая на пороге. Его голос снова стал мягким, домашним. — Джисон, я приду как можно скорее. Обещаю. Ты просто поправься. Как можно скорее… И Джисон хотел. Господи, он правда хотел поправиться. Ему до безумия, до судорог в теле хотелось снова почувствовать ту самую, чистую и безумную радость, когда гоняешь на байке по ночному шоссе, растворяясь в скорости. Хотелось снова ходить на шумные, пьяные вечеринки, сбегать посреди ночи из дома через окно, срывая ногти о кирпичную кладку… и… И снова почувствовать чужое, горячее и тяжелое дыхание возле самого уха. Услышать то самое слово, принадлежавшее только ему одному, повторяемое шепотом снова и снова, как клятва. Джисону хотелось вдыхать глубокий, терпкий запах сигарет с примесью чужого парфюма — вдыхать так жадно, пока легкие не откажут. Хотелось целовать эти искусанные губы до боли, до крови, пока они не превратятся в живое мясо, и прятать его голову в своих объятиях, закрывая собой, прижимая к груди так крепко, чтобы больше ни одна пуля в мире не смогла в нее попасть. Чтобы защитить. Чтобы спасти то, что спасти уже было нельзя. Горький, удушливый ком в горле разрастался, мешая дышать, корябая гортань. Медсестра вела его по бесконечному коридору, и когда они проходили мимо одной из открытых комнат, Джисон на секунду замер. Сквозь узкий дверной проем виднелась маленькая, убогая кровать с натянутыми серыми простынями. На ней, свернувшись калачиком, спал Феликс. Его руки и лодыжки были туго зафиксированы плотными кожаными ремнями, прикованными к железной раме. Джисон слишком хорошо знал, что этот сон не имеет ничего общего со здоровым отдыхом. Феликс не спал сам. Ему каждый день вкалывали убойные дозы успокоительных — это происходило регулярно, потому что иначе парень просто не мог сомкнуть глаз, задыхаясь от собственной паранойи и ужаса. Джисон смотрел на бледное лицо друга, на отсутствие светлых волос разметавшиеся по подушке, и внутри него, сквозь толщу апатии, впервые за долгое время прорезалось что-то живое. Острая, щемящая волна жалости и отчаяния. Он правда хотел помочь. Хотел вытащить из этого ада и себя, и Феликса. Но, глядя на тяжелый шприц в кармане идущей впереди медсестры и на запертые железные двери отделения, Джисон просто не знал, как это сделать…

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Вспышка сознания вернула Феликса в реальность рывком. Легкие судорожно сжались, заставляя его сделать глубокий, хриплый вдох. Он рефлекторно дернул руками вверх, но плотная ткань ремней намертво прижала запястья к трубчатому каркасу кровати. Начинался очередной цикл. Утро или ночь — определить в этой коробке без окон было невозможно. Вокруг застыл глухой, серый полумрак, рассекаемый лишь узким лучом света из прямоугольного смотрового окошка в металлической двери. — Эй, я проснулся! — выкрикнул Феликс, натягивая путы до треска ткани. Он уставился на стеклянную прорезь. За ней неподвижно стоял силуэт. Лица у фигуры не было, только два глубоких черных зрачка, которые в густой тени коридора отливали тусклым багровым цветом. Наблюдатель смотрел в упор, не шевелясь. — Развяжите меня! Я в порядке! — Голос сорвался на сиплый крик. Фигура не отреагировала, но массивная дверная ручка снаружи внезапно дрогнула и поползла вниз. Металл издал сухой, резкий щелчок. — Чёрт! Кожа под ремнями горела, отекшие синие запястья пульсировали от боли. Феликс вывернул левую кисть, уперся плечом в матрас и всем весом рванул руку на себя. Пряжка с треском лопнула. Потеряв опору, он тяжело свалился с узкой кушетки прямо на бетонный пол. Оказавшись на коленях, Феликс судорожно заскользил неслушающимися, онемевшими пальцами по второму ремню. В этот момент замок окончательно лязгнул, и тяжелая дверь медленно поехала внутрь палаты. Он замер, снизу вверх глядя на вошедшую женщину. Она остановилась в двух шагах от порога, удерживая безопасную дистанцию. Ее взгляд быстро прошелся по пустой кровати, разорванным фиксаторам и застывшему на полу человеку. — Что здесь происходит? — ровно спросила