Fate

Сону сегодня проснулся с непривычным чувством — лёгкости. Не то чтобы счастья, нет. Счастье для него слишком громкое слово, слишком яркое, почти запретное. Но какой-то внутренний скрежет, который обычно сопровождал каждое утро, сегодня почему-то притих. Может, дело в Сонхуне. Друг прилетел на неделю по делам, ворвался в его размеренную жизнь с дурацкими шутками и объятиями, от которых не хотелось отстраняться. Сонхун обещал ещё заехать вечером, и Сону поймал себя на том, что ждёт этого вечера. Ждёт, когда друг сядет напротив, будет болтать ни о чём, смеяться и смотреть на него своим фирменным взглядом, в котором читалось: «Ты справишься, дурак». А может, дело в Хисыне. Который сегодня с утра зашёл в студию раньше обычного, поставил на стойку два стаканчика кофе — один себе, один Сону — и сказал просто: «Доброе утро». Без лишних вопросов. Без взгляда, который пытается заглянуть под кожу. Просто — кофе. Просто — утро. Просто — рядом. Сону пил этот кофе и чувствовал, как тепло растекается не только по пищеводу, но и где-то глубже, там, где он привык к холоду. — Ты сегодня другой, — заметил Хисын, когда Сону вернул ему пустую кружку. — Какой? — Не знаю. Спокойнее, что ли. — Хисын чуть наклонил голову, разглядывая его. — Хорошо выглядишь. Сону смутился. Отвёл взгляд. Но улыбнуться не удержался. — Спасибо, — сказал он. — Это всё Сонхун. Он прилетел. — Тот самый друг? — Тот самый. Хисын кивнул, ничего не спросил. Помолчал секунду, потом сказал будто между делом: — Слушай, Сону. У меня к тебе предложение. Сону поднял бровь. — В пятницу открывается выставка моего друга. Хороший фотограф, я обещал прийти. — Хисын сделал паузу. — Я хотел пригласить тебя. Если захочешь, конечно. Сону замер. Выставка. Вдвоём. Не в студии, где они — администратор и фотограф, а там, где они — просто двое. Где не нужно прятаться за стойкой. — Я подумаю, — сказал он, хотя внутри уже знал ответ. — Не торопись, — улыбнулся Хисын. — Я пришлю адрес. Пятница наступила быстрее, чем Сону ожидал. Вечер опустился на Лос-Анджелес тёплым, почти бархатным покрывалом. Сону стоял у входа в галерею, крутил в руках телефон, курил — уже третью сигарету за десять минут. Он выбрал чёрную рубашку, ту, что надевал только по особым случаям, черные джинсы, волосы зачесал назад, открыв лицо. Сам не знал, зачем так старался. Знал. Просто не хотел себе признаваться. Люди входили внутрь, пахло вином и духами, где-то играла тихая музыка. Сону чувствовал себя чужим на этом празднике жизни, но не убегал. — Ты пришёл. Голос за спиной. Сону обернулся. Хисын стоял в двух шагах. На нём был светло-серый пиджак, накинутый поверх белой футболки, чёрные джинсы, простые черные-белые кеды. И выглядело это очень стильно. Волосы уложены — не небрежно, как обычно, а аккуратно, почти торжественно, но одна непослушная прядь всё равно падала на лоб. Камеры сегодня не было — только телефон в кармане джинсов. — Я раньше не бывал на выставках, — сказал Сону, чтобы что-то сказать. — Ничего страшного, — улыбнулся Хисын. — Я проведу экскурсию. Они вошли внутрь. Галерея оказалась маленькой и тёплой — стены выкрашены в белый, на них фотографии: чёрно-белые, цветные, большие и маленькие. Люди, города, улицы, тени, свет. Хисын шёл рядом — не касался, не нарушал границу, но держался близко, так, что Сону чувствовал тепло его плеча. — Этот снимок сделан на старую плёнку, — комментировал Хисын, показывая на чёрно-белый кадр. — Видишь эту зернистость? Это не дефект, это атмосфера. Сону кивал, но слушал вполуха. Он смотрел на Хисына. Как тот наклонял голову, рассматривая фотографии. Как его пальцы — длинные, спокойно — касались рамок, будто он здоровался с каждым снимком. Как он улыбался, когда находил знакомый кадр или удачный свет. — Ты вообще слушаешь? — спросил Хисын, заметив его взгляд. — Да, — соврал Сону. — Ты хорошо разбираешься. — Это моя работа. Они дошли до конца зала. Там, на отдельной стене, висела большая чёрно-белая фотография. Океан, закат, и на первом плане — человек, сидящий на песке, спиной к камере. Волосы развеваются на ветру, плечи чуть сутулые, фигура напряжённая, будто он ждёт удара, будто привык, что боль приходит сзади, когда не ждёшь. Сону замер. Дыхание перехватило. — Это… — Он узнал себя. Свою спину, свои волосы, своё одиночество, высеченное в каждом изгибе тела. — Тот вечер на пляже, — тихо сказал Хисын. — Я не удержался. Сону смотрел на фотографию. На себя со стороны. На спину, которая говорила больше, чем лицо — потому что лицо он научился прятать, а спину нет. На одиночество, которое было видно даже в том, как сидели плечи — сгорбленные, защищающие сердце, которое уже столько раз разбивали. На свет, который падал так, будто кто-то невидимый обнимал его со спины. Или, может быть, Хисын нажал на затвор в тот самый момент, когда сам захотел его обнять. — Она хорошая, — сказал он наконец. Голос чуть хриплый, будто он долго молчал и забыл, как звучат слова. — Да. — Хисын стоял рядом, смотрел на снимок, но видел не отпечаток на бумаге, а тот вечер, песок, ветер, и человека, который сидел на берегу и казался таким недосягаемым, таким далёким, таким красивым в своей печали. — Я её никому не показывал. Только тебе. — И теперь всем, кто придёт на выставку? — Сону усмехнулся — горько, устало, но где-то глубоко внутри мелькнуло что-то похожее на надежду. Хисын повернулся к нему. В его глазах — огромных, тёмно-карих — не было сомнений. — Мир должен видеть красоту, — сказал он. Тишина повисла в воздухе, густая, почти осязаемая. Вокруг ходили люди, звенели бокалы, кто-то смеялся, звучала музыка, жизнь кипела. Но для них двоих мира не существовало. Только чёрно-белый океан, только песок, только ветер, застывший в кадре, и они — двое, стоящие перед снимком, который сказал больше, чем тысячи слов. Сону смотрел на Хисына. На его спокойное лицо, на лёгкую улыбку, на то, как он держится — уверенно, но мягко, как будто знает: нельзя торопиться, нельзя давить, можно только ждать. — Спасибо, — сказал Сону. — За что? — удивился Хисын. — За то, что увидел это. — Сону кивнул на фотографию. — Красивое. Хисын покачал головой. — Это не я увидел. Это ты такой. Они стояли так долго. Молча. Рядом. Плечом к плечу. И в этом молчании было больше тепла, чем в любых словах, которые они могли бы сказать. — Сону, — Хисын повернулся к нему. В его глазах — огромных, тёмно-карих — было что-то, отчего у Сону перехватило дыхание. — Я не знаю, что с тобой случилось. Не знаю, почему ты так редко улыбаешься. Но я хочу быть рядом. Не чтобы спасать. Просто чтобы ты знал: есть кто-то, кому не всё равно. Сону смотрел на него. На спокойную улыбку, на руки, которые так уверенно держат камеру и так бережно — чужие тайны. На человека, который не задавал вопросов, не лез в душу, не требовал ответов. Который просто был рядом. Каждый день. С кофе. С тортом. С терпением, которому мог бы позавидовать святой. — Я не умею… — начал он. Голос дрожал. — Я не знаю, как это. Быть рядом с кем-то. — Я умею ждать, — тихо сказал Хисын. — Я научился. Они стояли так долго. Сону смотрел в его глаза и чувствовал, как лёд внутри даёт очередную трещину. Не маленькую, не ту, которая затягивается за ночь. Большую. Глубокую. Ту, которую уже не залить виски. — Пойдём, — сказал Хисын, первым нарушая молчание. — Я знаю одно место. Кофе там лучше, чем в студии. Сону кивнул. Пошёл за ним.

