Fate

Настоящее время. Вечер. Квартира Сону и Чонвона. Квартира маленькая, но уютная. Сону выбирал её специально для двоих — две спальни, кухня, совмещённая с гостиной, старый диван, который Чонвон называет «дедушкин хлам». А Сону молча на нём спит, когда не может уснуть в кровати. Когда воспоминания накрывают с головой, и единственное спасение — уйти из спальни, где слишком много тишины, в это продавленное, пахнущее пылью место, где можно просто лежать и смотреть в потолок, пока не отпустит. Год назад, когда позвонила мама. Её голос в трубке — взволнованный, немного виноватый, как всегда, когда она просила о чём-то, что считала обузой. Сказала, что младший брат едет учиться в Лос-Анджелес. Спросила, не может ли Сону присмотреть за ним в общежитии. Сону не задумывался ни секунды. Предложил сразу — пусть живёт здесь. Общежитие — это, конечно, неплохо, но лучше в нормальной квартире. С братом. Под присмотром. Тогда же он съехал со старой квартиры, где жил с другом Сонхуном. Сказал, что так надо. Что брат важнее. Что всё будет хорошо. Они не ссорились. Просто разъехались. Как иногда бывает в жизни — дороги расходятся, даже если люди остаются близкими. Сону нашёл эту квартиру. Маленькую, но свою. С окнами во двор, с тишиной по ночам и с диваном, который стал его убежищем. Он пытался не вспоминать. Не вспоминать ту ночь. Не вспоминать отца. Не вспоминать всё, что пришлось похоронить внутри, чтобы выжить. Но не мог. Воспоминания приходили сами — в тишине, в темноте, в моменты, когда нечем было занять голову. Они приходили и пожирали его изнутри, оставляя после себя выжженную пустоту. Сону сначала думал, что будет тяжело. Он не видел брата больше семи лет. Семь лет — это целая жизнь. За это время Чонвон из мальчишки превратился в парня. Из того, кого Сону помнил маленьким и восторженным, — в человека со своим характером, своими привычками, своей жизнью. Но Чонвон оказался для него якорем. Тем самым, который не даёт утонуть, когда шторм сносит всё вокруг. Две совершенно разные личности. Чонвон — шумный, весёлый, любит людей. Он заполняет собой любое пространство, в которое входит. С ним невозможно грустить, потому что он просто не позволит — будет смешить, тащить куда-то, придумывать безумные планы. Сону — в себе. Тихий. Замкнутый. Тот, кто за столько лет научился виртуозно менять маски. Улыбаться, когда хочется кричать. Шутить, когда внутри пустота. Быть нормальным, когда хочется просто исчезнуть. Но Чонвон стал для него панацеей. Он тащит с собой гулять. На вечеринки. На тусовки с друзьями. В компании, где люди пьют, смеются, знакомятся, живут. За счёт того, что Сону выглядит максимум на двадцать, его везде принимают за сверстника. Никто не спрашивает, сколько ему на самом деле. Никто не копает глубже. И это спасает. Но брат... брат не знает. Никто из этих людей не знает, какие демоны и какая боль пожирают этого красивого молодого парня внутри. Они видят маску. Спокойного, слегка отстранённого, иногда грустного, но в целом — нормального парня. А внутри — война. Внутри — крики, которые никто не слышит. Внутри — та самая ночь, которая не заканчивается двенадцать лет. Чонвон спит в своей комнате, не подозревая, что брат иногда часами сидит на кухне и смотрит в одну точку. Не зная, что старый диван в гостиной — не просто место для сна, а убежище. Не догадываясь, что его присутствие — единственное, что держит Сону на плаву. А Сону молчит. Потому что не хочет грузить. Не хочет, чтобы брат знал. Не хочет