Прости и прощай

Настоящая любовь будет жить вечно. Так писали в книгах. Так говорили другие. Так и Мизи, пряча своё подлинное лицо под маской притворства, знала: настоящая любовь, что живёт внутри, не умрёт никогда. Всё что осталось, от той девочки, что беззаботно бегала по траве, чувствуя, словно весь мир принадлежит ей, это её любовь. Неправильная, но такая настоящая. Бесконечно бурлящая в ней, без возможности достичь нужного человека. Суа никогда не узнает, что чувствовала Мизи, теряя её. Весь ее мир был сломлен одним выстрелом, распадаясь на мелкие кусочки, вместе с угасанием жизни в теплых глазах напротив. Теперь это все в прошлом. Теперь она ведьма, которая пугает всех, в том числе и саму себя. Даже во снах, она уже не видит в себе человека. Тесак наперевес и безжизненный взгляд. Ее мечта – убить всех инопланетян. Всех монстров, что отобрали у неё любовь и надежду. Убить их всех возможно лишь тут. В её сне, который из ночи в ночь повторяется. Запрыгнуть на его склизкое тело и отсечь голову. Выжечь в себе сострадание и убить каждого, не зависимо от того, кто это был. – Ты не монстр. Не обманывай себя. Мизи останавливается, поворачивая голову на черную тень. Словно огонек, оно колеблется, зовя к себе. Непонимание и страх окутывают девушку, смешиваясь с чувством чего-то родного и знакомого. – Ты еще что такое? – уже готовая напасть, Мизи в несколько шагов достигает нечто, останавливаясь напротив, пока внутри что-то кричит «не убивай его». –Тебе не идет это оружие – прозвучал голос, и тяжесть в ладони растаяла в воздухе. Мизи замерла, а её разум с опозданием собрал воедино простой и ужасный факт: она безоружна. Пустота в руках отозвалась щемящей пустотой внутри – чувством беззащитности, которое она давно похоронила в себе. И из этой пустоты, нарастая с каждой секундой, хлынул леденящий страх. – Что ты такое, черт подери? – Ты знаешь ответ. Просто придай мне форму и назови, – голос существа звучал как шелест сухих листьев, но в нем таилась неумолимая уверенность. Придать форму кого? Мысль пронеслась вихрем, смешав гнев и растерянность. Почему оно так уверено, что она знает? Что это за тень, преследующая её изнутри? Но прежде, чем она успела возмутиться или отказаться, из самых потаенных, неохраняемых глубин её памяти всплыл образ. Четкий, как гравюра, болезненный, как открытая рана. И тьма послушно сгустилась, закрутилась, как черные чернила в воде. Из неё вытянулись силуэты – тонкая талия, изгиб плеч, овал лица. Темные волосы и нежные, почти хрупкие руки, которые Мизи помнила до последней веснушки на костяшках пальцев. Существо обрело форму, но лицо оставалось смутным, размытым пятном, будто недорисованным кошмаром. – Ох, лица ты мне не дашь? – прозвучал голос, и это был уже не шелест, а мелодичный, знакомый до боли тембр. Тот самый, что звучал в её снах. Мизи не моргала. Она застыла, чувствуя, как холодная волна оцепенения поднимается от пят к макушке. Этот образ, вытащенный из святилища её души… это нечто никогда не станет ею. Не смеет. И тогда на её ладонь, сжатую в бессильный кулак, легла чужая – и в то же время бесконечно своя – рука. Прикосновение было прохладным, но живым, точь-в-точь таким, каким она его помнила. Воздух застрял в легких. Мизи медленно, с трудом повернула голову, встретившись взглядом с девушкой рядом. Нет. Это не она. Это обман, марионетка из тьмы и её собственной тоски. Но эти ощущения… Сердце, предательски, сделало болезненный толчок. Словно годы боли и разлуки рухнули, и они снова вместе, плечом к плечу, в том мире, где ещё ничего не было потеряно. – Видишь? Так тебе куда лучше, – прошептало существо, и его голос стал сладким, как яд. Оно наклонилось ближе, и тяжесть знакомой головы легла на её плечо – тот самый вес, тот самый угол наклона. – Наши руки всегда были вместе. Внутри Мизи всё сжалось в тугой, болезненный узел. Тоска боролась с яростью, любовь – с отвращением к этому фарсу. – Я никогда не была с тобой, – выдавила она сквозь стиснутые зубы, стараясь сохранить те последние, окровавленные крупицы своего достоинства. Голос сорвался на низкий, хриплый шепот. – Отпусти. Суа мертва. А ты – лишь её бледная тень, вылепленная из грязи. Существо отстранилось, и в его безликом пятне, казалось, мелькнула насмешка. – Ну ладно, раз моя дорогая Мизи не верит, что это я… – оно сделало театральную паузу, и воздух вокруг стал густым от предвкушения. – Тогда мне стоит доказать это. Она моргнула — и мир взорвался светом. Яркие блики, словно осколки солнца, впились в глаза, заставив рефлекторно зажмуриться. А когда веки, налившиеся свинцовой тяжестью, наконец приподнялись, реальность медленно собиралась в мозаику: высокое, бесконечно глубокое небо, по которому плыли ленивые барашки облаков, и бархатистая, шелковистая прохлада травы под спиной. Каждая