🖤

На следующий день Сону заканчивал смену, когда в студию ворвался Сонхун. — Хай, Ким Сону! Я за тобой! — Он подошёл к стойке, облокотился, осмотрелся. — Ну что, как прошла выставка? Понравилось? — Нормально, — Сону улыбнулся, закрывая ноутбук. — Дай пять минут. — Давай, давай. — Сонхун плюхнулся на диван, вытянул ноги. — А мы в супермаркет заедем, я хочу крылышки, чипсы, пиво. Устроим вечер воспоминаний. — Договорились. В этот момент дверь из восьмого зала открылась, и вышел Хисын. Он был в чёрной футболке, джинсах с разрезами на коленях, с камерой на шее. Волосы слегка растрёпаны, на лице — лёгкая усталость после съёмки, но глаза всё равно живые, внимательные, готовые замечать то, что другие пропускают. Он перевёл взгляд на зону ожидания и замер. На диване, раскинувшись по-хозяйски, сидел парень. Красивый. Очень. Чёрные волосы, яркая улыбка, большие, темные, как ночь, глаза. Он что-то говорил Сону, и тот… улыбался. По-настоящему. Не той дежурной, вежливой улыбкой, которую Хисын видел тысячу раз, когда Сону встречал клиентов. А настоящей. Тёплой. Почти счастливой. Хисын почувствовал, как в груди что-то неприятно кольнуло. Ревность, — понял он. — Глупая, неуместная ревность. Вдруг это его парень? Вдруг у Сону кто-то есть? Вдруг все эти кофе, торты, выставки, ночные звонки — ничего не значат? Он сжал челюсть, сделал глубокий вдох. И прогнал чувство прочь. Сону не стал бы так смотреть на меня, если бы у него был кто-то. Не пошёл бы на выставку. Не писал бы ночью. Не позволил бы себе эту крошечную, хрупкую надежду, которая теплится в его глазах, когда он думает, что я не вижу. Хисын подошёл к стойке, положил ключи. — Сону, спасибо. Завтра в это же время? — Да, — кивнул Сону, но Хисын заметил, как тот слегка напрягся. Будто боялся, что сейчас начнётся что-то неловкое. Хисын перевёл взгляд на парня на диване. Вежливо улыбнулся. — Здравствуйте. Парень вскочил мгновенно — резво, с улыбкой до ушей, протянул руку. — Привет! Я Сонхун. Лучший друг этого молчуна. Лучший друг, — повторил про себя Хисын, и камень, который минуту назад давил на грудь, бесшумно скатился куда-то вниз, растворился, исчез. Тот самый. Из Сиэтла. Который прилетел на неделю. Который спас Сону. Который держал его за руку в самые тёмные ночи. Хисын пожал руку — коротко, но крепко. — Ли Хисын. Фотограф. — О, я знаю, — Сонхун ухмыльнулся, не отпуская его ладонь. — Сону про вас рассказывал. И про торт, и про выставку. Я впечатлён. Хисын посмотрел на Сону. Тот покраснел — до самых ушей, до корней волос — и уткнулся в крышку закрытого ноутбука, делая вид, что занят чем-то невероятно важным. — Не рассказывал я… — Рассказывал, рассказывал, — Сонхун подмигнул Хисыну. — Вы его, это… фоткайте почаще. Он стеснительный, но красивый, вы же видите. — Сонхун! — Сону готов был провалиться сквозь землю. Хисын улыбнулся. Не вежливой, дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, которая тронула даже уголки глаз. — Вижу, — сказал он. Сонхун переводил взгляд с одного на другого и улыбался всё шире, явно довольный тем, что видел. — Ладно, — сказал он наконец, отпуская руку Хисына. — Мы поедем, а то этот молчун совсем застыдится. Приятно было познакомиться. — Взаимно, — ответил Хисын. Он кивнул Сону, развернулся и пошёл к выходу. Но на пороге обернулся. — Сону, — позвал он. Тот поднял голову. — Торт был вкусный? Сону моргнул. Потом улыбнулся. — Очень. Хисын кивнул и вышел. Сонхун смотрел на закрывшуюся дверь, потом на Сону, потом снова на дверь. — Красивый, — сказал он, когда дверь закрылась. — Очень красивый. И воспитанный. И смотрит на тебя так… — Поехали уже, — перебил Сону, хватая куртку. Когда они сели в машину, Сону за руль, Сонхун на пассажирское. Город проплывал за окнами, огни Лос-Анджелеса переливались в сумерках. — Сону, — сказал Сонхун, когда они выехали на основную дорогу. — Можно вопрос? — Задавай. — Ты действительно не замечаешь? Или делаешь вид? Сону сжал руль чуть крепче. — О чём ты? — О Хисыне. — Сонхун повернулся к нему. — Он на тебя смотрит так, будто ты — единственный человек на земле. Ты это видишь? — Он просто хороший человек, — отмахнулся Сону. — Добрый. Воспитанный. Он ко всем так относится. — Ко всем? — Сонхун поднял бровь. — Серьёзно? Он приносит тебе торт, который сам испёк. Зовёт на выставки. Смотрит на тебя глазами, полными… не знаю, чем-то таким, от чего у меня самого сердце ёкнуло. И ты говоришь — «ко всем»? — Он просто хочет дружить, — упрямо сказал Сону. Сонхун помолчал. Потом вздохнул. — Ты дурак, Ким Сону. Самый красивый, самый упрямый дурак, которого я знаю. Сону ничего не ответил. Смотрел на дорогу. Сонхун не стал настаивать. Но про себя подумал: «Когда-нибудь ты поймёшь. Надеюсь, не слишком поздно». Они заехали в круглосуточный супермаркет и набрали полную тележку. Крылышки, чипсы, пиво, ещё чипсы, соусы, что-то сладкое — Сонхун хватал всё подряд, а Сону только качал головой. — Ты собираешься кормить армию? — Я собираюсь кормить тебя, — парировал Сонхун. — Ты слишком худой. — Я нормальный. — Ты прозрачный почти. — Сонхун кинул в тележку упаковку печенья и любимый йогурт друга. — Будешь есть — будешь здоровый. Сону вздохнул, но спорить не стал. С Сонхуном это было бесполезно.

