Любовь?

Когда это началось?

Я уже и не помню. Может, недели, может, месяцы, а может, и больше. Нет, я лгу себе. Я знаю точку невозврата.

Та ночь

Хотя ей предшествовало и много другого. Я и сам не заметил, как мы начали так много общаться. Сначала это было официально, потом переросло во что-то большее. Мы могли задержаться после суда или представления, вместе пройтись до её дома и говорить совершенно не на важные темы: о представлении, о новом десерте в ресторане, о завтрашнем дне. Возможно, я так хотел понять человеческие эмоции или смысл каких-то действий. Возможно, дать ей касаться моей руки, поправлять мой жаб и убирать несуществующие пылинки с плеча было лишним. Но в итоге всё пришло к той ночи. Я прекрасно помню, что мы именно там делали. Но отказываюсь вспоминать. Помню только, что мы оба потеряли голову от чувств. Тогда я думал, что это было ошибкой, что это всё было лишним. Сейчас я в этом уверен. Я не хочу вспоминать, что я сказал ей в ту ночь, что мы обещали друг другу, а уж тем более что делали. Но… она изменилась. Та девушка, которую я знал: эксцентричную, шумную и общительную — больше нет. Ею овладело нечто безумное. То, перед чем неподвластны принципы, убеждения, закон и мораль. То, что стирает всё вышеперечисленное в прах. И мне кажется, я знаю, что это.

Любовь

До сих пор мне незнакомое чувство. Я изучал его по книгам, делам и показаниям свидетелей. Видел его последствия — от глупых поступков до кровавых преступлений. Я классифицировал любовь как разновидность временного помешательства, поддающегося анализу. Но теперь оно поселилось во мне. Сначала оно было мне чужеродно, оно мне мешало быть свободным от эмоций. Я не мог сосредоточиться и быть объективным. А сейчас я… чувствую её по всему телу. Словно оно заменило всего меня прежнего, лишив свободы. И может, снаружи для народа Фонтейна я не изменился, но мне кажется, Верховного судьи больше нет. Потому что судья должен быть беспристрастным, но теперь даже не могу нормально провести слушанье, понимая, что она может быть в зале. Я слышу её шаги. Слышу её смех, разносящийся эхом по коридору.

Даже не так

Я чувствую, что она идёт, что она где-то рядом. Она опять что-то придумала и опять ждёт момент, чтобы опробовать на мне «это». Мне казалось, что удовлетворять её каждую ночь — это её предел. Но нет. Она повышает градус каждый день. От этого мне приходится всё тяжелее. Гримёры Дворца Мермония, наверное, удивляются, что Верховный судья вдруг стал так требователен к тональным основам и корректорам. Я наношу много макияжа, чтоб скрыть следы её ногтей и зубов, чтобы граждане этого не увидели. Я должен сохранять бдительность, когда она целует меня в коридорах Эпиклеза, чтобы никто нас не увидел. Я вынужден сохранять сосредоточенность и невозмутимое лицо, когда мои товарищи что-то мне говорят, а она сидит под столом и дразнит мою плоть. Я так давно хотел понять людей. Точнее, я хотел понять, почему я в человеческом облике. Каждое дело для меня было своего рода тест. Я анализировал людей, стараясь понять, что ими двигало и к чему это может привести. Собирая такие данные, я строил шаблоны не только поведения, но и личности в целом. Так я смог понять многое, как минимум чувства людей. Но сам я не мог их чувствовать. Я думал, что эмоции для меня навсегда останутся формулами. Оглядываясь назад, я понимаю. Я чувствовал… грусть. Я не понимал смысл долгой жизни и себя самого, отчего отдавал всего себя работе. Но сейчас грусть заменена другим чувством.

Страх

Страх неизбежного. Страх, что сегодня она снова принесёт в мою жизнь хаос, который может всплыть общественности наружу. Страх, что я больше не могу быть правосудием этого города. Страх… что она не придёт. Я ловлю себя на этом каждый вечер. Когда заседания заканчиваются, когда все расходятся, когда в коридорах гаснет свет, я сажусь в кресло и жду. Я делаю вид, что читаю документы и продолжаю. Но на самом деле я слушаю шаги. И если их нет… мир тускнеет. Буквы расплываются. Смысл уходит. Остаётся только звук дождя и липкий трепет.

А вдруг всё?