разрушать эту хрупкую иллюзию нормальной жизни, которую они вместе построили. Он просто живёт. День за днём. Ночь за ночью. Пряча демонов глубоко внутри, чтобы никто никогда не узнал, какой ценой даётся ему эта улыбка. Сону заходит, вешает ключи на крючок. Из кухни пахнет чем-то жжёным и слышен грохот. — Йа, Ким Сону! — орёт Чонвон из кухни. — Ты живой? Я тут ужин решил сделать, но, кажется, рис решил сдаться! Сону проходит на кухню. Чонвон стоит у плиты в растянутой футболке и спортивных штанах, лопаткой пытается отскрести пригоревший рис от кастрюли. На щеках — ямочки от улыбки, которая не исчезает, даже когда он орёт. — Ты зачем вообще полез? — спрашивает Сону, снимая куртку. — Хотел тебя порадовать! — Чонвон оборачивается, и его лицо заливается светом. — Ты поздно приходишь, я подумал, вдруг ты голодный. А рис… ну, бывает. Сону смотрит на брата. Высокий, стройный, чёрные волосы растрёпаны после душа — падают на лоб, лезут в глаза, торчат в разные стороны. Глаза-лисицы сияют тем особенным светом, который бывает только у очень молодых и очень живых людей. И эти ямочки. Господи, эти ямочки, которые появляются каждый раз, когда Чонвон улыбается — а улыбается он постоянно. У Сону внутри что-то оттаивает. Маленький кусочек льда. Совсем крошечный. Тот самый, который днём, в кабинете у Намджуна, казался вечным и нерушимым. А сейчас — тает. Просто от того, что брат стоит на пороге кухни и смотрит на него с этим своим дурацким выражением. — Ты идиот, — говорит Сону. Без злости. Без раздражения. Просто констатация факта, в которую вложено столько тепла, сколько он вообще способен сейчас выдать. — Садись. Я сам. Чонвон послушно отходит. Садится за маленький стол, подгибает под себя ногу, подпирает щёку рукой. И наблюдает. Просто смотрит, как брат двигается по кухне. Сону чистит кастрюлю. Ловко, быстро, привычно. Ставит новую воду. Достаёт продукты из холодильника — рис, курицу, овощи. Движения у него тихие, экономные, почти беззвучные. Ничего лишнего. Только то, что нужно. Но Чонвон видит главное: он дома. Здесь, на этой маленькой кухне, в этом залитом тёплым светом пространстве, Сону почти расслаблен. Плечи чуть опущены. Дыхание ровное. Взгляд не мечется, не ищет опасности. Он просто... есть. — Как работа? — спрашивает Чонвон. Голос ленивый, довольный — у него сегодня был хороший день, и это чувствуется в каждой интонации. — Нормально. — Новый фотограф не достаёт? Сону замирает. Всего на секунду. На один удар сердца. Рука с ножом останавливается над разделочной доской. Кофейные волосы. Большие глаза, в которых всегда плещется что-то тёплое. Губы, которые он часто облизывает, когда волнуется. Улыбка, от которой у Сону внутри что-то переворачивается. Хисын. Сону отгоняет мысль. Резко, почти грубо. Не сейчас. Не здесь. Не с братом. — Нормальный, — отвечает он глухо. И продолжает резать. Чонвон хмыкает. Но не лезет. Он вообще не лезет — в этом его суперсила. Не задаёт лишних вопросов. Не пытается залезть в душу. Не лечит, когда не просят. Он просто... есть. Просто болтает. Просто живёт рядом, заполняя тишину своим присутствием. — А у нас сегодня в универе такое было! — начинает он, и глаза его загораются. — Представляешь, эта новенькая, про которую я тебе говорил, подходит ко мне после пары и говорит... И понеслось. Чонвон рассказывает про универ. Про новую знакомую, которая, кажется, ему нравится. Про то, как чуть не опоздал на пару, потому что проспал. Про дурацкого препода, который весь урок бубнил себе