🖤

Они сидели на кухне, пили пиво, ели крылышки и чипсы, болтали. Сонхун рассказывал про Сиэтл, про работу, про девушку с которой расстался в прошлом месяце, потому что она меркантильна. Сону слушал, иногда смеялся, иногда просто смотрел на друга и чувствовал что-то тёплое, почти забытое — уют. — Сону, — Сонхун вдруг стал серьёзным. — А что ты чувствуешь к Хисыну? Сону поперхнулся пивом. Закашлялся, замахал рукой, пытаясь отдышаться. — Ты чего? — Сонхун хлопнул его по спине. — Я просто спросил. — Ничего я не чувствую, — выдавил Сону, вытирая губы. — Он просто… коллега. Друг. — Друг, — повторил Сонхун. — Который смотрит на тебя так, будто ты — самое ценное, что у него есть. Который печёт для тебя торты. Который зовёт на выставки. Который… — Хватит, чего опять шарманку завел. — перебил Сону. Голос дрогнул. — Почему? — Сонхун не отставал. — Потому что боишься ответить себе? Сону замолчал. Сжал банку с пивом так, что она захрустела. — Я не могу даже сексом заниматься, если не выпью, — голос Сону становится тише. — Что я могу дать человеку, который на меня смотрит? Психически не здоровый неудачник. — Перестань, — голос Сонхуна становится жёстким. — Перестань так говорить о себе. Сону сжимает челюсть. — Ты не такой, — продолжает Сонхун. — Ты добрый. Хороший. Всегда придёшь на помощь. С тобой не бывает скучно. — Он делает паузу. — Просто тебя кто-то сломал. Давно. Я не знаю кто и не лез никогда в душу. Но я знаю одно: внутри тебя есть свет. И ты можешь любить. Да, с Харин не повезло. Но может быть, именно Хисын — то, что тебе нужно. Сону смотрит на стену. Молчит. В голове — отец. Чужие руки. Тринадцать лет. Потом Харин, её смех, её предательство. Как он лежал в ванной с порезанными венами. Как Сонхун выбивал дверь. Меня сломали много лет назад. Родной отец. Потом сломала Харин. И я очень боюсь довериться. Но хотел бы. — Может быть, — говорит он наконец. И это больше, чем он говорил кому-либо за долгое время. Сонхун смотрит на него. Улыбается. — Вот и дерзай. — Что? — Я думаю, что ты уже влюблён. Просто боишься себе признаться. Сону хотел возразить, но слова застряли в горле. Он смотрел на остатки крылышек на тарелке, на пустые банки из-под пива, на свои руки, которые вдруг начали дрожать. — Может быть, — сказал он наконец. — Я не знаю. Я не умею больше… это называть. Сонхун протянул руку, сжал его пальцы. — Не называй. Просто будь рядом с ним. Смотри, как он смотрит на тебя. Пей его кофе. Ешь его торты. А когда придёт время — ты поймёшь. Сону кивнул. Сглотнул ком в горле. Они сидели так долго. Потом Сонхун снова начал болтать — про какого-то знакомого, который уехал жить в лес, про свою начальницу, которая сводит его с ума. Сону слушал, смеялся, пил пиво. Внутри айсберг трещал. И это было страшно. И это было правильно.