травинка, казалось, была живой, мягко покалывая кожу сквозь тонкую ткань платья. Мизи медленно приподнялась на локтях. Рядом, переливаясь на солнце тысячами бирюзовых и лазурных струй, неторопливо несла свои воды река. Её тихое, убаюкивающее журчание было единственным звуком, разрывающим звенящую тишину летнего дня. Душа, всё это время сжатая в тугой, болезненный комок где-то в груди, начала ныть. Сладко, тоскливо, до физической боли в сердце. Это их место. Уголок рая, который существовал только для них двоих. На берегу, на том самом гладком валуне, где они любили сидеть, греясь на закате, сейчас беззаботно болтала ногами девушка. Прозрачные капли, срываясь с её пальцев, падали обратно в реку, рождая на воде расходящиеся круги. Она выглядела так… спокойно. Словно весь мир с его болью и жестокостью перестал существовать, оставив лишь прохладу воды и ласковый, теплый воздух. Мизи сделала шаг. Потом другой. Трава глушила её шаги, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она остановилась прямо за спиной у девушки, боясь спугнуть мираж. Пока та не видит её лица, пока не обернётся, Мизи позволила себе обмануться. Это было так реально. Вот она — её Суа. Живая. Счастливая. — Мизи, — раздался голос, такой родной, что внутри всё перевернулось. Девушка на валуне даже не обернулась, она просто знала, что она здесь. — Садись рядом. Это так приятно. Тебе обязательно стоит попробовать. Мизи вздрогнула. Эти слова, эта интонация — всё было до жути знакомо. Она помнила тот день. Помнила, как сама тогда рассмеялась и плюхнулась рядом, обдав Суа фонтаном брызг. Горечь обожгла горло. Зачем ты это делаешь? — хотелось закричать ей, но вместо этого она, не задумываясь ни на секунду, села рядом. Скинув туфли, Мизи опустила ноги в воду. Резкий холодок обжёг разгорячённую кожу, но тут же сменился приятным, успокаивающим онемением. Она закрыла глаза, позволяя этому чувству разлиться по всему телу. Ритм реки, казалось, совпал с ритмом её пульса. Стало спокойнее. Настолько, что на мгновение она забыла, кто она и что она сделала. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросила Мизи, не открывая глаз. Голос её дрогнул, выдавая едва сдерживаемую бурю. — Потому что я не помню, чтобы моя Мизи была монстром, способным так легко убивать, — ответила «Суа». В её голосе не было упрёка, лишь констатация факта, отчего слова впивались в сердце острее ножа. Мизи резко повернула голову, впиваясь взглядом в профиль сидящей рядом девушки. Идеальные черты. Знакомый изгиб губ. — Она этого никогда бы не сказала, — выдохнула Мизи, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Для неё всё, что я делала, было правильным. Даже если бы я начала убивать всех подряд, она бы не задумываясь встала на мою сторону и помогла. Существо, скрывающееся под личиной Суа, хмыкнуло — коротко, иронично. Этот звук был таким чужим, диссонирующим с безмятежным образом. А в следующую секунду ладонь «Суа» взметнулась над водой, окатив Мизи веером сверкающих на солнце брызг. Холодная вода попала на лицо, затекла за воротник. Мизи замерла. Несмотря на жестокость слов, на всю неправильность происходящего, это существо продолжало играть её роль. Оно сидело здесь и… смеялось? И от этого было невыносимо противно, но… тепло. Так тепло, как не было уже очень давно. Внутри что-то щёлкнуло. Если это всего лишь сон — жестокий, насмешливый, но сон — то почему бы не позволить себе эту малость? Мизи, не сдерживая больше порыва, резко ударила ладонью по воде, отправляя ответную волну прямо в «Суа». Та взвизгнула от неожиданности, прикрываясь руками, но смех был точь-в-точь таким же, как у той, другой Суа — заливистым, чистым, способным растопить даже самый чёрный лёд в душе. — Мизи! — сквозь смех, задыхаясь, кричала «Суа», уворачиваясь от новых брызг. — Я уже вся мокрая насквозь! Эй, ну хватит! Её глаза блестели, мокрые прядки волос прилипли к щекам и лбу, и в этот момент иллюзия была совершенной. Абсолютной. Мизи замерла на мгновение, глядя на неё. Сердце бешено колотилось где-то в ушах. Я поддамся на её игру, — пронеслась в голове отчаянная, последняя мысль, прежде чем разум утонул в этом мгновении. Она снова взмахнула рукой, поднимая тучу сверкающих алмазных капель, и её собственный смех — хриплый, давно забытый, но такой настоящий — смешался со смехом существа, которое она так хотела бы видеть живым. Она и не заметила, как окружение поплыло. Трава под ногами потеряла чёткость, смешалась с рябью реки, с солнечным светом — и всё это закружилось в водовороте, чтобы через мгновение осесть пыльным, полумраком коридора. Мизи моргнула, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от этой резкой смены реальности. Она стояла напротив знакомой двери. Белой, обшарпанной, с металлической ручкой, холод которой она помнила до сих