под нос. Про то, как они с друзьями зависали в кампусе. Сону слушает вполуха. Но этого достаточно. Голос брата — белый шум. Тёплый, живой, настоящий. Под него можно дышать. Под него можно позволить себе расслабиться хоть немного. Под него ледяные иглы внутри перестают колоться — хотя бы на время. Они едят рис. Теперь уже съедобный — Сону в этот раз не переварил. С курицей, с овощами, с кимчи. Обычный ужин. Ничего особенного. И смотрят какой-то глупый фильм. Чонвон смеётся в голос. Заливисто, открыто, запрокинув голову. Ямочки так и пляшут на щеках, глаза превращаются в щёлочки, и весь он — один сплошной солнечный зайчик. Сону смотрит на него краем глаза. И улыбается. Чуть-чуть. Самым краешком губ. Почти незаметно. Но улыбается. Рядом с Чонвоном он почти живой. Не счастливый — до счастья ему ещё далеко. Не исцелённый — это вообще не про него. Но почти живой. Почти настоящий. Почти человек. И это уже много. Это почти всё, что у него есть

🖤

Утро. Квартира. Чонвон уже ускакал в универ, оставив на столе записку: «Йа, я купил хлеб. Не умри без меня. Ч». Сону смотрит на корявый почерк и прячет записку в ящик. Зачем — сам не знает. Душ. Горячая вода стекает по спине, смывает остатки сна, остатки вчерашнего, остатки самого себя. Сону стоит под струями дольше, чем нужно, — просто чтобы не выходить. Чтобы ещё немного побыть в этом нигде, где не надо ничего решать. Кофе. Одним глотком, обжигаясь, чтобы проснуться. Горечь на языке — привычная, почти родная. Она лучше любого вкуса. Сигарета на балконе. Быстро, чтобы брат не учуял. Чонвон не любит запах, хотя никогда не говорит прямо. Просто морщит нос, когда Сону возвращается, и делает вид, что ничего не заметил. Они оба делают вид. Это их игра. Сону затягивается глубоко, глядя на утренний город. Лос-Анджелес просыпается медленно, нехотя, как большой ленивый зверь. Где-то там, в этой бетонной коробке, живут люди, у которых всё нормально. Которые не считают минуты до следующей сигареты. Он тушит окурок и заходит обратно. Чёрные джинсы. Чёрная футболка. Старая рубашка сверху — расстёгнутая, свободная, создающая нужную небрежность. Волосы не укладывает — они и так падают на глаза, закрывают пол-лица, создают тень, за которой можно спрятаться. В зеркало не смотрится. Не любит. Машина. Садясь за руль, Сону включает музыку — громко, чтобы заполнить тишину. В дороге он отключается. Мысли уходят куда-то глубоко, оставляя только механические действия: газ, тормоз, поворотник. В голове пустота. Не та, блаженная, когда ни о чём не думаешь. А та, звенящая, когда внутри ничего нет — только гул, только шум, только эта бесконечная усталость. Но иногда сквозь пустоту что-то пробивается. Вчерашнее. Намджун. Его тихий голос, который почему-то не раздражает. Его слова, которые застревают внутри и не хотят уходить. «Вы не один». Сону кривит губы. Не один? А кто рядом? Брат, который не знает. Фотографы, которым плевать. Люди в кафе, которые смотрят сквозь него. И ещё — лицо. Оно всплывает само. Без спроса. Без разрешения. Кофейные волосы. Большие глаза. Губы, которые он часто облизывает, когда волнуется или думает. Хисын. Почему оно всплывает — Сону не понимает. Он вообще ничего не понимает в этом человеке. В том, почему тот так смотрит. Сону трясёт головой, отгоняя мысль. Красный свет. Он останавливается, смотрит на пешеходов, переходящих дорогу. Молодая пара держится за руки. Девушка смеётся. Парень что-то говорит ей на ухо. У Сону внутри ничего. Пустота. Зелёный. Газ. Дорога.