🖤

Четверг. Кабинет Намджуна. Сону сидел в кресле, сжимая в руках кружку с травяным чаем — Намджун заметил, что тот снова дрожит, и предложил что-то тёплое и успокаивающее. За окном Лос-Анджелес жил своей обычной жизнью, солнце заливало кабинет, и даже пыль в воздухе казалась золотой. — Сону-щи, — Намджун отложил блокнот и посмотрел на него своим спокойным, внимательным взглядом. — Я вернулся. Расскажите, как прошли эти десять дней. Сону сделал глоток чая. Пожал плечами. — Нормально. — Нормально? — Намджун чуть приподнял бровь. — Вы выдержали без сеансов почти две недели. Это больше, чем «нормально». — Я сам не верил, что смогу, — признался Сону. — Думал, сорвусь. Но… — он замолчал, подбирая слова. — Вроде держался. — Что было самым сложным? Сону сжал кружку крепче. — После встречи с Юной. — Голос дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Мы виделись. В воскресенье. Она… она такая большая уже. Почти пять лет. Говорит, смеётся, бегает. Я с ней был в парке, на качелях качал, мороженое ел. Она сказала: «Папа, ты придёшь на мой день рождения?» — Сону сглотнул ком в горле. — А я не могу. Тот мужик, её новый муж, там будет. Я не вписываюсь в эту картину. Намджун молчал, давая ему пространство. — Я привёз её домой, — продолжил Сону. — Она плакала. Не хотела отпускать. А я уехал и… — он выдохнул. — Напился. Позвонил одному человеку в три часа ночи. Сказал какую-то чушь. Что мне больно, что я не могу быть с тем, кто мне дорог. Думал, он пошлёт меня куда подальше. А он… — Сону замолчал. — Что он сделал? — тихо спросил Намджун. — Он сказал: «Я здесь. Я слушаю. Я умею ждать». Тишина повисла в кабинете. Сону смотрел в свою кружку, но видел перед собой огромные тёмные глаза и спокойную улыбку. — Кто этот человек? — спросил Намджун. В его голосе не было любопытства, только мягкое, профессиональное желание понять. Сону поднял голову. Посмотрел на терапевта. И вдруг — впервые за всё время — улыбнулся. Не той кривой, вымученной улыбкой, которую надевал как маску. А настоящей. Тёплой. Почти счастливой. — Его зовут Хисын. Ли Хисын. Он фотограф. Работает в нашей студии. Намджун чуть наклонил голову, давая понять, что слушает. — Он… — Сону замолчал, подбирая слова. — Он приносил мне кофе. Каждое утро. Просто так. А потом испёк торт. Домашний. Для меня. — Сону усмехнулся. — Я даже не знаю, откуда он узнал, что я люблю сладкое. — И вы съели торт? — Весь, — сказал Сону. — По кусочку в день. Растягивал удовольствие. — Он помолчал. — А потом мы ходили на выставку. Он пригласил. Фотографии смотрели. Он… он снял меня на пляже. Тайком. Я стою спиной к камере, смотрю на закат. Он сказал, что это его любимый кадр за месяц. Сону говорил и сам не замечал, как его лицо светлеет. Как разглаживаются морщины на лбу. Как пальцы перестают дрожать. — Он смотрит на меня, — тихо сказал Сону. — И я… я не знаю, что это. Я не умею называть это чувство. Но когда он рядом, мне… легче. Спокойнее. Я не пью при нём. Даже не хочется. Намджун слушал. В его глазах не было удивления — только тихое, тёплое понимание. — Сону-сси, — сказал он. — Вы знаете, как это называется? Сону посмотрел на него. Сглотнул. — Знаю, — прошептал он. — Но боюсь произнести вслух. — Почему? — Потому что если я это назову, то оно станет реальным. А реальное можно потерять. — Сону провёл рукой по лицу. — Я не выдержу ещё одной потери, Намджун-щи. Отец, Харин, Юна… Если и Хисын уйдёт — я не знаю, что со мной будет. — Вы не знаете, что он уйдёт, — мягко сказал Намджун. — Вы знаете только то, что он сейчас здесь. И что он приносит вам кофе. И печёт торты. И смотрит на вас так, что вы улыбаетесь. Сону молчал. — Может быть, — продолжил Намджун, — вместо того чтобы бояться будущего, стоит попробовать быть в настоящем? Позволить себе чувствовать. Хотя бы сейчас. Хотя бы в этом кабинете. Сону поднял на него глаза. В них стояли слёзы — но не от боли. От чего-то другого, чему он пока не мог подобрать имя. — Я попробую, — сказал он. Намджун кивнул. Взял блокнот, записал что-то. Потом снова посмотрел на Сону. — А теперь, если вы готовы, я хотел бы вернуться к нашему разговору о прошлом. Мы остановились на том, что вы уехали в Сиэтл и встретили Харин. Свадьба. Юна. Измена Харин и развод. Сону кивнул. Выдохнул. — Да, — сказал он. — Что было дальше? — аккуратно спросил Намджун. — Я ушёл от неё в тот же день, — голос Сону звучал ровно, почти безжизненно. — Собрал вещи в мусорные пакеты. Выставил за дверь. Позвонил Сонхуну. — Что вы сказали ему? — спросил Намджун. — Сказал: «Она трахалась с другим в моей постели». — Сону усмехнулся горько. — Он приехал через час. Забрал меня. Поселил у себя. Не задавал вопросов. Просто… был рядом. — Вы работали в тот период? — Да. С завода уволился, не тянул морально ночные смены. Днём — в агентстве недвижимости. Вставлял улыбку, показывал клиентам