пор. Дверь была плотно захлопнута. А изнутри доносились всхлипы. Глухие, сдавленные, такие отчаянные, что у Мизи свело скулы. Она замерла, прижавшись лопатками к противоположной стене, чувствуя, как шероховатая поверхность царапает кожу сквозь тонкую ткань. Воздух в коридоре казался спёртым, тяжёлым, пропахшим хлоркой и чужим горем. Мизи помнила этот день. Помнила каждую его секунду, каждую свою мысль, каждое своё бездействие. Тогда они узнали, что жребий брошен — им предстояло выступить друг против друга. Смертельный номер. Один на один. Она помнила, как Суа сначала побледнела, потом побелела совсем, а потом, не сказав ни слова, просто ушла в свою комнату и закрылась. А Мизи… Мизи осталась стоять в коридоре. Она слышала эти всхлипы, но ноги словно приросли к полу. Она не знала, что должна была сказать. Да и какие слова можно подобрать, когда мир рушится, а единственный близкий человек за стеной задыхается от слёз? Тогда смерть Суа не казалась ей чем-то реальным. Чем-то ужасным. Это было абстрактно, далеко, как страшная сказка, которая не может случиться с ними. Но теперь… Теперь Мизи знала цену каждому упущенному мгновению. Знала, как холодно лежать одной в темноте, зная, что уже ничего не исправить. Сердце забилось где-то в горле, тяжёлыми, болезненными толчками. Мизи оттолкнулась от стены, схватилась за ручку и со всей силы толкнула дверь. Раз. Другой. Ручка больно впилась в ладонь, но дверь даже не дрогнула — словно за ней была не просто комната, а целая вечность, куда ей больше нет хода. Всхлипы за дверью продолжались, раздирая душу на части. Они звучали громче, пронзительнее, и каждый из них был острым лезвием, вспарывающим старые, затянувшиеся раны. Мизи заметалась взглядом по коридору. В углу, прислонённый к стене, стоял металлический стул — дешёвый, с холодными трубчатыми ножками. Она схватила его, не чувствуя веса, не чувствуя ничего, кроме слепой, всепоглощающей ярости на себя — тогдашнюю, трусливую, бездействующую. Первый удар пришёлся в районе замка. Грохот металла о металл взорвал тишину коридора, но Мизи не остановилась. Она била снова и снова, не слыша собственного срывающегося дыхания, не чувствуя, как вибрация от ударов отдаёт в плечо, как краска с двери осыпается на пол мелкими белыми хлопьями. Всхлипы за дверью стихали с каждым ударом, и это придавало сил. Нужно успеть. Нужно войти. Нужно сказать. Она била бесконечно долго. Руки онемели, на костяшках выступила кровь, смешиваясь с белой краской, стул погнулся и теперь казался в её руках жалкой, бесполезной железкой. И когда голос за дверью окончательно затих, замок жалобно щёлкнул, и дверь приоткрылась — медленно, со скрипом, словно нехотя впуская её в прошлое. Мизи отбросила стул, и тот с грохотом покатился по полу, разрывая тишину. Она толкнула дверь плечом и замерла на пороге, тяжело дыша, чувствуя металлический привкус крови во рту. На пороге стояла не Суа. Фигура была той же — рост, очертания плеч, знакомая линия силуэта. Но вместо лица — та же пугающая, безликая гладь. Существо. Очередная маска, которую сон надевал, чтобы мучить её. — Что сделала бы Суа в такой ситуации? — спросило существо голосом, лишённым эмоций. Оно стояло неподвижно, словно ожидая инструкций. Мизи смотрела на него, и в груди всё жгло от невысказанной боли. Столько лет. Столько лет она корила себя за то, что тогда не постучала. Не вошла. Не обняла. Не сказала, что всё будет хорошо, даже если это была ложь. — Она бы… — голос Мизи сорвался, пришлось прокашляться, чтобы продолжить. — Она бы крепко обняла меня. Существо сделало шаг вперёд и раскрыло объятия. Мизи рванула к нему, врезаясь в это бестелесное тело с такой силой, что они оба качнулись. Она вцепилась пальцами в ткань на её спине, вжимаясь лицом в плечо. Вцепилась мёртвой хваткой, боясь, что сейчас иллюзия снова рассеется, оставив её одну посреди пустоты. Она обнимала не существо. Она обнимала свою совесть, которую пыталась заглушить годами крови и безразличия. Она обнимала ту Суа, которая должна была быть успокоена ей тогда, много лет назад. Теплые руки легли ей на спину. Мягко, осторожно, поглаживая по лопаткам, прижимая к себе так крепко и так правильно, как умела только Суа. По телу разлилось тепло. Густое, живительное, настоящее. То, чего у неё не было долгие, бесконечные годы одиночества. Мизи судорожно вздохнула, чувствуя, как защитная корка, которой она обросла, трескается и осыпается. А потом прорвало. Всхлип вырвался сам собой, за ним другой. Она не плакала — она рыдала, уткнувшись в плечо существа, размазывая по его безликой одежде слёзы, сопли, кровь с разбитых костяшек. Вся боль, вся вина, вся тоска, что копилась в ней годами, вдруг начала выливаться наружу бурной, освобождающей рекой. Плечи тряслись, тело сотрясали судороги, но руки, обнимающие её, не отпускали. И