🖤

Студия встречает запахом кофе и тишиной. Сону проходит за стойку, включает компьютер, проверяет записи. Сегодня плотно: три съёмки, два фотографа, одна модель на детский портрет. Он раскладывает бумаги, когда дверь открывается. — Привет. Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый — такой, от которого внутри что-то вибрирует, даже если не хочешь этого замечать. Сону поднимает глаза. И на секунду забывает вдохнуть. Хисын стоит в дверях. На нём простая джинсовка — потёртая, удобная, явно любимая. Под ней белая рубашка, небрежно расстёгнутая у ворота. Джинсы сидят идеально — не в обтяжку, но точно по фигуре, подчёркивая длинные ноги. На ногах — чёрные берцы, немного потёртые, но стильные. Такие, которые носят люди, умеющие сочетать удобство с эстетикой. Волосы цвета кофе небрежно зачёсаны назад. Одна прядь, выбившись, падает на лоб, создавая ту самую лёгкую небрежность, которая не бывает случайной. На шее — камера. Новенькая, красивая, явно не дешёвая. Она висит на широком ремне, поблёскивая объективом в свете ламп. Он красивый. Настолько, что Сону ловит себя на мысли, совершенно неуместной, глупой, невозможной: Ему бы в модели, а не фоткать всех. Мысль приходит и уходит, оставляя после себя странный осадок. Что-то тёплое. Что-то, чему нет названия. — Привет, — выдавливает Сону. Голос хрипловат. Утром он всегда такой, но сейчас хрипота кажется громче обычного. Хисын подходит к стойке. Двигается спокойно, уверенно, без лишней суеты. Облокачивается на высокий стол, и от этого жеста вдруг становится тесно в пространстве — хотя между ними целый метр. От него пахнет кофе. Свежим, только что сваренным, с лёгкой горчинкой. И деревом — может, одеколон, может, просто он сам так пахнет. И ещё чем-то неуловимым — может, проявителем для плёнки, может, просто им. Тем особенным, что бывает только у конкретного человека. Глаза у него сегодня кажутся огромными. Тёмно-карие. Почти чёрные. В них нет напора, нет той профессиональной оценивающей пристальности, с которой фотографы смотрят на людей. Только тёплое внимание. Только интерес. Только... он. Они смотрят прямо на Сону. И под этим взглядом внутри что-то сжимается. Не больно. Не страшно. А странно — как будто его видят. По-настоящему. Не сквозь. Не как часть интерьера. А как человека. — Сегодня восьмой зал свободен? — спрашивает Хисын. — Мне на пару часов. Голос ровный, деловой. Но в нём есть мягкость, которой не было раньше. — Да, — Сону кивает. Щёлкает мышкой. Раз. Другой. Экран мигает, подтверждая бронь. — С десяти до двенадцати. Потом там детская съёмка. — Отлично. Хисын не уходит. Стоит. Смотрит. И это молчание — не тяжёлое, не напряжённое. Оно как пауза в разговоре, который ещё не начался. Сону чувствует, как под этим взглядом что-то внутри сжимается. Опять. Тот же странный спазм. То же тёплое, непонятное чувство. — Кофе будешь? — вдруг спрашивает Хисын. Сону поднимает брови. Удивление — чистое, искреннее. — Я обычно сам... — Я знаю. — Хисын улыбается уголками губ. — Но я сегодня сварил лишнего. Он протягивает ему термокружку. Простую. Чёрную. Без надписей, без рисунков. Такую, которую носят с собой те, кто любит хороший кофе и не нуждается в лишней рекламе. — Попробуй. Если не понравится — вылей. Сону берёт кружку. Пальцы на секунду касаются пальцев Хисына. Случайно. Почти незаметно. Одно мгновение — тёплая кожа касается тёплой кожи. Хисын не отдёргивает руку. Просто убирает её спокойно, будто ничего не случилось. Будто это прикосновение ничего не значило. Но Сону оно отозвалось. Где-то глубоко. Там, где обычно только пустота. — Спасибо, — говорит он. Голос тихий. Слишком тихий. Хисын улыбается. Улыбка у него тёплая. Чуть грустная. Такая, от которой почему-то хочется улыбнуться в ответ. Сону не улыбается — не умеет, не привык, не позволяет себе. Но внутри что-то ёкает. Маленький, тёплый толчок. — Увидимся, — говорит Хисын. И идёт в восьмой зал. Сону смотрит ему вслед. Берцы стучат по полу — ритмично, уверенно. Джинсовка мягко облегает спину, подчёркивая широкие плечи. Камера болтается на ремне, поблёскивая объективом в такт шагам. Дверь зала открывается и закрывается. Хисын исчезает. А Сону всё смотрит на то место, где он только что стоял. Потом подносит кружку к губам. Отпивает. Кофе горячий. Свежий. Чуть горьковатый, с лёгкой кислинкой. Такой, какой он любит. Хороший. Очень. Сону ставит кружку на стол. И смотрит на неё долгую минуту. На чёрном пластике нет никаких опознавательных знаков. Ни логотипов, ни надписей, ни рисунков. Просто кружка. Обычная. Чёрная. Но он уже знает. Эту кружку он не выбросит. Никогда.

