Fate

Сону закрывает дверь машины и несколько секунд стоит у подъезда. Вечерний Лос-Анджелес пахнет бензином, жасмином и чем-то сладким из соседней пекарни. Солнце уже село, но воздух всё ещё тёплый, липкий. Он устал. Не физически — там, внутри, где после сеанса у Намджуна всегда образуется пустота. Вывернули, потрясли, оставили отлёживаться. Лифт, этаж, дверь. Изнутри уже слышна музыка — что-то ритмичное, попсовое. Чонвон вечно включает этот шум, когда дома один. Сону заходит. Ключи звякают в замке — звук привычный, домашний. В прихожей пахнет жареным луком и чем-то сладким, из кухни доносится шум воды. Дом. Наконец-то. — Йа! Чонвон вылетает из кухни так стремительно, будто его катапультировали. В зубах — бутерброд, в руках — полотенце, на лице — улыбка от уха до уха. — Ты домой? Отлично! Глаза горят. Ямочки на щеках такие глубокие, что в них можно утонуть. Чонвон жуёт на ходу, крошки летят на футболку, но ему плевать. — Собирайся, идём гулять! Сону замирает с ключами в руке. Усталость — тяжёлая, липкая — всё ещё держит его за плечи. Голова гудит после бесконечных встреч, тело ноет после сидения в кресле Намджуна. Хочется одного — упасть на диван и не двигаться. Но Чонвон смотрит так, будто от этого зависит судьба мира. — Куда? — Тут компания собирается. Наши, корейцы, пара американцев. Шашлыки, музыка, просто посидеть. — Чонвон жуёт и говорит одновременно, умудряясь ещё и хлопать ресницами. — Ты весь день на работе, потом к этому своему... ну, к врачу. Надо проветриться! — Я устал. Сону вешает ключи на крючок. Движение медленное, тяжёлое. Стягивает кеды, ставит их на полку. — Иди без меня. — Сону... Голос Чонвона меняется. В мгновение ока. С секунды на секунду. Из весёлого, беззаботного — в щенячий, умоляющий, тот самый, который пробивает любые стены. Чонвон смотрит на него снизу вверх. Хотя выше. На целую голову. Но сейчас он почему-то кажется маленьким, трогательным, почти ребёнком. Руки складывает в молитвенном жесте. Глаза делаются огромными. Ямочки — глубже. — Ну Сону-я⁠⁠⁠, ну пожалуйста. Голос тянется, как ириска. — Ты вообще никуда не ходишь. Ты с людьми не общаешься. Я хочу, чтоб ты тоже... ну, чтоб у тебя была жизнь. — У меня есть жизнь. — Работа и сон — не жизнь. Чонвон подходит ближе. Встаёт вплотную. Заглядывает в глаза — так, что Сону видит в них отражение своего уставшего лица. — Пожалуйста. Всего пару часов. Если не понравится — уйдём. Обещаю. Сону смотрит на него. Смотрит на эти ямочки — те самые, что появляются, только когда Чонвон по-настоящему счастлив. На этот искренний, дурацкий, любящий взгляд. На брата, который всё время тащит его на свет, даже когда он хочет остаться в темноте. — Ты не отстанешь, да? — Не-а. — Чонвон улыбается во весь рот. — У тебя полчаса. Сону вздыхает. Вздыхает тяжело, как человек, который сдаётся под натиском любви. Разворачивается. Идёт в комнату переодеваться. А Чонвон остаётся в прихожей. Стоит, жуёт бутерброд, улыбается. И знает — он победил. Парк освещён гирляндами, воткнутыми в деревья. Кто-то притащил колонку, кто-то — пледы и еду. Человек пятнадцать сидят кружком, смеются, говорят на смеси корейского и английского. Сону садится чуть поодаль, на край пледа. Чонвон тут же ныряет в компанию, обнимается с какими-то ребятами, начинает что-то рассказывать — и все ржут. Сону смотрит на брата. Чонвон в своей стихии: жестикулирует, ямочки так и ходят на щеках, от него будто исходит свет. Ему двадцать, он красивый, здоровый, весёлый. У него нет шрамов внутри. — Ты брат Чонвона? — рядом плюхается девушка с бумажным стаканчиком. Тоже кореянка, яркая, с короткой стрижкой. — Он говорил, вы живёте вместе. Сону кивает. Натягивает вежливую улыбку — маска номер один. — Я Сону. — Мина. — Она протягивает