это было важнее всего. Суа, — мысль билась в голове сквозь пелену слёз. Если ты можешь слышать меня там, где ты сейчас… Если ты вообще где-то есть… – Мизи сильнее сжала объятия, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, вымывая тупую, застарелую боль. – Я была ужасной эгоисткой. Я думала только о себе, о своей боли, о своём страхе. Я не пришла к тебе тогда. Я не поддержала. Я позволила тебе плакать одной. Прости меня. Просто… прости. И позволь мне любить тебя и дальше. Позволь помнить тебя без этой грызущей ненависти к себе за каждый прожитый с тобой день. За каждую улыбку, которую я считала должным. За каждое мгновение, которое я не ценила. Тепло в руках длилось ещё мгновение. Самое долгое, самое сладкое мгновение в её жизни после смерти Суа. А потом оно исчезло. Просто растаяло, как утренний туман. Мизи покачнулась и с глухим стуком упала на колени. Руки, только что сжимавшие кого-то живого, теперь судорожно обнимали её собственное тело. Пустота. Холод. Тишина. Она сидела на холодном кафельном полу посреди пустого коридора, прижимая ладони к плечам, раскачиваясь вперёд-назад, и смотрела в одну точку перед собой. Дверь была распахнута, за ней — темнота пустой комнаты, где никого не было. Никогда и не было. Да. Суа больше нет. Осталась лишь её копирка. Жестокая, безликая, созданная её собственным измученным сознанием, чтобы хоть так, хоть во сне, получить прощение, которого она никогда не дождётся наяву. Слезы всё ещё катились по щекам, падая на пыльный пол, но Мизи их уже не замечала. Но вот они снова на сцене. Мизи моргнула, и коридор с выстуженным кафелем исчез, растворился в ослепительных лучах софитов. В нос ударил запах озона, разгорячённого металла и сладковато-приторный аромат чужих духов — тех самых, что всегда витал рядом. Под ногами — гладкая, холодная поверхность сцены, а напротив, в каком-то десятке сантиметров, стояла она. Белое платье делало её фигуру почти бесплотной, воздушной. Волосы метались по сторонам, переливаясь в свете прожекторов. Существо, занявшее место Суа, было до жути похоже на неё — тот же наклон головы, тот же вид, полный той самой безграничной, всепрощающей любви. Мизи открыла рот, чтобы закричать: «Нет! Прекратите! Я не буду!», — но из горла вырвалась не она, а первая нота их дуэта. Чистая, высокая, идеально выверенная. Тело не слушалось. Оно жило своей жизнью, подчиняясь давно заученным рефлексам, многолетним тренировкам. Диафрагма сокращалась, лёгкие набирали воздух, голосовые связки вибрировали, выводя мелодию, которая когда-то была для них гимном счастья. Вокруг, там, за пределами светового круга, бесновалась толпа инопланетных существ. Мизи не видела их лиц, но слышала этот мерзкий, сканирующий гул — одобрительный, жадный, требующий зрелища. Их крики смешивались с музыкой, создавая какофонию, от которой закладывало уши и хотелось выть. Голос Мизи сливался с голосом существа. Они переплетались, обвивали друг друга, как делали это всегда. Это было пыткой — слышать этот родной тембр, эти знакомые интонации, зная, что за ними — пустота. — Мой бог… — выдохнуло существо голосом Суа, и эти слова эхом разнеслись над притихшим залом. В нём не было насмешки, не было игры. Только любовь. Чистая, безусловная, от которой сердце разрывалось на части. — Моя вселенная! — выкрикнула Мизи, срываясь почти на крик, заглушая музыку. Это не было частью номера. Это был крик души, мольба, предупреждение. Она вытянула руки вперёд, рванулась с места, чтобы заслонить, защитить, остановить неизбежное. Но, как и всегда, она опоздала. Брызги алого — яркого, неестественно яркого под светом софитов — ударили в воздух фонтаном. Тёплая, липкая влага оросила лицо Мизи, попала на губы. Металлический, солоноватый вкус крови заполнил рот. Кровь Суа. Существо — сейчас уже не существо, а идеальное воплощение её погибшей любви — смотрело на Мизи. Из её шеи, рассечённой невидимым лезвием, бил фонтан, заливая белое платье алыми, быстро расползающимися пятнами. Осталась ли всё та же бесконечная, бездонная любовь, направленная на неё. На Мизи. Которая снова не успела. Которая снова стоит и смотрит, как умирает самое дорогое. Зрачки Мизи расширились, поглощая радужку, превращая глаза в два чёрных, бездонных колодца. Внутри, где только что выла от отчаяния душа, всколыхнулось нечто другое. Тягучее, обжигающе-горячее, как расплавленная лава. Злость. Нет, не злость — ярость. Бешенство. Древний, животный гнев, который не контролируется разумом, потому что разум в этот момент просто перестаёт существовать. Она перестала слышать музыку, перестала слышать визг толпы, перестала слышать всё, кроме оглушительного стука собственного сердца, готового проломить рёбра. Мизи шагнула к падающему телу, подхватила его, не давая коснуться окровавленного пола. Осторожно, почти