А потом дверь открывается, и она входит. Страх уходит, сменяясь чем-то пьянящим, чем-то, от чего перехватывает дыхание. Как я до этого дошёл? Я одновременно её боюсь и… жажду её? Я боюсь, что она неуправляема, но при этом хочу, чтоб она пришла ко мне. Чтоб я снова оказался в её объятиях. Чтоб я снова мог чувствовать под пальцами изгиб её тела. Чтоб я снова почувствовал её губы. В эти моменты запах орхидеи заполняет мои лёгкие. Пульс учащается, а температура тела повышается. В груди становится непривычно тепло… А на утро всё это пропадает… и становится холодно. Я не хочу, чтобы она уходила. Ведь если это произойдёт, я вернусь к себе прошлому. Но я больше не могу быть им. Сейчас я твёрдо осознаю всю боль, которую могу испытать, если она уйдёт. Получается, это и есть…

любовь?

Должно быть, так. У меня нет другого объяснения. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного, мне не с чем сравнить. Всё, что я знаю о любви — из книг, из дел, из чужих признаний. И там это чувство описывали иначе. Но, возможно… они ошибались. Все эти люди обманывают себя, называя любовью что-то другое. Потому что то, что я чувствую — это тёмная вода. Это давление на глубине, от которого закладывает уши и темнеет в глазах. Это страх, что без неё я задохнусь, и страх… что с ней тоже. Разве не так чувствуют, когда любят по-настоящему? Разве не должна любовь поглощать целиком, не оставляя ничего, кроме неё? Я не знаю. Я никогда не знал…

Но если это не любовь — тогда что?

Но если это любовь, тогда почему она так смотрит на меня, когда я говорю с Ризли? Почему её пальцы сжимаются в кулаки, когда Клоринда задерживается в моём кабинете после доклада? Почему имя Навии она произносит с таким гневом, будто это личное оскорбление? Я думал, это ревность. Но сегодня, когда она укусила меня за плечо после того, как я упомянул, что встретился с Навией, я вдруг понял. Это не просто ревность.

Это страх

Она боится, что я уйду к ним. Что кто-то другой займёт её место. Ей страшно, что это произойдёт… Но она не знает, как это сказать. И всё, что ей остаётся… это только изводить, кусать и царапать. Понятно…

Мы оба боимся одного и того же.

Шаги. Я узнаю их задолго до того, как они достигают двери. Лёгкие, но решительные. Они отражаются эхом от пустых коридоров. Она всегда приходит поздно, когда Дворец Мермония затихает.