руку. Сону пожимает — сухо, быстро, отпускает. Мина не обижается, просто болтает дальше: — Вы похожи. Глаза одинаковые. Но он весёлый, а ты серьёзный. — Она смеётся. — Он говорит, ты работаешь как вол. Отдыхать надо! — Отдыхаю, — Сону кивает на гирлянды. Мина снова смеётся, и Сону понимает: она просто пытается быть милой. Нормальная девушка, нормальное общение. Ничего личного. Ничего такого, от чего должно колоться внутри. А у него внутри — лёд. Минуту спустя она уходит к другим, и Сону остаётся один. Кто-то рядом закуривает. Запах табака щиплет ноздри — знакомый, почти родной. Сону просит сигарету, потому что свою пачку оставил дома. Затягивается глубоко, до лёгких, до головокружения. Жить становится легче. Лёгкие заполняет никотин — как спасение. Для Сону вообще всё самое гадкое становится спасением. Алкоголь. Сигареты. Только до наркотиков не дошёл, спасибо на этом. Хотя антидепрессанты, которые он пьёт полгода, наверное, тоже можно считать наркотой. Шум вокруг нарастает. Кто-то включил музыку громче. Кто-то уже пьёт что-то покрепче колы. Голоса сливаются в кашу, теряют смысл, превращаются в сплошной гул. Сону сжимает пальцы на колене. Слишком громко. Слишком много людей. Слишком похоже на... В голову лезет воспоминание. Ему шестнадцать. Он в каком-то подвале в Сеуле. Вокруг такие же подростки — пьют, орут песни, кто-то уже целуется в углу. Он тогда напился в хлам, потому что дома отец снова устроил скандал. Срывался на маме. Смотрел на Сону так, что тот хотел провалиться сквозь землю. Тогда он ещё не переступал черту. Но очень хотел. Хотел своего родного старшего сына. Даже то, что он сделал той ночью, когда Сону было тринадцать, оставило шрамы на сердце. Он никогда не забудет. Никогда. Касания там, где нельзя. Боль от пальца, который он просунул туда, куда не должен был залезать никто. Сломанную душу от осознания, что он не отец — он желает своего сына. Сону затягивается снова. Дым обжигает горло. В шестнадцать он пытался забыться в толпе. В шуме, в громкой музыке, в чужих голосах можно было не думать. Просто быть частью. Растворяться. Исчезать. Наверное, поэтому он любит ходить с братом гулять. Потому что там, в гуще людей, можно ненадолго стать никем. Забыть. Выдохнуть. Но сейчас он не хочет быть частью. Он хочет домой. В тишину. Где никто не трогает. Где можно лечь на диван, укрыться пледом и смотреть в потолок, пока мысли не перестанут кричать. Сону тушит сигарету. Смотрит в сторону, где Чонвон смеётся с кем-то из друзей. Ещё немного, — думает он. — Потерплю ещё немного. Но внутри всё кричит, что пора. Пора уходить. Пока не стало хуже. — Сону! Чонвон материализуется рядом, запыхавшийся, счастливый. — Ты как? Не скучаешь? Хочешь есть? Там кимчи классное, Кристина привезла из LA-Ктауна... — Нормально, — Сону улыбается. Маска номер два — для брата она почти настоящая. — Иди, развлекайся. Чонвон смотрит на него чуть дольше, чем надо. В глазах мелькает что-то — maybe беспокойство. Но он не лезет. Просто хлопает по плечу. — Если захочешь уйти — скажи. Я сразу с тобой. — Я сказал, иди. Чонвон улыбается и снова ныряет в толпу. Сону остаётся на краю. Смотрит на этих молодых, весёлых, живых людей. Где-то глубоко внутри шевелится зависть. Или тоска. Он уже не помнит, каково это — быть таким. Просто смеяться, флиртовать, жить. Сону вытаскивает телефон. Проверяет время. Два часа ночи. Экран вспыхивает в темноте, высвечивая его лицо, его усталость, его пустоту. Пальцы сами скользят по стеклу — привычное движение, за которым ничего не стоит. И вдруг — замирают. Уведомление. Сообщение от Хисына. Сону смотрит на экран. Не верит глазам. Перечитывает один раз, второй, третий — будто буквы могут сложиться в другую фразу, будто это ошибка, глюк, чья-то глупая