Голубой лед и карий огонь

«Она начала заниматься каратэ в пять лет, потому что хотела защищать тех, кого любит.

В восемнадцать она поняла: самое сложное — защищать их от самой себя».

***

Двор архитектурного колледжа имени Щусева первого сентября напоминал растревоженный улей. Первокурсники суетливо тыкались в двери, путая главный вход с черным, старшекурсники курили с видом бывалых каторжников, отбывающих пятый срок, а родители носились с телефонами, делая сотни фотографий «на память о первом дне взрослой жизни». Где-то плакал ребенок — младший брат кого-то из поступающих, где-то громко спорили о том, кто лучше сдал ЕГЭ, где-то девчонки визжали, встретив одноклассниц. Обычный день. Обычный двор. Обычное первое сентября. В дальнем углу двора, под старой липой, где даже самые бдительные вахтерши не могли учуять запах табака, стояли две девушки, которые на первокурсниц тянули примерно так же, как волчата тянут на домашних йоркширских терьеров. — Тань, дай затянуться. У меня жижа кончилась. — А я тебе говорила — бери запасную, — высокая блондинка с ярко-зелеными глазами театрально закатила глаза, но электронку протянула. — Я же знаю, что ты за ночь по полкартриджа высаживаешь, когда нервничаешь. — Я не нервничаю. — Ты всегда так говоришь перед боем. — Это не бой. — Для тебя всё — бой, — фыркнула Татьяна Полякова, поправляя идеально уложенные локоны. — Ты даже в булочную за хлебом заходишь как на татами. Помнишь, как ты в прошлом году тому мужику, который в очереди нахамил бабушке, объяснила, что такое скрутка корпуса? — Он сам напросился. — Он напросился на грубость, а получил лекцию по анатомии и биомеханике удара, — Таня усмехнулась. — Мужик потом еще полгода в нашем районе бабушек через три пропускал. Мария Владимировна Третьякова затянулась и выпустила облачко клубничного пара в начинающее желтеть небо. Длинные белокурые волосы струились по плечам светлым водопадом, и вид у Марии был — ну совершенно ангельский. Невысокая, хрупкая на первый взгляд, с огромными карими глазами, в которых, если присмотреться, можно было увидеть что-то глубинное, древнее, почти пугающее. Если не знать, что ангел этот с пяти лет выходит на татами. С пяти лет. Тринадцать лет бесконечных тренировок, сборов, соревнований, перелетов, побед и поражений. Тринадцать лет пота, крови, слез, мозолей, сломанных ребер и вывихнутых суставов. Тринадцать лет подъема в пять утра, первой тренировки до школы, второй — после, и третьей — вечером, когда все нормальные дети уже делают уроки или смотрят мультики. К восемнадцати годам за её плечами было: — Три звания абсолютного чемпиона мира. — Четыре золота Европы. — Семь побед на чемпионатах России. — Черный пояс. — Четвертый дан. — Около трехсот кубков и медалей, которые уже не помещались в квартире и стояли в коридоре, пугая почтальонов, сантехников и случайных гостей. И при этом — она поступила на бюджет в лучший архитектурный колледж города, сдав экзамены на 295 баллов из 300 возможных. Потому что Мария Третьякова не умела делать что-то плохо. Вообще не умела. Это было не в её природе. — Слушай, — Таня понизила голос до заговорщицкого шепота и приблизилась к подруге. — А ты фотку нашей деканши видела? — Видела. — И? — Красивая. — Красивая? — Таня едва не подавилась паром. — Маша, ты вообще в курсе, кто это? Лаура Альбертовна Лукина. Высокая. Статная. Брюнетка. Глаза — голубые, глубокие, как омут. Я на сайте колледжа разглядела — такие глаза забыть невозможно. В них можно утонуть, Маша. Утонуть и не всплыть. — Ты прямо поэма, — усмехнулась Маша, возвращая электронку. — Влюбилась, что ли? — Я? В декана? — Таня картинно прижала руку к груди. — Я просто ценю женскую красоту, Маш. И уважаю власть. А она — власть. Мне старшекурсники рассказывали: у неё в кабинете висят чертежи студентов за последние десять лет. Она помнит каждую работу. Каждую ошибку. Каждую пятерку. И взгляд у неё… ледяной. Голубой лед, Маша. Таким взглядом можно заморозить целый поток. — Хорошая память — полезное качество для педагога. — Хорошая память — это страшное оружие, — поправила Таня. — Представь: ты через три года подходишь к ней с проектом, а она такая: «А помните, Третьякова, на первом курсе вы в третьей лабораторной накосячили с масштабом? Ну-ну, посмотрим, что вы теперь принесли». — Ты слишком драматизируешь. — Я жизненно реалистично мыслю, — Таня вздохнула и посмотрела на часы. Потом перевела взгляд на лицо подруги и вдруг нахмурилась. — Слушай, а ты когда спала вообще? Ты сегодня ночью прилетела из Японии, да? — Угу. — И сколько спала? — В самолете. — В самолете ты не спишь, ты технику разбираешь. Я тебя знаю. Ты в самолете сидишь и бои