🖤

Вечер. Снова квартира. Сону заходит, вешает ключи. Чонвон уже дома — сидит на диване с ноутбуком, что-то смотрит и ржёт. — Йа, Сону! Иди сюда, это гениально! Сону подходит, садится рядом. Чонвон показывает какое-то видео, где кот пытается запрыгнуть на холодильник и падает. Сону смотрит и — неожиданно для себя — усмехается. — Видел? — Чонвон тыкает пальцем в экран. — Это же я, когда пытаюсь готовить! Сону смотрит на брата. Ямочки на щеках. Горящие глаза, в которых никогда не гаснет свет. Вечная энергия, которая бьёт через край, заполняя собой всё пространство. Чонвон сидит рядом, поджав под себя ногу, и тыкает пальцем в экран ноутбука, показывая очередное дурацкое видео. — Ты идиот, — говорит Сону. Голос ровный. Но в нём столько тепла, сколько он вообще способен вложить в слова. — Знаю, — Чонвон улыбается во весь рот. Ямочки становятся глубже, глаза превращаются в щёлочки, и весь он — один сплошной солнечный зайчик. — Но ты меня любишь. Сону молчит. Он не говорит таких слов. Никогда не говорил. Не умеет. Не позволяет себе. Слова «люблю» застревают в горле, как рыбьи кости, и выходят только болью. Но Чонвон и так знает. Он всегда знал. Они сидят рядом. На старом диване, который Чонвон называет «дедушкин хлам». Смешные видео сменяют друг друга — котики, неудачные падения, люди, которые делают глупости под камеру. Чонвон смеётся в голос — заливисто, открыто, заразительно. Иногда хлопает Сону по плечу, тыча пальцем в экран: «Смотри, смотри! Ну как так можно?!» И Сону смотрит. И в какой-то момент ловит себя на мысли, которой не было очень давно. Рука не трясётся. Совсем. Лежит спокойно на колене, пальцы расслаблены. В голове — пустота. Но не та, звенящая, от которой хочется выть. А просто — тишина. Ни мыслей об отце. Ни воспоминаний о Харин. Ни той ночи, которая двенадцать лет не отпускает. Только брат. Его смех. Его ямочки. Его дурацкие видео. И где-то на задворках сознания — тёплый вкус кофе, который всё ещё ощущается на языке. И большие глаза фотографа, которые сегодня смотрели так, будто видели его насквозь. По-настоящему. Сону не понимает, почему они всплывают. Но не прогоняет. Он живёт. Пока — вот так. Маленькими кусочками. Теплом от кружки. Смехом брата. Тишиной в голове. Чонвон наконец вырубается. Прямо на диване. Голова запрокинута, рот приоткрыт, ноутбук так и лежит на животе, грозясь упасть на пол. Дыхание ровное, глубокое — счастливый сон человека, у которого всё хорошо. Сону смотрит на него пару секунд. Длинных. Тёплых. Потом осторожно забирает компьютер. Ставит на журнальный столик. Берёт плед со спинки дивана — тот самый, клетчатый, мягкий — и аккуратно накрывает брата. Чонвон во сне улыбается. Ямочки всё равно видны. Даже в темноте. Даже сквозь сон. Они никуда не деваются — они часть его. Как свет. Как тепло. Как жизнь. Сону стоит над ним ещё минуту. Просто смотрит. Потом выключает свет и уходит в свою комнату. Маленькая спальня. Минимум вещей. Кровать заправлена по-армейски — острые углы, натянутое одеяло, никакой лишней складки. На стене — пустота. Ни постеров, ни фотографий, ни картин. Голая белая стена, которая ничего не говорит о том, кто здесь живёт. Будто сам Сону не хочет оставлять следов. Будто боится, что если оставит — будет больнее уходить. Только на прикроватной тумбе — телефон, пачка