шутка. Но буквы не меняются. «Заходил вечером, а тебя уже нет. Кофе без тебя невкусный». Сердце делает странный кульбит. Пропускает удар. Потом бьётся где-то в горле, часто, громко, предательски. Он не знает, откуда у Хисына его номер. Наверное, начальник дал. Или в студии у кого-то взял. Или сам нашёл — он же фотограф, умеет искать. Неважно. Важно, что внутри айсберг даёт новую трещину. Маленькую. Почти незаметную. Но она есть. Сону смотрит на экран, на эти простые слова, в которых нет ничего особенного. Просто «кофе без тебя невкусный». А от них почему-то тепло. Почему-то хочется улыбнуться. Почему-то становится легче дышать. Он набирает ответ. Пальцы дрожат чуть-чуть, но он не обращает внимания. «Я сегодня отпрашивался. К врачу. Сейчас с братом гуляю». Отправляет. Ждёт. Секунда. Другая. Третья. Сердце колотится где-то в горле. Ответ приходит через минуту. Как будто Хисын ждал. Как будто сидел с телефоном в руках и смотрел на экран. «Надеюсь, ничего серьёзного. И хорошо, что гуляешь. В понедельник расскажешь?» Сону смотрит на это «расскажешь» и понимает — Хисын не лезет. Не спрашивает «что за врач», «почему отпрашивался», «что случилось». Просто оставляет дверь открытой. Просто говорит: «Я здесь, если захочешь». «Можно», — пишет Сону. И чувствует, как губы сами складываются в улыбку. Кривую, неуверенную, но настоящую. «Тогда договорились. Спокойной ночи, Сону-щи». И смайлик. Простой, жёлтый, дурацкий. От которого внутри становится совсем тепло. Сону прячет телефон в карман. Смотрит на звёзды. Они такие же, как всегда — холодные, далёкие, равнодушные. Но сейчас почему-то кажутся чуть ближе. Или это он сам стал чуть теплее. Рядом смеётся Мина. Чонвон что-то вещает про спортзал, размахивая руками. Пахнет дымом и жареным мясом, где-то играет музыка, кто-то громко спорит о чём-то смешном. Он всё ещё на краю. Всё ещё наблюдает со стороны. Всё ещё не умеет быть таким, как они, — лёгким, свободным, живущим. Но внутри чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Но этого достаточно, чтобы остаться. Домой они возвращаются в четвёртом часу. Чонвон всю дорогу болтает — кто с кем целовался, как прикольно Мина танцует, что завтра надо повторить. Сону слушает вполуха, улыбается в нужных местах. В квартире Чонвон сразу падает на диван и вырубается — даже зубы не почистил. Сону смотрит на него, идёт в комнату, берёт плед, накрывает брата. Потом идёт на кухню. Рука сама тянется к верхнему шкафчику. Там, за банками с крупой, стоит бутылка. Виски. Дешёвый, но ему всё равно. Сону наливает в кружку — не в рюмку, а именно в кружку, чтобы Чонвон, если проснётся, подумал, что это чай. Глупо, конечно. Чай так не пахнет. Он садится за стол, сжимает кружку обеими руками. Смотрит на тёмную жидкость. Я ненавижу это. Запах перегара. Запах отца. Запах тех ночей, когда он напивался в хлам, чтобы забыть, а наутро ненавидел себя ещё сильнее. Он делает глоток. Обжигает горло. Второй. Третий. В голове начинает шуметь. Мысли становятся ватными. Отец отступает. Харин отступает. Остаётся только тёплая пустота. Я ненавижу это. Но без этого я не усну. Он пьёт медленно, маленькими глотками. Кружка пустеет. Он наливает ещё половину. Потом долго моет кружку, ставит на место. Проветривает кухню, открыв окно нараспашку. Перед зеркалом в ванной смотрит на себя. Глаза красные, но это можно списать на усталость. В комнате он ложится и проваливается в темноту. Кошмары приходят, как всегда. Но сегодня они чуть тише. Алкоголь притупил края. И где-то глубоко, под слоем боли и виски, теплится маленькое воспоминание — жёлтый смайлик и чужие слова: «Спокойной ночи, Сону-щи». Он не помнит этого утром. Но просыпается чуть легче. За окном пятничное солнце. Сону улыбается. По-настоящему.