квартиры, делал вид, что я человек. А вечером… — он замолчал. — Что было вечером? — мягко спросил Намджун. Сону сжал подлокотники кресла. — Я шёл в клуб. Первое время просто напивался. В хлам. До отключки. Чтобы не думать. Чтобы не помнить. Чтобы не чувствовать. — Он сглотнул. — А потом на меня начали вешаться девушки. Такие же пьяные. Ищущие любви в клубе. Я был красивый, яркий, смазливый. Они клеились. А я… я цеплял. — Зачем? — Чтобы сделать ей больно, — Сону посмотрел на Намджуна, и в его глазах была такая пустота, что терапевт на секунду забыл, как дышать. — Она предала меня. Я хотел, чтобы она узнала. Чтобы ей было так же больно. Но она даже не знала. Ей было всё равно. А я… я не мог остановиться. — Вы занимались сексом с ними? — Да. — Сону выдохнул. — С девушками. Позже с парнями. Я дарил своё тело всем, кто хотел. Мне было всё равно. Я был сверху. Я был снизу. Я позволял делать с собой всё. Впервые позволил мужчине взять меня. Прогнулся под ним. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — В том пьяном состоянии я не думал ни о чём. Я просто исчезал. Моё тело было там, а я — нет. — И что вы чувствовали утром? — спросил Намджун. Сону провёл рукой по лицу. — Однажды я проснулся в чужой постели. Рядом спал парень, имени которого я не помнил. Я тихо оделся и вышел. Шёл по улице, и вдруг меня вырвало. Прямо в кусты. А потом я понял… — голос дрогнул. — Я понял, как это противно. Я как шлюха. Даю себя каждому встречному. Потому что не знаю, как ещё быть нужным. Как ещё доказать себе, что я живой. — Вы ненавидели себя. — Да, — прошептал Сону. — Я ненавидел себя. Я хотел себя уничтожить. И я почти это сделал. Потом. Он замолчал. Намджун ждал. — Сонхун меня спас, — сказал Сону. — Я лежал в ванной, вода была красной. Он выбил дверь. Вытащил. Сидел со мной всю ночь. А утром сказал: «Если ты умрёшь, я за тобой пойду. Не потому что мне жить нечем. А потому что я не смогу жить, зная, что не уберёг». — Сону вытер глаза рукавом. — Я не хотел, чтобы он умирал. И я… я попытался жить дальше. — Вы перестали ходить в клубы? — Я переехал в Лос-Анджелес, — продолжил Сону. — Нашёл работу в студии. Снял маленькую квартиру. Думал, что буду жить один, никого не впускать, никому не доверять. Но потом… потом приехал Чонвон. Он замолчал, и Намджун заметил, как его лицо смягчилось. Исчезла жёсткая складка между бровями, уголки губ чуть приподнялись. — Мой брат. Младший. — Сону покачал головой, будто до сих пор не верил, что это случилось. — Мама позвонила, сказала, что он хочет учиться в Штатах. Поступать в университет. Я не мог отказать. Не мог оставить его одного в чужой стране. Я ведь знал, каково это — быть одному в чужой стране. — И он переехал к вам? — Да. Сначала я боялся. Думал, что не справлюсь. Что он увидит, какой я… сломанный. Что я буду мешать ему жить. — Сону усмехнулся. — А оказалось наоборот. — Что вы имеете в виду? — Чонвон… он такой. — Сону подбирал слова, но не мог найти достаточно тёплых. — Он светится изнутри. Знаете, бывают люди, которые заходят в комнату — и становится теплее? Вот он такой. Он готовит — и сжигает сковороду. Он смеётся — и я невольно улыбаюсь. Он говорит что-то глупое, и я забываю, что внутри меня живёт боль. — Он стал для вас опорой? — Да. — Сону кивнул. — Не той, которая держит, когда падаешь. А той, которая не даёт упасть. Потому что я должен заботиться о нём. Он мой младший брат. Он приехал ко мне за тысячи километров. Я не имею права развалиться. Я должен быть сильным. Ради него. — Это отвлекает вас от боли? — Отвлекает, — согласился Сону. — Иногда я смотрю на него и думаю: «Вот зачем я живу». Не только ради Юны. И ради него тоже. У меня есть семья. Маленькая, но есть. Намджун кивнул, делая пометку в блокноте. — Вы сказали, что переехали в Лос-Анджелес, нашли работу в студии. А потом? — А потом… — Сону вдруг улыбнулся. — Потом появился Хисын. Намджун кивнул. Сделал пометку в блокноте. — Сону-щи, — сказал он. — То, что вы пережили, называется самодеструкцией. Вы пытались уничтожить себя через других. Это не делает вас плохим. Это делает вас человеком, которому было очень больно. — Я знаю, — тихо сказал Сону. — Но иногда я просыпаюсь и думаю: а заслуживаю ли я Хисына? После всего, что я сделал? После всех этих тел, которым я себя отдавал? — А что думает Хисын? — спросил Намджун. Сону замер. — Он ничего не знает. — А если узнает? — Не знаю, — прошептал Сону. — Боюсь, что отвернётся. — Вы готовы ему рассказать? Сону долго молчал. Потом покачал головой. — Не сейчас. Я ещё не готов. Намджун кивнул. — Тогда будем работать над этим. Когда будете готовы — скажете. А пока… — он отложил ручку. — Пока просто живите. Пейте кофе. Ешьте торты. Ходите на выставки. Позволяйте себе быть счастливым. Сону посмотрел на него. В глазах — слёзы и первый слабый лучик надежды. — Я подумаю, — сказал он.