сигарет и старая кружка с кофе, который он так и не допил утром. Кофе давно остыл, но Сону не убирает. Просто оставляет. Как напоминание о том, что утро было. Сону ложится. Смотрит в потолок. Белый, гладкий, пустой. На нём можно рисовать узоры из трещин, если долго вглядываться. Можно представлять облака. Можно ничего не представлять. Потом тянется к телефону. Движение привычное. Отработанное. Как ритуал, без которого он не засыпает уже три года. Пальцы сами находят папку. Закрытую. С паролем, который никто не знает. Который он никому не скажет. Потому что это — его. Только его. Самое больное. Самое дорогое. Самое невозможное. Он открывает. Фотографии заполняют экран. Маленькая девочка с чёрными волосами и его глазами. Те же разрезы, тот же взгляд исподлобья, те же пухлые губы. Только в её глазах ещё есть свет. Тот, который у него погас давно. Вот она смеётся — запрокинув голову, показывая мелкие молочные зубы. Вот дурачится — корчит рожицы, высовывает язык. Вот спит — раскинув руки, беззаботная, тёплая. Вот ей год — сидит в первом тортике, вся в креме, счастливая. Два — с воздушным шариком, который улетает в небо. Три — в песочнице, с совочком и ведёрком. Вот последняя. Почти пять. Стоит в парке, в розовом платье, и смотрит куда-то вбок. Сердитая. Или просто задумчивая. Губы надуты, брови чуть сдвинуты. Такая серьёзная для своих лет. Юна. Сону проводит пальцем по экрану. Медленно. Осторожно. Как будто может дотронуться до её щеки. Как будто стекло экрана — это кожа. Как будто она почувствует. В горле встаёт ком. Твёрдый. Острый. Как осколок стекла, который застрял где-то посередине и не идёт ни вверх, ни вниз. Только царапает изнутри. Ей скоро пять. Пять лет. Он пропустил её первые шаги? Нет, первые он видел. Она ещё держалась за диван, переставляла ножки и смеялась, когда падала на попу. А первые слова? Тоже видел. «Папа». Первое слово было «папа». И он тогда чуть не расплакался от счастья. А потом... Потом Харин сказала: «Так будет лучше». Суд. И горькое решение — ему можно видеть Юну два раза в месяц. Два раза. А Харин вышла замуж. За того, кто разрушил их семью. Сону почти забыл его лицо. Почти. Но не простит никогда. Не сможет. Потому что этот человек теперь живёт в их доме. В доме, который Сону выбирал. В доме, где каждый угол помнит его. Который, наверное, читает Юне сказки на ночь. Который, наверное, целует её перед сном. Который, наверное, слышит её смех каждый день. Слеза течёт по щеке. Сону даже не замечает — просто чувствует мокрую дорожку. Горячую. Солёную. Одну. Потом вторую. Третью. Он не вытирает. Смотрит на фотографию, где Юна надувает губы — такие же пухлые, как у него. Такая же упрямая. Такая же его. Она растёт без меня. Мысль приходит и остаётся. Вгрызается в сердце. Не отпускает. Она называет папой другого. Внутри разворачивается знакомая пустота. Та, с которой он живёт уже почти четыре года, после развода. Которая стала его постоянной спутницей. Которая заполняет все уголки души, не оставляя места ни для чего другого. Та, от которой не спасает ни работа, ни брат, ни даже Намджун с его тёплым голосом. Он закрывает папку. Убирает телефон на тумбочку. Смотрит в потолок. Белый. Пустой. Чужой. За стеной тихо посапывает Чонвон. Слышно даже сквозь стену — ровное дыхание, иногда всхлип, когда он переворачивается