🖤🖤🖤

Лос-Анджелес. В то же время. Квартира Хисына. Хисын сидит на полу в своей маленькой квартире. Вокруг — фотографии. Разбросанные веером, как игральные карты, которые он никак не может разложить по правильным стопкам. Чёрно-белые, цветные, старые, новые. Жизни, которые он забирал с собой щелчком затвора. Он разбирает архив. Давно пора, но руки доходят только сейчас. На одной из фотографий — мальчик лет десяти. Сидит на больничной койке, ноги не достают до пола, в руках — игрушечный автомобиль. Улыбается, но в глазах — усталость. Такая глубокая, что, кажется, её не выдержать. Хисын смотрит на это фото долго. Проводит пальцем по лицу мальчика — по щеке, по лбу, по губам, сложенным в улыбку. Это он. Тринадцать лет назад. До операции. Тогда я думал, что главное — выжить, — проносится в голове. — А сейчас кажется, что главное — чтобы было с кем просыпаться. Он убирает фото в стопку «личное» и тянется за следующим. Дальше — люди. Много людей. Те, кого он снимал за последние годы: модели с идеальными лицами, случайные прохожие, пойманные в объектив, друзья, незнакомцы на улицах. Каждое лицо — чья-то история. Каждый кадр — момент, который больше не повторится. Но ни одно не застревало в голове так, как... Он откладывает фотографии. Достаёт телефон. Там, в галерее, есть одно фото. Он сделал его пару дней назад. Тайком. Когда Сону отвлёкся на кофемашину, возился с ней, ругался, нажимал кнопки, не замечая ничего вокруг. Просто лицо в профиль. Чёрные волосы падают на глаза. Пухлые губы чуть сжаты — то ли от напряжения, то ли от привычки. Брови нахмурены, как будто даже кофе не может его порадовать. Как будто мир вокруг — сплошное раздражение. А может ли вообще что-то порадовать этого красивого человека? Хисын задумывается. Перебирает в памяти дни, недели, месяцы, что они работают в одной студии. Вспоминает его улыбки — редкие, короткие, почти незаметные. Те, что он дарит смартфону, когда приходит какое-то хорошее сообщение. Те, что прячет в чашке с кофе. Сколько Хисын за ним наблюдает, Ким Сону только делает вид, что он радуется. Играет роль. Для себя или для кого-то — не важно. Но факт остаётся фактом: за этой маской — пустота. Хисын смотрит на это фото уже несколько минут. Сам не замечает, как губы трогает улыбка. Тёплая, мягкая, немного грустная. Такая, какой он редко улыбается — не для всех, не для чужих глаз. Я не знаю, что со мной. Я только работаю с ним. Всего полгода. Он почти не говорит. Он смотрит сквозь. Он пахнет табаком и тоской. И я... Он замолкает. В голове крутятся слова, которые трудно сложить в предложения. Я хочу знать, откуда эта тоска. Я хочу сидеть рядом и молчать. Просто молчать — в одной комнате, в одной тишине. Я хочу, чтобы он разрешил мне его сфотографировать. Хотя бы раз. Хотя бы чтобы осталось. Он смотрит на экран. На лицо человека, который стал для него важнее всех его идеальных моделей. На тени под глазами, которые он научился видеть даже сквозь макияж. На губы, которые иногда — так редко, так невесомо — трогает подобие улыбки. Хисын убирает телефон. Оглядывается на разбросанные фотографии. На того мальчика, который думал, что главное — выжить. А теперь он знает: выжить — это мало. Надо ещё найти того, ради кого стоит просыпаться по утрам. Он смотрит в окно. За ним — ночной Лос Анджелес, огни, тишина. Ты даже не знаешь, как я на тебя смотрю, — думает он. — Ты даже не догадываешься, что ради твоей улыбки я готов часами ждать у кофемашины. И это — самое странное. Самое прекрасное. Самое страшное. Он убирает телефон. Берёт следующую фотографию из архива — пустой коридор в больнице, длинный, бесконечный, с автоматическими дверями в конце. Он снял это за день до операции, когда думал, что, может, не выйдет. Сейчас, глядя на этот коридор, он думает о другом. О том, сколько таких коридоров, наверное, прошёл тот парень за стойкой. Сколько раз он смотрел в пустоту и думал, что