🖤

Сону стал чаще сталкиваться с Хисыном. Это одноаременно пугает, но и волнует. В воскресенье днём Сону поехал в супермаркет, он толкает тележку по рядам, смотрит в список, который составил Чонвон: «Рис, яйца, кимчи, курица, ветчина, бекон, сок, что-то вкусное, чтобы я не умер с голоду». Он сворачивает к стеллажу с соусами и сталкивается с кем-то плечом. — Извините, — говорит он, поднимает голову. Хисын стоит напротив с корзиной в руке. В ней — хлеб, молоко, яблоки и пачка кофе. Он в простой серой футболке, шортах и кедах, волосы не уложены, одна прядь торчит в сторону. Сону смотрит на него и не может сдержать улыбку. — Ты что, преследуешь меня? — Нет, — Хисын улыбается в ответ. — Просто кофе закончился. — Везде кофе, — бормочет Сону. — А ты зачем здесь? — Чонвон, мой младший брат, требует еду. Хисын заглядывает в его тележку. — Рис, яйца, сок… скучно. — Он подходит к витрине с готовой едой, берёт контейнер. — Вот. Это вкусно. Я сам беру. Сону смотрит на контейнер с чьяпсе. — Я не… — Попробуй. Если не понравится — принесешь мне, я съем. Сону берёт контейнер, ставит в тележку. — Ладно. Они расходятся, и Сону до конца покупок улыбается сам не зная чему. Во вторник после работы. Сону снова едет на пляж один — Чонвон с утра умчался к Мине. Он паркуется, идёт к воде, садится на песок. Закат уже начинается, небо золотится. — Серьёзно? — раздаётся голос за спиной. Сону оборачивается. Хисын стоит в трёх метрах, с камерой на шее, в лёгкой ветровке. — Ты всё таки меня преследуешь, — говорит Сону. — Нет. — Хисын садится рядом. — Я здесь часто снимаю ты же знаешь. Решил после работы забежать, полюбоваться океаном и закатом. — Ты везде снимаешь. — Потому что везде красиво. Они смотрят на воду. Солнце медленно уходит за горизонт, оставляя розовые и фиолетовые полосы. — Я сегодня не пью кофе, — говорит Сону. — Я и не предлагал. — Просто… обычно я пью кофе, когда прихожу сюда. Хисын поворачивается к нему. Смотрит долго, спокойно. — Не надо сегодня, — говорит он. Сону кивает. Они молчат. Потом Сону достаёт сигарету, закуривает. Делает пару затяжек. Хисын тянется к его руке, забирает сигарету, подносит к губам. Затягивается. И сразу морщится. — Фу, ужасно, — говорит он и возвращает сигарету. Сону смотрит на фильтр. Только что он был в чужих губах. Он не думает — просто затягивается последний раз, прежде чем выбросить. — Ужасно, — соглашается он. И улыбается. По-настоящему. Хисын смотрит на него, и в его глазах отражается закат. — Ты красиво улыбаешься, — тихо говорит он. Сону отворачивается, прячет лицо. Но улыбку — не может.