невесомо, словно Суа была сделана из тончайшего стекла, она опустила её на холодные плиты. Пальцы коснулись щеки — ещё тёплой, ещё родной. В правой руке, сжимаясь до хруста в пальцах, материализовалась тяжесть. Мизи не удивилась. Тесак. Старый, добрый, надёжный друг. Тяжёлая сталь, холодная, пахнущая маслом и кровью. Он всегда приходил, когда был нужен. Он был продолжением её руки, её воли, её гнева. Мизи выпрямилась. Конвоир — один из тех, кто должен был вывести её со сцены после «представления» — уже приближался, протягивая грубые конечности, чтобы схватить за локоть. На его морде читалось привычное, равнодушное выражение существа, выполняющего рутинную работу. Он не успел даже моргнуть. Тесак описал в воздухе короткую, свистящую дугу. Удар пришёлся ровно в основание шеи, чуть выше массивных плеч. Голова конвоира, с вытаращенными от неожиданности глазами, глухо стукнулась о сцену и покатилась под ноги визжащей толпе. Из обрубка шеи ударил тёмный, густой фонтан, заливая белоснежный пол. Тело ещё секунду стояло, дёргаясь в агонии, а затем рухнуло, как подкошенное. На сцене началась паника. Крики ужаса, которые раньше издавала толпа, требуя зрелищ, теперь сменились визгами настоящего страха. Инопланетные существа ломились к выходам, давя друг друга, забыв о своём величии и превосходстве. Охрана — десятки конвоиров и надзирателей — бросилась к ней, сверкая оружием и щупальцами. Мизи не отпускала никого. Она двигалась среди них, как сама смерть. Тесак жил своей жизнью в её руках — взлетал и опускался, описывая кровавые дуги. Она не чувствовала усталости, не чувствовала боли, когда чьи-то когти всё же полоснули по плечу. Адреналин кипел в крови, превращая её в машину для уничтожения. Она догоняла их. Тех, кто пытался уползти, отползти, спрятаться за спины других. Тесак входил в плоть с мерзким, чавкающим звуком, и Мизи чувствовала, как вибрация от удара отдаёт в плечо — и это было единственное, что сейчас имело смысл. Кровь, что лилась из них, никогда не будет праведной. Она не смывала вину, она просто была — тёплая, липкая, дурно пахнущая. Они все не заслуживали жизни. Ни один из тех, кто пришёл сегодня сюда, чтобы пожирать глазами чужую боль, чужую любовь, чужую смерть. — Бей их, мой бог, — прошептал голос в голове. Голос Суа. И Мизи била. Она убивала каждого. Больших и маленьких, тех, кто носил дорогие одежды, и тех, кто был одет в форму прислуги. Влиятельных, раздутых от собственной важности, и тех, кто просто оказался не в то время не в том месте. Уродливых, с мордами, вызывающими отвращение, и тех, кто внешне был почти красив — их внутренняя гниль всё равно проступала наружу в предсмертных гримасах. Инопланетяне забрали у неё Суа. Этот проклятый мир, эта чудовищная система, где чувства выставляют напоказ, как товар, а потом хладнокровно уничтожают ради развлечения, — из-за них она не смогла жить счастливо. Из-за них её Суа мертва. А она, Мизи, осталась жить, ненавидимая всеми, проклятая, одинокая, с вечной, незаживающей раной в груди. Никакой жалости. Ни капли. Головы летели, отсечённые конечности подпрыгивали на окровавленных плитах, щупальца и гнилые, пропахшие чужими мирами тела падали наземь, образуя гору трупов. Это уже не было местью. Это было бешенство. Чистое, беспримесное бешенство загнанного в угол зверя, который вдруг осознал свою силу. Мизи не знала, сколько времени это продолжалось. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Был только взмах, удар, хруст костей, всплеск крови. И так снова, и снова, пока рука не начала неметь, а тесак не стал скользить в окровавленной ладони. Когда всё стихло, она стояла посреди поля смерти, тяжело дыша, чувствуя, как пот смешивается с чужой кровью, заливая глаза. Сцена была устлана телами. Горами тел. Ни одно существо не двигалось. Тишина, наступившая после кошмара, давила на уши. Мизи осталась последней живой на этой сцене. Тесак выпал из ослабевших пальцев и с лязгом покатился по плитам, оставляя за собой кровавый след. Мизи, пошатываясь, словно пьяная, опустилась на колени рядом с телом в белом платье. Оно было таким же — чистым, если не считать того пятна, что расползлось на груди. Мизи подхватила её, прижимая к себе, укачивая, как ребёнка. Горячие слёзы, пробившись сквозь корку запёкшейся крови на щеках, закапали на бледный лоб. — Ты тоже весь мой мир, — прошептала она, прижимаясь губами к холодному виску. Голос срывался, хрипел, но слова были отчётливыми, словно клятва. — Вся моя любовь принадлежит только тебе. Никто и никогда не получит ни капли её. Никто. Слышишь? Она сильнее сжала объятия, чувствуя, как холод от тела Суа пробирает до костей, но не желая отпускать. — Как бы я ни менялась, — продолжила Мизи, утыкаясь носом в спутанные, окровавленные волосы, вдыхая знакомый, почти стёршийся запах, — каким бы