дальше некуда. Сколько раз он гасил сигарету и шёл обратно — в тишину, в одиночество, в себя. — Дурак, — шепчет он себе. Голос тихий, почти неслышный. Только стенам. — Влюбляешься в первого встречного. У которого, может, вообще кто-то есть. Или ему никто не нужен. Или он по девушкам. Или он просто вежливый. Чего ты взял, что ты ему понравишься? Слова падают в пустоту. Не находят ответа. Телефон вибрирует. Ответ от Сону. «Можно» Одно слово. Короткое, сухое, без смайликов. Такое, какое пишут, когда не хотят ничего обещать. Или когда боятся. А у Хисына внутри — будто тёплый свет включили. Он пишет: «Тогда договорились. Спокойной ночи, Сону-щи» И добавляет смайлик. Простой, жёлтый, дурацкий. Потому что он такой. Потому что он не умеет по-другому. Потому что если можно добавить немного тепла — зачем его жалеть? Он убирает телефон. Собирает фотографии. Аккуратно, по стопкам. «Личное» — в ящик, «архив» — в папку, «рабочее» — на полку. Движения спокойные, почти сонные. В комнате становится чище, тише, правильнее. Идёт на кухню. Наливает себе вина. Совсем чуть-чуть — на донышко. Сердце не любит много, а сегодня и так было достаточно. Включает старый плёночный проигрыватель. Иголка опускается на пластинку с мягким шипением, и комнату наполняет что-то тихое, джазовое. Саксофон, рояль, бас — как будто кто-то дышит в такт его мыслям. Пьёт. Смотрит в окно на ночной Лос-Анджелес. Огни тянутся до горизонта, машины шуршат шинами по мокрому асфальту, где-то далеко мигают самолётные огни. Город живёт. Дышит. Не спит. И где-то там, в этом огромном городе, есть человек с айсбергом внутри. Который пьёт кофе из чёрной кружки. Который улыбается и сразу прячет улыбку. Который смотрит сквозь всех, но иногда — совсем иногда — останавливает взгляд на нём. И Хисыну почему-то кажется, что он знает, как этот лёд топить. Не торопясь. Не насилуя. Не требуя. Просто быть рядом. Просто приходить по утрам. Просто молчать, когда нужно молчать. Просто быть. Он допивает вино. Моет бокал. Ставит на сушку. Ложится спать. Перед сном снова смотрит на то фото в телефоне. Просто лицо. Просто человек. Который стал важнее, чем он готов себе признать. — Сону, — шепчет он в темноту. Голос почти беззвучный. Комната не слышит. Город не слышит. Только он сам. — Я не знаю, кто ты. Но я буду ждать. Сколько нужно. Он засыпает с улыбкой. С лёгким сердцем и тёплым предчувствием. Завтра будет новый день. И он снова придёт в студию. Сварит кофе. Посмотрит на человека за стойкой и, может быть, снова увидит, как тот прячет улыбку. А это уже много.

🖤🖤🖤

Сону просыпается от будильника. Тело тяжёлое, как всегда. Голова чуть гудит — вчера он выпил больше обычного. Или не больше? Он уже перестал считать. Рука тянется к тумбочке. Не за телефоном — за пачкой. Сигарета зажигается с третьей попытки — зажигалка скользит в пальцах. Первая затяжка — глубокая, до лёгких, до головокружения. Он сидит на кровати, смотрит в стену и курит. За окном солнце Лос-Анджелеса лезет в щели жалюзи. Наглое, яркое, будто дразнит: «А ты опять не выспался, опять с похмелья, опять живой». Сону выпускает дым в потолок. Живой. Куда ж я денусь. Он докуривает, тушит бычок в банку из-под газировки (пепельницы у него нет, только эти банки, везде, по всей квартире). Идёт в душ. Холодная вода приводит в чувство. Он стоит под струями, смотрит на свои руки. Не трясутся. Сегодня хороший день. На кухне — записка от Чонвона. Корявым почерком, с кучей ошибок: «Сону-я! Я в универ. Рис в кастрюле, я пытался. Не умри без меня. Ч. P.S. Там в холодильнике сок, купил специально для тебя. Пей витамины!» Сону смотрит на записку. Потом открывает холодильник. Сок стоит на видном месте — яблочный, его любимый. Он наливает стакан. Пьёт и улыбается. Чуть-чуть, одними уголками губ. Идиот. Люблю его. День тянется медленно. Сону отвечает на звонки, записывает клиентов, заваривает кофе тем, кто просит. Иногда