работница, внимательно осматривая его руки. — У тебя есть нож или другой острый предмет? — Хотелось бы… — тихо произнес Феликс. Он понимал: любая новая вспышка гнева вернет его в исходное положение. Требовалось сохранять абсолютный контроль. — Я, кажется, во сне выкрутился и освободился. Какие-то некрепкие у вас ремни, я даже с кровати упал. Женщина окинула его недоверчивым взглядом, но промолчала. Розовый костюм, по задумке руководства, должен был делать персонал добрым в глазах пациентов. Всех до единого. Но эффект получался обратным. Здешние работники являлись психопатами. Феликс это знал. Как знал и то, что ему необходимо выбраться отсюда как можно быстрее, пока он сам не превратился в одного из них. — Я выпущу тебя, — предупредила работница, прежде чем освободить парня от второго ремня. — Но как только начнешь драму, вернешься сюда и спать будешь уже привязанным по рукам и ногам ко всей кровати. Иди в столовой. После обеда все собираются в музыкальном центре. — Да, мэм! — Феликс наконец поднялся и осторожно потрогал ушибленное запястье. Ноющая физическая боль была ничем по сравнению с тем, что чувствовалось внутри. Феликс знал: он постепенно сходит с ума. Тяжелая дверь скрипнула, когда парень перешагнул порог палаты. Он сразу огляделся по сторонам, готовый к мгновенному нападению. Окружающие люди напоминали пьяных: одни разговаривали с пустотой, другие танцевали под чужой плач, третьи выводили на стенах странные рисунки или провожали прохожих пристальным, пугающим взглядом. Но встречались и другие — те, кто боролся с депрессией и химическими зависимостями. К этой группе относился Джисон. Правда, таких здесь оставалось совсем немного. Завтрак проходил в просторной столовой. Окна в этом помещении сделали узкими, а снаружи их дополнительно укрепили массивными металлическими решетками. Администрация позаботилась, чтобы никто не смог выброситься наружу вместе со стеклом. Феликс сразу заметил Джисона за угловым столом. Тот не притрагивался к еде, а просто сидел неподвижно и смотрел в одну точку. Феликс изменил маршрут, направился прямиком к нему и опустился на соседний стул. — Ничего не говори, только послушай, — тихо произнес он, несколько секунд пристально вглядывался в глаза друга, затем коротко кашлянул, прочищая горло. — Впрочем, неважно. Феликс бегло осмотрел зал, убеждаясь, что поблизости нет лишних ушей, и низко наклонился над столом. Теперь его голос превратился в едва различимый шепот, предназначенный только для них двоих: — Сегодня ночью мы сбежим отсюда. —Парень несколько раз быстро постучал пальцами по пластиковой поверхности стола, после чего резко выпрямился и откинулся на спинку стула, принимая непринужденный вид. — У меня появился план. Джисон перевел на него тяжелый взгляд, но его лицо никак не изменилось. На нём не отразилось ни удивления, ни радости. Он просто смотрел в упор. — Я знаю, тебе трудно, Джисон, но, пожалуйста, попытайся прийти в себя. Я знаю, ты не такой. И говорить ты прекрасно умеешь, просто боишься. — Феликс крепко сжал ладонь друга, надеясь, что эта резкая, заземляющая боль выдернет Джисона из вязкого оцепенения. Тот не пошевелился. Лишь пальцы, холодные и безжизненные, словно восковые, едва заметно дрогнули в чужой руке. — Хоть кивни мне. Пожалуйста. Ответа не последовало. Джисон сидел на жестком стуле, ссутулившись и втянув голову в плечи, будто пытался уменьшиться, раствориться в унылом интерьере комнаты. Однако тяжелый, затуманенный взгляд он все же поднял. Медленно, с явным усилием, сфокусировал его на лице Феликса. Это было совсем не то, чего тот ждал, но в их положении даже такая искра чужого внимания казалась огромным шагом вперед. Феликс шумно выдохнул и воровато огляделся по сторонам. Нервно запустив пятерню в свои ультракороткие, жесткие после недавней стрижки волосы, он с силой поскреб кожу головы, словно это могло ускорить ход мыслей. — Короче, слушай, — зашептал он, наклоняясь к самому уху друга, так что Джисон почувствовал его горячее, прерывистое дыхание. — Я разузнал. Дверь в