монстром ни выглядела со стороны… Единственное, что останется неизменным, — это любовь. Только ты. Только ты и я. Навсегда. Она замерла, обнимая мёртвое тело, единственное, что у неё осталось в этом мире, посреди гор трупов тех, кто посмел встать между ними. И в этой чудовищной, кровавой тишине было только одно чувство, заполняющее всё вокруг, — бесконечная, чёрная, всепоглощающая нежность, замешанная на боли, которая никогда не пройдёт. Окружение поменялось — резко, без предупреждения, как всегда, бывает во сне. Тёплое, мёртвое тело в руках просто исчезло, растаяло, оставив после себя только липкое чувство пустоты в сжимающихся пальцах. Мизи замерла на мгновение, не в силах разжать руки, словно всё ещё удерживая призрак. А потом подняла взгляд. Перед ней простирался бесконечный зал. Огромные, уходящие в самую высь колонны из белоснежного мрамора тянулись ровными рядами, теряясь в далёкой, светящейся дымке. С капителей колонн, словно живые статуи, свисали маленькие дети — не люди, но похожие на них, с золотыми трубами в руках. Они трубили победную симфонию. Высокие, чистые ноты разносились под сводами, создавая торжественную, почти божественную атмосферу. Красная ковровая дорожка, широкая и мягкая, стелилась прямо перед Мизи, уходя вглубь этого величественного зала. — Победа. — раздался знакомый голос. Он лился отовсюду, отражаясь от колонн, вплетаясь в симфонию. — Вот ты и победила всех инопланетян, как и хотела. А теперь приди и раздели эту победу со мной. Голос Суа. Мизи моргнула, прогоняя пелену, застилающую глаза. Тело ломило, каждая мышца ныла от перенапряжения, руки всё ещё помнили тяжесть тесака, а в ноздрях стоял запах крови — чужой, своей, смешанный в один тошнотворный коктейль. Но она поднялась. Медленно, с трудом, чувствуя, как колени подкашиваются, а перед глазами плывут чёрные мушки. Ступенька за ступенькой. Красный ковёр пружинил под ногами, заглушая шаги. Мизи шла на голос, как мотылёк летит на пламя, зная, что сгорит, но не в силах сопротивляться. С каждым шагом симфония становилась громче, а сердце билось чаще, выбиваясь из ритма, сбиваясь с дыхания. Впереди, там, где ковровая дорожка упиралась в подножие трона, стояла она. Длинные, розовые волосы развевались на невесть откуда взявшемся ветру, хотя в зале не было ни сквозняка. Чёрное платье — глубокое, бархатистое, скрывающее всё, что должно быть скрыто, но подчёркивающее каждую линию, — ниспадало до колен. Оно скрывало её раны. Суа улыбалась. Той самой улыбкой, от которой у Мизи всегда перехватывало дыхание. Тёплой, открытой, предназначенной только ей одной. Теперь Мизи видела её лицо. Настоящее, живое, без той пугающей пустоты, что была раньше. — Мизи, — голос Суа дрогнул от счастья. — Я так долго ждала тебя. Мизи остановилась в шаге от неё, рассматривая каждую чёрточку, каждую родинку, каждый изгиб губ. В груди всё горело, разрываясь между безумной, животной радостью от этой встречи и холодным, циничным знанием, что это обман. — Ты не она, — выдохнула Мизи, и голос её сел, превратившись в хриплый шёпот. — Но мне уже плевать. Она шагнула вперёд, схватила Суа за руку — тонкое запястье, тёплая кожа, бьющаяся жилка — и рванула на себя. Второй рукой она вцепилась в затылок, запутавшись пальцами в шёлке волос, и впилась в её губы поцелуем. Грубо. Жадно. Без той трепетной нежности, которую Мизи подарила бы настоящей Суа при встрече после вечности разлуки. Это был поцелуй отчаяния, поцелуй голода, поцелуй злости на самого себя за то, что не можешь отличить правду ото лжи, но так отчаянно хочешь утонуть в этой лжи. Губы Суа были мягкими, податливыми, тёплыми. Они отвечали, но в этом ответе чувствовалась лёгкая растерянность, непривычность к такой напористости. Впрочем, Мизи было всё равно. Это всего лишь сон. Скоро она проснётся. Но пока она здесь… — Мизи… — выдохнула Суа в перерыве между поцелуями, когда Мизи на мгновение оторвалась, чтобы перевести дыхание. Глаза её были затуманены, щёки горели румянцем. — Помедленнее… Голос, интонация, этот лёгкий, смущённый румянец — всё было идеально. И Мизи позволила себе поверить. Хотя бы на эти мгновения. Она позволила себе вновь почувствовать себя счастливой. Такой, какой была когда-то с её Суа. С той, которая всегда была на её стороне, что бы ни случилось. Которая смотрела на неё с такой любовью, словно Мизи была центром вселенной, её единственным солнцем, ради которого стоит просыпаться по утрам. Нежность, которую Мизи испытывала к ней, была предназначена только для неё одной. Никто и никогда не займёт это место. Никакая копия, никакое существо, никакой сон. В какой-то момент, когда Суа, тяжело дыша, откинулась на подушки невесть откуда взявшейся кровати, а Мизи нависала над ней, чувствуя, как внутри всё кипит от противоречий, она не выдержала. — Суа была для меня