смотрит на дверь. Хисын появляется ближе к обеду. Заходит, кивает, идёт в свой любимый восьмой зал. Через пять минут выходит с чашкой в руке — подходит к стойке, наливает себе кофе из его кофемашины. Уже не спрашивает. — Сегодня модель опоздала, — говорит он будто между делом. — У меня полчаса. Посижу тут, если не прогонишь. Сону пожимает плечами. — Сиди. Хисын садится на диван в зоне ожидания. Пьёт кофе, смотрит в телефон. Не лезет, не болтает. Просто есть. Сону возвращается к компьютеру. Работает. Но краем глаза замечает, как Хисын иногда поднимает взгляд и смотрит на него. Не долго, не навязчиво. Просто... смотрит. Через полчаса Хисын встаёт, моет чашку (всегда моет, Сону это заметил), кивает. — Спасибо. Увидимся. — Ага. Дверь закрывается. Сону смотрит на пустой диван. Внутри — странное чувство. Не пустота, а что-то другое. Он не может назвать это словом. Вечер. Квартира. Чонвон снова пытается готовить. Сегодня — кимчи чиге. Сону заходит и с порога чувствует запах — вроде съедобно, даже вкусно. — Йа! — Чонвон вылетает из кухни с половником. — Ты вовремя! Я почти закончил! Иди мой руки! Сону моет руки, садится за стол. Чонвон ставит перед ним тарелку, сам плюхается напротив. Едят молча. Потом Чонвон говорит: — Минджу звонила. Спрашивала, как ты. Сону поднимает брови. — И что ты сказал? — Сказал, что ты всё такой же красивый и грустный. — Чонвон улыбается, ямочки так и пляшут. — Она сказала, чтобы ты ей написал. А то она волнуется. Сону кивает. Достаёт телефон, пишет сестре. «Привет. Я жив. Как учёба?» Пальцы бегут по экрану быстро, привычно. За годы вдали от дома он научился писать коротко — не потому что мало что сказать, а потому что иначе начнёшь, а потом не остановишься. Ответ приходит через минуту. Минджу пишет всегда быстро. И всегда длинно. Строчки летят одна за другой, пестрят смайликами — сердечки, подмигивания, смеющиеся рожицы. Вопросы про LA, про работу, про то, ест ли он нормально, просит фотографию заката, спрашивает, не мёрз ли он, хотя в Калифорнии никогда не холодно. Сону читает. Улыбается. В груди разливается что-то тёплое — почти забытое чувство. Дом. Семья. Люди, которым ты нужен не потому, что ты что-то делаешь, а просто потому, что ты есть. — Что она пишет? — Чонвон заглядывает через плечо. Сону не успевает спрятать экран. Чонвон успевает прочитать последние строки. — Что я должен приехать в Корею. И что она хочет познакомиться с моим... — Сону запинается. Слишком поздно. Чонвон уже выхватил слово. — Ни с кем. — А у тебя есть кто-то? — Чонвон расплывается в улыбке. — Я не знал! — Нет. Сону убирает телефон. Голос звучит твёрже, чем он чувствует. — Никого. Это она бы хрень написал про моего бойфренда. Чонвон ржёт. Громко, заливисто, запрокидывая голову. Ямочки на щеках — до ушей. — Я тебя отлуплю, клянусь! — кричит Сону со смехом. Хватает кухонное полотенце. Хлещет брата по плечу, по спине, по рукам, которые тот выставляет в защитном жесте. — За что?! За что, я ничего не сделал! — За то, что лезешь! — Это сестра лезет, не я! Они возятся, как в детстве. Как будто снова в маленькой квартире в Сеуле, а не в Лос-Анджелесе, не взрослые мужчины с работой и счетами, а просто два парня, у которых есть друг у друга. Чонвон вырывается, уворачивается, убегает в комнату. Сону остаётся на кухне. Дышит тяжело, улыбается. Берёт кружку с остывшим кофе. Подносит к губам — не пьёт, просто стоит так. Перед глазами — Хисын на диване. С чашкой в руках. И его взгляд — тёплый, внимательный, который Сону чувствует даже сейчас, когда того нет рядом. Он ставит кружку. Смотрит в окно. За ним — солнечный Лос-Анджелес. Пальмы, машины, люди. Где-то там, в этом городе, есть человек, который сегодня напишет ему. Просто так. Просто чтобы сказать, что кофе без него невкусный. Сону трёт переносицу. Убирает полотенце на место. — Дурак, — шепчет он. Себе. Или брату. Или Хисыну. Или всем сразу.