🖤

Сону начинает замечать, что Чонвон всё чаще не ночует дома. То приходит под утро, то уходит вечером и пропадает до следующего дня. Ходит счастливый, рассеянный, постоянно смотрит в телефон и улыбается. Сону терпит неделю. Потом в пятницу специально возвращается пораньше, чтобы застать брата. Чонвон сидит на кухне, пьёт сок, переписывается с кем-то и улыбается во весь рот. — Ну, — говорит Сону, садясь напротив. — Рассказывай. — О чём? — О том, где ты пропадаешь. Чонвон смотрит на него. В глазах — сияние, ямочки на щеках. — Я влюбился, — выдыхает он. Сону замирает. — В Мину? — Да! — Чонвон начинает говорить быстро, захлёбываясь. — Она такая… нам так хорошо вместе… я просто с ума схожу. Понимаешь? Я раньше думал, что это всё ерунда, а теперь… я думаю о ней каждую секунду. Я хочу быть рядом всегда. Я… Сону смотрит на брата. На его горящие глаза, на счастливую улыбку, на то, как он жестикулирует, рассказывая о ней. Внутри что-то сжимается — и сразу отпускает. Я тоже был таким. Когда-то. — Я рад за тебя, — говорит он. Голос чуть хриплый. Чонвон смотрит на него, улыбается. — Спасибо, хён. Они сидят, болтают. Чонвон рассказывает, Сону слушает и улыбается. В какой-то момент хочет заплакать — от того, как красиво со стороны быть влюблённым. Как давно он не видел этого света. Вечером Чонвон собирается на свидание. Выходя из квартиры, он вдруг оборачивается, подходит к Сону, обнимает. — Я вернусь утром, — говорит он в плечо. Сону обнимает в ответ. — Предохраняйтесь только, — говорит он в спину брату. — Не повторяй моих ошибок. Чонвон цокает. — Ты о чём? О Юне? Сону качает головой. — Не о Юне. Она не ошибка. — Он смотрит на брата. — Ошибка — поспешить. От безумной любви. Нужно было пожить вдвоём, узнать друг друга лучше. Может, тогда бы я сразу понял, что мы не подходим. А так — страдает ребёнок. И отец без дочери. Чонвон молчит. Смотрит на него серьёзно. — Я понял, — говорит он. — Обещаю, не буду спешить. Он убегает. Дверь закрывается. Сону остаётся один. Идёт на кухню, наливает чай. Не виски. Чай. Смотрит в окно. Думает о Хисыне. О том, как тот смотрел на закат. Как забрал его сигарету. Как сказал: «Ты красиво улыбаешься». Может, однажды я смогу, — думает он. Может, однажды я поверю.