всем! — выкрикнула Мизи, в голосе её звенели слёзы и ярость. Она схватила Суа за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Не смей прикрываться её лицом, тварь! Не смей использовать её голос! Если решила играть её роль — играй до конца, но знай: ты всего лишь жалкая копия, пустое место, которое никогда не заполнит эту дыру! Суа смотрела на неё снизу вверх, и в её глазах не было обиды. Только понимание. Такое глубокое, всепрощающее понимание, от которого у Мизи защемило сердце. А потом они снова целовались, снова терялись друг в друге, и Мизи на мгновение забывала, кто она и где. Мысли путались, уступая место чистым, животным ощущениям: тепло кожи, запах волос, сбившееся дыхание, прерывистые вздохи. Может после смерти я снова её встречу? — пронеслось в голове, когда всё закончилось, и Мизи, обессиленная, откинулась на подушки рядом с существом. — Что стоит сказать ей? Спасибо за жизнь? За все те моменты, что мы были вместе? За то, что она сделала меня тем, кто я есть? Или лучше просто обнять? Обнять и никогда не отпускать? Тишина. Симфония за колоннами стихла, дети с золотыми трубами замерли, превратившись в безмолвные статуи. В этой звенящей тишине Мизи вдруг осознала, что секс, который у них только что был, был просто сексом. Механическим воспоминанием, повторением заученных движений. В нём не было той любви, что связывала их с Суа. Не было того трепета, той дрожи, того чувства, что мир существует только для вас двоих. Это было лишь одно из воспоминаний, бездушно воспроизведённое существом, которое умело копировать форму, но не содержание. Мизи резко повернула голову, поймав существо в уязвимом положении — расслабленное, с закрытыми глазами, всё ещё в облике Суа, но с выражением полного покоя на лице. Того покоя, которого у настоящей Суа никогда не было — та всегда была живой, беспокойной, яркой. — Зачем тебе всё это нужно было? — спросила Мизи. Голос звучал глухо, безжизненно. Существо открыло глаза. Они были тёплыми— точь-в-точь как у неё. Оно повернуло голову и посмотрело на Мизи долгим, изучающим взглядом. — Я плод вашей любви, — сказало оно просто. Голос тоже был Суа, но в нём появилась новая интонация — мудрая, печальная, почти материнская. — То, что осталось от неё в тебе. Частичка её души, которую ты хранила все эти годы. Часть тебя самой, которая помнит, как любить. Я здесь не чтобы обманывать тебя. Я здесь, чтобы помочь тебе восстановить рассудок. Чтобы ты не сошла с ума от боли и вины. Мизи замерла, вслушиваясь в эти слова. Где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло, встало на место. — Стоило догадаться… — прошептала она и, не дав себе времени на раздумья, снова потянулась к губам существа. Этот поцелуй был другим. Не грубым, не требовательным, не отчаянным. Медленным, глубоким, наполненным благодарностью. Мизи целовала ту часть себя, которая всё ещё умела любить. Ту частичку Суа, что жила в её собственном сердце, не давая окончательно превратиться в бездушную машину для убийств. Она утонула в этом поцелуе. В этой любви. Да, их любовь всегда была чёрной, густой, как смоль, но в ней всегда были белые полосы — светлые, чистые моменты счастья, которые опутывали их вокруг, связывая крепче любых цепей. И сейчас Мизи чувствовала каждую из этих полос, каждое светлое воспоминание, пульсирующее в её венах. Когда всё кончилось, Мизи осталась лежать на широкой кровати, глядя в потолок. Но потолка не было. Было чёрное нечто — бесконечная, пугающая пустота, в которой не горело ни одной звезды. Она повернула голову. Рядом никого не было. Существо больше не походило на Суа. Оно растаяло, оставив после себя лишь лёгкое, тёплое пятно на простыне. Мизи медленно села, чувствуя, как каждый позвонок отдаётся болью в уставшем теле. Взгляд упал на пол. Там, тускло поблёскивая в темноте, лежал нож. Тот самый. Тяжёлый, холодный, надёжный. Она нагнулась и подняла его. Пальцы сомкнулись на рукояти привычным движением, нащупывая выемки, оставленные её собственной хваткой за годы использования. Металл холодил ладонь, но этот холод был честным. Настоящим. Мизи поднесла нож к груди, глядя на остриё. Оно поблёскивало, отражая её собственные глаза — пустые, усталые, но в глубине которых теплился крошечный огонёк. Тот самый, что существо назвало плодом их любви. Пора выходить из этого сна. Мысль пришла ясная, спокойная, без истерики. Как решение, которое давно назрело и теперь просто было озвучено. Мизи глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие. Она представила лицо Суа. Настоящее. Живое. Смеющееся. То, ради которого стоило прожить эту жизнь и умереть в этой смерти... Нож молниеносно вошёл в грудь. Остриё пронзило кожу, мышцы, скользнуло между рёбрами с хрустом, который показался оглушительным в мёртвой тишине. А потом вошло в самое сердце. Боль была