🖤🖤🖤

Ещё одна ночь. Комната Сону. Он сидит на кровати. В руках — телефон. В галерее — фото Юны. Он смотрит на них, считает дни. Через две недели. Четырнадцать дней. Он справится. Рядом на тумбочке — банка из-под колы. Внутри — окурки. Он тянется за сигаретой, закуривает. Смотрит в потолок. Думает о том, что день прошёл. Нормально прошёл. Без срывов, без кошмаров (сегодня), даже с каким-то... теплом. Чонвон за стеной храпит. Хисын, наверное, тоже спит. Минджу в Корее только проснулась. Он один. Но почему-то не страшно. Сигарета догорает. Он тушит её, ложится. Завтра будет новый день. Рутина, работа, может Хисын, может звонок от Минджу. И так — две недели. А потом — Юна. — Спокойной ночи, — шепчет он в пустоту. И засыпает. Сону просыпается от запаха тостов. Сначала не понимает, где он. Потолок чужой? Нет, свой. Комната своя. За окном — солнце Лос-Анджелеса, наглое, яркое, лезет в щели жалюзи. Голова тяжёлая. Виски хоть и чуть чуть вчерашнее даёт о себе знать сухостью во рту и лёгкой тошнотой. Сону лежит, смотрит в потолок, вспоминает. Телефон на тумбочке. Он тянется, смотрит. Сообщение от Хисына — позавчерашнее, последнее. «Спокойной ночи, Сону-щи». И смайлик. Сону смотрит на это сообщение долго. Потом убирает телефон. Из кухни доносится грохот и Чонвоново: «Айщ!» Сону встаёт, натягивает старую футболку, идёт на кухню. Чонвон стоит у плиты в одних спортивных штанах, лопаткой пытается поймать тост, который выпрыгнул из тостера и теперь валяется на полу. — Йа! Доброе утро! — орёт он, заметив брата. — Я завтрак делаю! То есть пытаюсь. Тосты агрессивные попались. Сону смотрит на него. На ямочки, на растрёпанные чёрные волосы, на дурацкую улыбку. И внутри что-то оттаивает. — Ты идиот, — говорит он без злости. — Знаю. Садись есть. Кофе вон там. Сону садится за стол. Чонвон ставит перед ним тарелку с криво нарезанными тостами, маслом, джемом — и сам плюхается напротив. — Ну как ты? — спрашивает он с набитым ртом. — Вчера нормально с сестрой пообщался? — Поздно лёг, — Сону пьёт кофе, про то что вчера пил конечно же не скажет. — Ага. А я вырубился. Кстати тогда на тусовке ты понравился одной девушке. —Чонвон говорит невзначай. — Кому? — Мине. Девушка с короткой стрижкой, я вас знакомил. Она спрашивала, почему ты такой грустный. Я сказал, что ты просто задумчивый. Сону усмехается. — Задумчивый, да. — А чё? — Чонвон жуёт. — Ты правда задумчивый. Но это нормально. Я всем говорю, что ты умный, поэтому много думаешь. — Спасибо, — Сону прячет улыбку в кружке. Чонвон доедает, вскакивает. — Я в зал, потом с ребятами встречаюсь. Ты чё делаешь? — К врачу. — Сону запинается. Чонвон замирает на секунду. В глазах мелькает что-то — может жалость, может понимание. Он не спрашивает, не лезет. Просто подходит, треплет брата по голове. Он не знает из-за чего Сону ходит к психотерапевту но и не лезет в душу. Значит так надо. Дверь хлопает. Сону остаётся один. Допивает кофе. Моет посуду. Стоит под душем дольше обычного. Смотрит на себя в зеркало — круги под глазами меньше, чем вчера. Или кажется. — Ещё один день, — шепчет он. — Мы как-нибудь.

🖤🖤🖤

Кабинет Намджуна. День. Сону сидит в кресле. Намджун напротив — в тёплом сером свитере, с привычным спокойствием на лице. — В прошлый раз мы говорили о вашем отъезде, — мягко начинает Намджун. — О том, как вы боялись за близнецов. Сегодня... может быть, расскажете, что было дальше? Сону кивает. Сглатывает. — Дальше был Сиэтл. И Харин. Имя падает в тишину. Тёплое, женское, корейское. Сону произносит его так, будто пробует на вкус впервые за долгое время. — Мы встретились, когда мне было восемнадцать. Только приехал, ни черта не знал, ни языка, ни людей. Жил в кампусе, ходил на занятия, молчал. — Он усмехается уголком губ. — Думал, что так и буду молчать всегда. А потом... Он замолкает. Смотрит в окно, но видит не Лос-Анджелес. — А потом друг потащил на концерт. Linkin Park. Старая группа, я их ещё в Корее слушал, когда волосы красил и пирсинг втыкал. — Он трогает язык — там, под зубами, до сих пор шарик. — Место было огромное, народу тьма. Я стоял в толпе и просто... слушал. Впервые за долгое время не думал ни о чём. Голос становится тише, но теплее. — А потом кто-то толкнул меня, и я обернулся. И увидел её. Он замолкает. Намджун не