🖤

Сону считал дни до встречи с Юной. Не так, как раньше — с отчаянием и болью, а с тихим, почти спокойным ожиданием. В этот раз у него был план. И помощник. — Ты уверен, что хочешь ехать? — спросил он Чонвона, когда они садились в машину. — Ты серьёзно? — Чонвон закатил глаза. — Пропустить день рождения моей любимой племянницы? Я купил ей такую панду, она обалдеет! Сону улыбнулся. Чонвон умел заряжать своим энтузиазмом даже самые серые дни. Они забрали Юну у дома Харин. Девочка выбежала навстречу в розовом платье, с бантами в волосах, и повисла на отце. — Папа! Папа! А дядя тоже с нами? — спросила она, заметив Чонвона в машине. — А ты как думала? — Чонвон высунулся из окна, и Юна завизжала от восторга. — Дядя! Дядя! Ты покатаешься со мной на горках? — Я готов кататься хоть весь день! Детский развлекательный центр встретил их шумом, музыкой и разноцветными огнями. Юна тащила Чонвона за руку, не отпуская ни на секунду. Они ныряли в бассейн с мячами, съезжали с огромных горок, играли в лазертаг. Сону сначала стоял в стороне, снимал на телефон, улыбался. А потом Чонвон подбежал к нему, схватил за руку и потащил в самую гущу. — Ты чего? — Сону попытался вырваться. — Ты тоже должен веселиться! Это же день рождения твоей дочери! И Сону сдался. Прыгнул в бассейн с мячами, где его уже закидала Юна. Смеялся, когда Чонвон попытался сделать сальто и упал. Бегал, фотографировал, обнимал свою малышку. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что смеётся. По-настоящему. Не дежурной улыбкой, которую надевает для клиентов, а громко, открыто, до слёз. Чонвон заметил, переглянулся с ним, и они засмеялись ещё громче. Потом был торт. Аниматор в костюме зайца выкатил его под аплодисменты, Юна задула свечи, загадала желание. Сону подарил ей набор для рисования — она любила рисовать, и он знал это. Чонвон вручил ту самую панду — огромную, почти с саму Юну. Девочка обняла её и прошептала: «Это лучший день рождения в моей жизни». — А вчера? — спросил Чонвон. — Вчера тоже был праздник? — Вчера был скучно, — надула губы Юна. — Дядя Марк скучный. Он не умеет веселиться. Сону и Чонвон переглянулись. Сону ничего не сказал, но внутри что-то кольнуло. Не боль. Что-то другое. Почти гордость. День пролетел очень быстро и весело. Когда они подъехали к дому Харин, Юна уже спала на заднем сиденье — уставшая, счастливая, в розовом платье, перепачканная тортом. Сону взял её на руки, лёгкую, почти невесомую, и понёс к двери. Чонвон остался в машине ждать. Харин открыла почти сразу. Посмотрела на спящую Юну, на пакеты в руках Сону. — Зайди, положи её на диван, — сказала она. — Пожалуйста. Сону помялся. — Марка нет, он в командировке, — добавила Харин. Сону кивнул. Зашёл. Положил Юну на диван в гостиной, поправил подушку. Собрался уходить. — Сону, — Харин схватила его за руку. Его пробило волной. Ужаса. Отвращения. Когда-то она была одной из тех, чьи прикосновения он любил. К кому он сам тянулся. С кем мог быть без алкоголя, без страха. Сейчас — нет. Сейчас её рука на его запястье казалась чужой, почти враждебной. Он аккуратно, но твёрдо убрал её руку. — Что случилось? — спросил он. Харин посмотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не видел давно. Тоска? Жалость? Или просто сожаление. — Ты так хорошо выглядишь, — сказала она. — Как и пять лет назад. Сону поднял бровь. Усмехнулся. — Именно поэтому ты мне изменила? Потому что я хорошо выгляжу? Харин вздрогнула. — Нет. Я была молодой. Глупой. — Она опустила глаза. — Думала, что мне нужно что-то ещё. Что счастье — это не то, что у меня есть. — А теперь? — Сону не знал, зачем спрашивает. Но спросил. — Теперь… — Харин подняла на него глаза. — Теперь жалею. Если честно. — Понятно, — сказал Сону. Он развернулся к выходу. — Сону, — голос Харин дрогнул. — У тебя кто-то есть? Он замер. Спина напряглась. В голове пронеслось: «Да. Есть. Тот, кто приносит кофе. Тот, кто печёт торт. Тот, кто смотрит на меня так, будто я — единственный человек на земле. Тот, кто сказал: "Я умею ждать"». — Да, есть, — сказал он. И вышел, не оборачиваясь. На улице в машине его ждал Чонвон. Смотрел вопросительно. — Всё нормально? — спросил он, когда Сону сел за руль. — Нормально, — ответил Сону. Он завёл машину, выехал на дорогу. В зеркале заднего вида дом Харин становился всё меньше, пока не исчез совсем. Чонвон не задавал лишних вопросов. Просто включил музыку — старый трек Linkin Park, который Сону когда-то слушал на повторе. И они ехали в тишине, каждый думал о своём. Сону думал о том, что он только что сказал. «Да, есть». И понял, что не врал. Хотя никогда не произносил этого вслух. Даже себе. Он думал о Хисыне. О его глазах, о его терпении, о его голосе: «Я здесь». О том, как тот смотрел на его фотографию на выставке и говорил: «Я её никому не показывал. Только тебе». — Сону, — Чонвон прервал его мысли. — Ты улыбаешься. Сону поднял глаза на зеркало заднего вида. В отражении — его лицо. Действительно улыбается. — Знаю, — сказал он. И ничего не добавил.

🖤

По приезду домой Чонвон как всегда обнял его и упархнул к Мине. Сону остался один. Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Достал бутылку виски. Посмотрел на неё. Поставил обратно. Не сегодня. Вместо этого налил себе чай. Сел за стол, сжал кружку обеими руками. В голове — сегодняшний день. Юна, её смех, её слова: «Это лучший день в моей жизни». Харин, её рука на его запястье, её взгляд, её вопрос: «У тебя кто-то есть?». И его ответ: «Да». Он не врал. Хотя никогда не произносил этого вслух. Даже себе. Чай остывал. Сону смотрел в окно на ночной Лос-Анджелес. Внутри было странно — не пусто, не больно, не тоскливо. Что-то другое. Почти спокойствие. Он взял телефон. Нашёл переписку с Хисыном. Последнее сообщение про Сонхуна. Написал: «Можно я позвоню? Хочу с тобой помолчать». Отправил и сам удивился своим словам. Но не успел испугаться — через секунду входящий вызов. Сону улыбнулся. Нажал «ответить». — Привет, — голос Хисына низкий, спокойный, без тени удивления. — Привет, — ответил Сону. — Тебе плохо? — Нет. — Сону покачал головой, хотя Хисын не мог этого видеть. — Просто… мне нравится молчать с тобой. Тишина. Но не та, которая давит. Та, которая согревает. Сону слышал дыхание Хисына в трубке — ровное, спокойное. Смотрел в окно на звёзды над Лос-Анджелесом, на огни города, на свою руку, которая не дрожала. Они молчали долго. Минуту. Пять. Десять. Полчаса. Счёт потерялся. — Сону, — Хисын нарушил тишину первым. — М? — Ты сегодня счастлив? Сону задумался. Счастлив — слишком громкое слово. Но что-то близкое. — Почти, — сказал он. — Тогда я рад, — ответил Хисын. — Спи сегодня сладко. Завтра увидимся. — Спокойной ночи, — шепнул Сону. — Спокойной ночи, Сону. Звонок оборвался. Сону смотрел на телефон, на переписку, на этот простой, тёплый разговор. Поставил кружку в раковину, пошёл в комнату. Лёг. Смотрел в потолок. Кошмары не пришли. В темноте перед глазами — Юна, смеющаяся в бассейне с мячами. И чьи-то огромные глаза, которые смотрели на него так, будто он был единственным человеком на земле. И голос, который сказал: «Ты сегодня счастлив?» — Почти, — повторил он вслух. И закрыл глаза.