ослепительной, яркой, но длилась всего мгновение. Горячая волна разлилась по груди, заливая всё вокруг, и вместе с ней пришло странное, незнакомое облегчение. Глаза Мизи закрылись. Руки, сжимавшие рукоять ножа, ослабели и безвольно упали вдоль тела. Она медленно завалилась на бок, чувствуя, как проваливается куда-то в мягкую, тёплую темноту. Но открыв глаза, она увидела перед собой не трещину на потолке своей спальни, а призрачную, светящуюся изнутри фигуру Суа. Та была в нежном белом платье в пол, и длинные черные волосы, словно шелковый траурный занавес, мягко прикрывали страшную рану на ее шее. Она стояла напротив, не касаясь земли, и ее взгляд, глубокий и бездонный, был полон такой тихой, всепрощающей грусти, что у Мизи перехватило дыхание. Мизи не могла издать ни звука. Комок подступил к горлу, сдавив его стальными обручами. Она лишь безмолвно, жадно вглядывалась в черты любимого лица, в каждую знакомую черточку, которую боялась забыть. А по ее щекам, горячим и предательским, одна за другой катились слезы, оставляя на земле темные следы. Каждая капля была криком, который не мог вырваться наружу. Суа наклонила голову, и на ее губах расцвела слабая, словно первый луч после долгой ночи, улыбка. – Не плачь. Все уже позади. Ты свободна. Голос ее звучал не как эхо из прошлого, а как тихая музыка, обволакивающая душу. – Прости меня, – наконец выдохнула Мизи, и слова вырвались сдавленным, разбитым шепотом. – За всё… За каждую причиненную тебе боль, за каждую слезу. Ты… ты умерла даже за меня. Из-за меня. Ее собственная вина, тяжелая и холодная, как глыба льда, снова пронзила грудь. – Мизи… – ее имя, произнесенное Суа, прозвучало как полное разрушение. – Я никогда не злилась на тебя. Ни на миг. Все, что я делала, было продиктовано любовью к тебе. И эта любовь… она не знает границ времени. Я всегда буду любить тебя. Ноги подкосились, не выдержав тяжести этих слов и всепрощения, которого она не смела ждать. Мизи рухнула на колени, вцепившись пальцами в влажную землю. Она глубоко, судорожно вдохнула, пытаясь вобрать в себя и этот голос, и этот образ, и этот миг. И тогда из самой глубины ее существа, из той раны, что никогда не затягивалась, вырвался крик. Не просто крик, а стон, полный невыносимой боли, тоски и облегчения одновременно, долгий и раздирающий тишину этого странного места. – Суа! Я тоже буду любить тебя! Вечно! Клянусь! Черноволосая девушка, ее призрак или сон, бесшумно опустилась перед ней на корточки. Ее рука, прохладная и почти невесомая, как дуновение ветра, коснулась головы Мизи, нежно поглаживая спутанные волосы. В этом прикосновении была вся нежность мира. – О большем я и мечтать не могла, – прошептала Суа, и в ее глазах вспыхнули крошечные звездочки, словно отражение далеких небес. – Спасибо, что не забываешь меня. Пока жива память и эта любовь в наших сердцах… мы всегда будем вместе. Надеюсь, она будет жить вечно. Образ Суа начал мерцать, становясь прозрачным, как утренний туман, сквозь который уже проступают очертания мира. Ужас, ледяной и стремительный, пронзил Мизи. Инстинкт оказался сильнее разума. В панике она рванулась вперед, и ее пальцы судорожно впились в запястье Суа — но ощутили не плоть, а лишь упругую, ускользающую прохладу, словно пыталась удержать саму лунную дорожку на воде. — Нет, подожди! Еще мгновение! — вырвалось у нее, но слова потерялись в тишине. Не в силах остановить исчезновение, Мизи в отчаянии прижала к своим губам тыльную сторону той почти невесомой руки. Поцелуй был горячим, влажным от слез, полным клятвы и отчаянной мольбы. Она впитывала в себя этот последний, ускользающий контакт, пытаясь запечатлеть в памяти самую его суть. — Обещаю, — прошептала она в это исчезающее прикосновение, и каждое слово было выковано из стали ее воли. — Я найду тебя. В следующей жизни, в любом обличье. Я буду искать, пока не отыщу. Суа уже почти растворилась, ее черты стерлись, словно рисунок на песке, смытый волной. Но в последний миг, сквозь пелену собственных слез, застилавших взгляд Мизи, на том месте, где было ее лицо, вспыхнула улыбка. Нежная, печальная и бесконечно светлая. Ее голос прозвучал уже не вокруг, а где-то глубоко внутри, в самой душе Мизи, тихим эхом: — Буду ждать... И тогда она окончательно рассыпалась мириадами серебристых искр, похожих на пыльцу светлячков. Они зависли в воздухе на мгновение — и погасли. В ладони у Мизи не осталось ничего, кроме леденящего воспоминания о прикосновении и давящей тишины, которая обрушилась на нее всей своей тяжестью. Перед глазами Мизи оказался серый потолок. Нет.. она не хотела просыпаться. Слезы полились с новой силой, голос сорвался от крика. На стене блеснула фотография. Их детский снимок, где они вместе поймали бабочку. Их счастливые лица так и остались в прошлом. Но любовь навсегда будет жива.