торопит. — Харин. — Сону улыбается. Впервые за всё время у Намджуна — настоящая улыбка. Не маска, не вежливость. Живая. — Она была... как фейерверк. Волосы ярко-розовые, глаза огромные, чёрные, и она смеялась. Просто стояла в толпе и смеялась, потому что её друг уронил телефон. Она обернулась, посмотрела на меня и спросила: «Ты тоже ронял телефон? Нет? Тогда чего такой серьёзный?» Сону качает головой, будто не веря до сих пор. — И всё. Я пропал. Он смотрит на свои руки. — Она говорила за двоих. Рассказывала про себя, про Сиэтл, про родителей, про то, как учится на дизайнера. А я просто смотрел на неё и думал: «Боже, она существует». После концерта мы обменялись номерами. Я шёл домой пешком три мили, потому что не заметил, что проехал свою остановку. Просто шёл и улыбался. Намджун кивает. — Она стала вашим спасением? Сону сглатывает. Кивает. — Да. Первые месяцы я просто... дышал ею. Она звонила — и день становился светлым. Она смеялась — и я забывал, что внутри меня живёт тот кошмар. Мы гуляли по городу, ели мороженое зимой, смотрели глупые фильмы. Она любила ужасы, а я их ненавидел, но смотрел, потому что рядом с ней даже кровь на экране казалась ненастоящей. Он замолкает. Долгая пауза. — Я думал, что это и есть счастье. Что так теперь будет всегда. — Голос срывается. — Я не знал, что счастье может быть таким... хрупким. Намджун тихо спрашивает: — Когда вы поняли, что это не навсегда? смотрит в стену. — Не сразу. Сначала всё было хорошо. Мы поженились через год. Даже мама с двойняшками прилетала на свадьбу. Нам было по девятнадцать. Родители её были богатые, но она настояла. Сказала: «Я сама выбрала, и точка». Мы жили в маленькой квартире, я работал на двух работах, учился заочно. А потом... потом родилась Юна. Он улыбается — и это совсем другая улыбка. Не та, которой он улыбался, вспоминая Харин. Эта улыбка — светлая, чистая, без боли. — Юна. Моя дочь. — Он сглатывает. — Она родилась с моими глазами. И моими губами — пухлыми, как у меня. Врачи сказали: «Копия папа». Я держал её на руках и думал: «Вот зачем я жил. Вот ради чего». Он замолкает. Дышит. — Первый год был... счастливым. Тяжёлым, но счастливым. Харин сидела с ней, я работал. Родители её помогали — слишком много, наверное. Приезжали каждый день, советовали, контролировали. Харин начала уставать. Сначала я не замечал. Думал, просто усталость, молодая мама, бывает. Голос становится тише. — А потом она вышла на работу. И всё изменилось. Он смотрит на Намджуна. В глазах — сухая, выжженная пустота. — Вы знаете, как это бывает? Когда человек, которого ты любишь, начинает отдаляться. Сначала по чуть-чуть. Потом больше. Она задерживалась на работе. Сидела в телефоне. Не смотрела в глаза. Я спрашивал: «Всё в порядке?» Она говорила: «Да, просто устала». Пауза. — Я верил. Потому что не мог не верить. Она была моим светом. Сону молчит долго. Так долго, что тишина становится вязкой. Тяжёлой. Её можно резать ножом. — В тот день она сказала, что Юна ночует у её родителей. Я работал в ночную смену на заводе. Сказал ей, что ухожу. Поцеловал на прощание. Вышел. Он сжимает подлокотники кресла. Пальцы белеют. — А потом... я не пошёл на завод. Не знаю почему. Может, чувствовал. Может, просто устал. Я вернулся через час. Голос падает до шёпота. Такого тихого, что, кажется, его почти не слышно. — Она была не одна. Слёзы текут по щекам. Он даже не замечает. — В нашей постели. С другим. Тишина. В кабинете кондиционер гудит ровно, монотонно. За окном Лос-Анджелес продолжает жить своей жизнью. А здесь, в этой маленькой комнате, человек смотрит в одну точку и не видит ничего. — Я стоял в дверях. Смотрел. Не знаю, сколько. Минуту. Вечность. Она увидела меня. Закричала. А я... я закрыл дверь и ушёл. Он сглатывает. Снова. Снова. — Не вернулся больше. Утром забрал документы, перевёлся в LA, устроился на новую работу. Юну отдали ей. Суд сказал: «Матери виднее». Я и не спорил. Он вытирает лицо. Грубо, почти зло. — Что я мог ей дать? Две работы, съёмную квартиру, усталого отца, который не спит ночами? А там — дом, сад, хорошая школа. Я люблю её. Поэтому отпустил. Последние слова он говорит почти беззвучно. И улыбается. Той самой улыбкой. Светлой. Чистой. Без боли. Намджун смотрит на него. Не говорит ничего. Потому что иногда слова не нужны