Я жду

Дверь открывается без стука. Фурина стоит на пороге, как всегда одетая в тёмно-синий костюм с чёрным жабо и золотыми рукавами. На ней надет цилиндр со светло-синей лентой и белой оборкой, закреплённой на банте. Её глаза блестят от азарта, а губы расплываются в улыбке. — Ты ещё работаешь? — спрашивает она, хотя ответ очевиден. — Уже нет, — отвечаю я, откладывая бумаги. Она усмехается, скидывает цилиндр на пол и подходит к моему креслу. Она садится на подлокотник, почти касаясь бедром моей руки, а её пальцы уже тянутся к моему подбородку. — Я сегодня кое-что нашла, — говорит она вполголоса. — В старой книге. Там описывали один… интересный способ. — И что же это за способ? — мой голос звучит ровно, хотя сердце уже колотится где-то в горле. Она наклоняется, касается губами моего уха и шепчет, обжигая дыханием: — «Асфиксия». Ты сильно сожмёшь мою шею. Так, чтобы я почти задыхалась. Я замираю. Мысль о том, чтобы причинить ей боль… но в её глазах нет страха. А сама она говорит это так просто, будто просит налить ей воды. — Ты уверена? — спрашиваю я. Вместо ответа она берёт мою ладонь и прикладывает к своей шее. Её кожа горяча, а пульс учащённый. Она сжимает мои пальцы, заставляя надавить. — Вот так, — выдыхает она. — Сильнее. Я подчиняюсь. Чувствую, как под пальцами напрягаются мышцы, как сбивается её дыхание. Она прикрывает глаза, и на губах появляется та самая безумная улыбка. — Да… — шепчет она. — А теперь поцелуй меня. Я привстаю и целую. Жадно, грубо, вкладывая всю ту темноту, что копилась во мне все эти вечера ожидания. Она отвечает так же, кусает мою губу, царапает затылок. Её руки уже расстёгивают мою судейскую мантию, которую я скидываю на стул. Мгновение — и мы падаем на диван у стены. Она оказывается сверху, сжимает бёдрами мои бёдра, трётся о меня сквозь одежду, и даже сквозь ткань я чувствую, как она горяча и влажна. — Нёвиллет, — стонет она, запрокидывая голову. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Сейчас. Она дёргает пряжку моего ремня, пальцы дрожат от нетерпения, и я помогаю ей, расстёгивая брюки. Она приподнимается, одним движением сдёргивает с себя костюм. Я вижу её всю: бледную кожу в синяках от прошлых ночей, острые ключицы, маленькую грудь с затвердевшими сосками. Она прекрасна. Она садится на меня сверху, берёт мой член в руку, наводит и опускается резко, до конца, принимая в себя всё сразу. Я перехватываю её бёдра, чувствуя, как туго сжимаются мышцы. Она вскрикивает — то ли от боли, то ли от наслаждения — и замирает на мгновение, давая себе привыкнуть. — Чёрт… — выдыхает она. — Каждый раз как первый. Я не отвечаю. Я смотрю, как меняется её лицо: глаза полуприкрыты, чуть улыбающиеся губы приоткрыты, на лбу выступает пот. Она начинает двигаться. Сначала медленно, покачивая бёдрами и находя ритм. Её руки ложатся мне на грудь, ногти царапают кожу, оставляя красные полосы. — Ты… — говорит она, прерываясь на каждом слове от движений. — Ты даже не представляешь… как я хочу тебя… каждый вечер… я считаю часы… когда смогу прийти… Её движения ускоряются и становятся резче. Я сжимаю её бёдра сильнее. Она наклоняется вперёд, и я ловлю губами её сосок — она вскрикивает, вцепляется в мои волосы. — Да… да… — шепчет она. — Не останавливайся. Я перекатываю языком по твёрдому бугорку, посасываю, покусываю, а она ускоряется на мне, всё быстрее и быстрее, и её стоны становятся громче, переходя в хрип. Она уже почти кричит, не сдерживая себя в пустом дворце. — Руку, — выдыхает она. — На горло. Давай. Я колеблюсь лишь секунду. Потом поднимаю её и кладу спиной на диван, нависая над ней. Моя правая рука переходит с её бедра на её шею. Кожа горячая, пульс бьётся бешено под пальцами. Я сжимаю не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала давление. Её глаза расширяются, зрачки заполняют радужку. Я начинаю двигаться в ней, и каждый толчок отдаётся в моей ладони спазмом её горла. — Ещё… — хрипит она. — Сильнее… Я сжимаю сильнее. Её лицо начинает краснеть, в глазах выступают слёзы… но она улыбается. Она хватает ртом воздух, которого нет. От этого её внутренние мышцы сжимаются ещё сильнее, сжимая мою плоть. — Не… останавливайся… — выдавливает она. Я чувствую, как её тело начинает дрожать, как приближается оргазм. Она двигается уже не ритмично, а судорожно, насаживаясь на меня с отчаянием. Я сжимаю горло ещё на мгновение, а потом резко отпускаю. Она жадно хватает воздух ртом. И в этот самый миг оргазм накрывает её. Волной, от которой она выгибается дугой, запрокидывает голову и беззвучно кричит, сотрясаясь на диване. Её внутренние мышцы сжимают меня так туго, что я не выдерживаю и кончаю следом, глубоко изливаясь в неё. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, тяжело дыша. Она опирается на локти и сползает с меня, отчего сперма вытекает из неё на диван. Она вдыхает, выдыхает, поднимает голову. Она приподнимает растрёпанную голову и смотрит на меня своими заплаканными глазами. — Нёвиллет… ты же… не уйдёшь? — прерывисто спрашивает она, глотая воздух. — Фурина, — говорю я, наклоняясь к ней, и провожу пальцами по её мокрой щеке. — Я никуда не уйду. Я не… умею быть с другими. Она смотрит недоверчиво, шмыгает носом, пытается улыбнуться сквозь слёзы. — Глупый дракон, — шепчет она и утыкается носом мне в шею. Мы лежим так долго. Я чувствую, как её дыхание выравнивается, как слёзы высыхают на моей коже. За окном лишь тихая ночь, без капли дождя.

Я никуда не уйду