во сне. Живой. Тёплый. Рядом. В студии завтра снова будет Хисын со своими глазами и кофе. Будет смотреть так, будто Сону — не пустота. Будет улыбаться своей тёплой, грустной улыбкой. А Намджун в четверг спросит: «Как прошла неделя?» И Сону не будет знать, что ответить. Как прошла? Так же. Боль. Тишина. Пустота. И фотографии, на которых его дочь счастлива без него. Сону закрывает глаза. В темноте перед ним — Юна. В розовом платье. Сердитая. Или просто задумчивая. Она смотрит куда-то вбок. Не на него. Никогда не на него. Слеза так и не высохла до конца. Она остаётся на щеке — маленькое солёное напоминание о том, что он ещё чувствует. Что внутри ещё есть что-то живое. Что он ещё не совсем умер. Сону засыпает тяжело. Тело проваливается в темноту, но мозг не выключается — только переключается на другой режим. Ему снова тринадцать. Темнота. Скрип двери. Шаги. Запах перегара и пота. Одеяло приподнимается — холодный воздух касается кожи, а следом — руки. Чужие. Противные. Там, где не должны быть. Сону хочет закричать, но голос не выходит. Хочет оттолкнуть, но тело ватное. Руки лезут, трогают, сжимаются. — Не трогай меня! — орёт он наконец. — НЕ ТРОГАЙ! Он просыпается от собственного крика. Сердце колотится где-то в горле. Футболка прилипла к спине. Комнату заливает серый предрассветный свет. Сону смотрит на часы — три утра. До будильника ещё два часа. Он садится на кровати, обхватывает голову руками. Дышит. Раз. Два. Три. Руки дрожат. Он не кричал «папа». Он это слово забыл. Для него больше нет человека с таким именем. Есть только «он». Тот, кто приходил ночью. Тот, кто до сих пор приходит — во снах. Сону встаёт. Ноги ватные. Идёт в ванную. Душ он включает ледяной — сначала обжигает, потом привыкаешь. Стоит под струями, закрыв глаза. Вода течёт по лицу, смешиваясь с тем, что он не позволяет себе днём. Он плачет. Беззвучно, по-взрослому сжав челюсти, но плечи вздрагивают. Мужчина, двадцать пять лет, стоит в душе и плачет, потому что внутри него живёт мальчик, которого трогали там, где не надо, и никто не пришёл на помощь. Вода уносит слёзы. Никто не видит. Потом — кухня. Чайник закипает. Сону достаёт сигарету, выходит на балкон. Холодный утренний воздух щиплет лёгкие. Он курит, глядя на просыпающийся город. Кофе остывает в кружке — ту самую, с работы, он принёс домой. Не специально. Просто так получилось. Возвращается на кухню, тушит сигарету, ставит сковородку. Омлет. Тосты. Джем — клубничный, Чонвон любит. Он готовит молча, движения отработанные. Когда омлет готов, нарезает тосты, красиво раскладывает на тарелке. Рядом ставит чашку с кофе и маленькую записку. «Покушай. Хорошего дня :)» Смайлик выведен старательно. Настоящая улыбка появляется только для брата. И то — редко. Но на бумаге можно. Перед зеркалом в прихожей Сону замирает. На него смотрит бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Он достаёт из аптечки тональный крем — привычка с прошлых лет, когда после тусовок нужно было прятать следы перед работой. Теперь он прячет следы кошмаров. Несколько движений — и круги исчезают. Маска надета. Он смотрит на себя в зеркало. Пытается улыбнуться. Получается криво, вымученно. Но он говорит вслух — тихо, чтобы никто не услышал: — Ещё один день. Мы как-нибудь переживём. Ключи. Куртка. Дверь. Утро начинается.