процедурную, туда, где хранят препараты, никогда не запирают на замок. Дежурят по очереди. Ключи постоянно прячут из-за дурацкой паранойи начальства — боятся, что кто-то потеряет их, а здесь ведь в любой момент у кого угодно может сорвать кукуху. Понимаешь? Джисон не шелохнулся. Его зрачки оставались расширенными, отражая тусклый свет люминесцентной лампы. — Но самое главное не это, — Феликс сжал его пальцы еще сильнее, почти до хруста. — Из той комнаты есть второй выход. Служебная дверь во внутренний двор, через нее разгружают фургоны с товаром и медикаментами. Нам нужно как-то проскочить внутрь. Это наш единственный шанс, Джисон. Тишина в ответ была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать руками. Джисон не издал ни звука, не повел и бровью. Слова Феликса были лишь белым шумом, бьющимся о стену его глухой защиты. Он медленно отвел взгляд в сторону, снова уставившись в серый, безликий угол, возвращаясь в свой безопасный, безмолвный мир. — Ну ничего, главное — ты меня услышал. Я попробую связаться с тобой вечером. Феликс поднялся, аккуратно задвинул стул под стол — здесь, в месте, где любая мелочь могла стать поводом для карцера или внепланового укола, правила нужно было соблюдать безукоризненно. Развернувшись, он быстрым шагом направился к лестничному пролету. Цель была ясна: первый этаж, крыло с процедурным кабинетом и складом медикаментов. Нужно было провести разведку, пока не начался вечерний обход. Едва подошва обуви коснулась первой ступени, как сверху, из глухой пустоты лестничной клетки, донесся странный, неуместный звук. Феликс замер. Задрав голову, он посмотрел вверх, сквозь пролеты. Двумя этажами выше, прямо на перилах, сидел человек. Оттуда, с высоты, доносилось тихое, монотонное мурлыканье — парень напевал какую-то детскую колыбельную, его голос эхом бился о бетонные стены. Феликс прищурился, пытаясь разглядеть детали в полумраке верхнего яруса, и почувствовал, как внутри все похолодело. Тот, сверху, методично и туго затягивал толстую, грубую веревку вокруг перил. — Эй! — крикнул Феликс, резко замахав рукой, отчаянно пытаясь перебить это жуткое пение и привлечь к себе внимание. — Что ты делаешь?! Постой! Назад слезай! Парень даже не повернул головы. Мелодия лилась из его губ непрерывно, бесстрастно. Дрожащими, судорожно цепляющимися за канат пальцами он наскоро соорудил петлю на другом конце и, не колеблясь ни секунды, накинул ее себе на шею. — Нет, нет, нет! — вырвалось у Феликса. Он рванулся вверх по ступеням, перепрыгивая через две, через три. Сердце мгновенно подскочило к самому горлу, глухо и больно стуча в ребра. В ушах шумел собственный пульс, смешиваясь с затихающим мотивом колыбельной. Феликс бежал изо всех сил, цепляясь за поручни, молясь только об одном — успеть. И вдруг пение обрвалось. Наступила мертвая, звенящая тишина, которую через долю секунды прорезал резкий, сухой треск натянувшегося каната. Хлесткий звук, от которого по спине пробежали мурашки. Феликс затормозил на площадке третьего этажа. Ноги мгновенно стали ватными, отказываясь подчиняться. Он медленно, с ужасом повернул голову вбок, к пустому пространству между пролетами. Парень висел прямо напротив него, на одном уровне. Тело, еще секунду назад бывшее живым, теперь едва заметно покачивалось в воздухе, совершая жуткие маятниковые движения. Глаза самоубийцы, стеклянные и невидящие, были устремлены куда-то сквозь Феликса. Парень отшатнулся и с силой прижался спиной к холодной, шероховатой стене. Мышцы свело судорогой, все тело забилось в крупной, неуправляемой дрожи. Казалось, по венам пустили электрический ток высокой частоты — организм мобилизовал последние ресурсы, выбрасывая в кровь лошадиную дозу адреналина лишь для того, чтобы сознание не отключилось прямо сейчас, на этих бетонных ступенях. Первобытный, липкий страх сковал легкие, не давая сделать даже вдоха. Весь ужас и безумие этого проклятого места только что сконцентрировались в одной точке — здесь, в пустом лестничном пролете, где медленно остывало чужое тело.