противников прокручиваешь. — В этот раз спала, — Маша пожала плечами. — Часа три. — Маша… — Тань, всё нормально. Я привыкла. Таня посмотрела на неё с беспокойством. Она знала эту привычку. Знала, как Маша умеет не спать, не есть, не отдыхать, когда перед ней стоит цель. Знала, как она гонит себя до полного истощения, пока организм не скажет «стоп». Знала, потому что видела это сотни раз. — Ладно, — вздохнула Таня. — Пошли, а то опоздаем на линейку. Первый день, а мы уже в опале — это слишком жирно даже для нас. Они двинулись к главному входу — две совершенно разные девушки. Высокая, воздушная Таня, с идеальной осанкой модели, с ярко-зелеными глазами, которые сверкали как изумруды на солнце, с длинными светлыми волосами, уложенными в идеальные локоны. Таня, которая не умела драться, но языком могла заткнуть за пояс любого хама, которая была остра на слово и быстра на реакцию, но при этом абсолютно беспомощна в физической схватке. И невысокая, собранная Маша, с длинными белокурыми волосами, которые сегодня струились по плечам, с карими глазами, в которых горел тихий, спокойный огонь. Маша, которая умела всё — драться, учиться, молчать, побеждать. Которая с пяти лет знала, что такое боль, и с пяти лет знала, что такое победа. И которая ни за что на свете не призналась бы даже лучшей подруге, что сегодня утром, надевая белую блузку и юбку, стоя перед зеркалом в своей крошечной квартире, где в коридоре громоздились кубки, она волновалась сильнее, чем перед финалом чемпионата мира. За два часа до того, как Маша и Таня вошли в колледж, Лаура Альбертовна Лукина сидела в своем кабинете и пила утренний кофе. Черный. Без сахара. Обжигающе горячий. Она любила утро. Тишину пустого колледжа, запах свежесваренного кофе, возможность побыть одной хотя бы полчаса, пока не начнется этот бедлам — первый звонок, первокурсники, родители, оргвопросы, бесконечные «где взять справку» и «почему в расписании окно». На столе перед ней лежала стопка личных дел. Пятьдесят семь папок. Пятьдесят семь жизней, пятьдесят семь судеб, пятьдесят семь будущих архитекторов, которых ей предстояло учить, мучить, воспитывать и выгонять, если не будут стараться. Лукина вздохнула и открыла первую папку. Иванов Петр. Средний балл 4.2. Хорошая школа, спортивные успехи — разряд по плаванию. Родители — оба инженеры. Ничего особенного. Сидорова Анна. Отличница, красный диплом, художественная школа. Амбициозная. Такие либо становятся звездами, либо ломаются после первой же критики. Козлов Дмитрий. Тройки в школе, но невероятное портфолио по рисунку. Видимо, просто не хотел учить то, что неинтересно. Таким нужен кнут и пряник одновременно. Лукина перебирала папки, делала мысленные пометки, откладывала в стопку «перспективные» и «группа риска». Рутина. Привычная, знакомая, почти медитативная. Она открыла очередную папку и замерла. Третьякова Мария Владимировна. Фотография. Девушка с длинными светлыми волосами и огромными карими глазами. На фото она не улыбалась — смотрела прямо в объектив спокойно, уверенно, чуть исподлобья. Так смотрят люди, которые знают себе цену. Лукина машинально отметила: красивая. Очень красивая. Но не это заставило её замереть. Дальше шли цифры. ЕГЭ: русский язык — 98 баллов. Математика — 100 баллов. Физика — 97 баллов. История — 95 баллов. Итог: 295 из 300. — Ничего себе, — пробормотала Лукина. Она пролистала дальше. Школьный аттестат — почти все пятерки, пара четверок в младших классах. Похвальные грамоты. Победы в олимпиадах по физике и математике. И отдельный вкладыш, который заставил её брови поползти вверх. Спортивные достижения. — Каратэ, — прочитала она вслух. — Занимается с пяти лет. Список достижений занимал две страницы мелким шрифтом. Чемпионат России по каратэ среди юниоров — золото. Чемпионат Европы — золото. Чемпионат мира — золото. И снова, и снова, год за годом. — Абсолютный чемпион мира, — прошептала Лукина, пробегая глазами строчки. — Абсолютный чемпион Европы. Абсолютный чемпион России. Она перевернула страницу. — Черный пояс. Четвертый дан. Лукина откинулась на спинку кресла и уставилась на фотографию. Девушка на фото смотрела на неё спокойно, без вызова, без подобострастия. Просто смотрела. — Четвертый дан в восемнадцать лет, — медленно произнесла Лукина. — Это же надо было пахать с утра до ночи. Когда она училась? Когда спала? Она пролистала дальше, ища информацию о семье. Мать — Третьякова Елена Сергеевна, медсестра в городской больнице. Работает сутками. Отец — в графе «сведения об отце» стоял прочерк. — Ничего себе, — снова пробормотала Лукина. — Мать — медсестра, одна растила чемпионку мира с пятерками по всем предметам. Она посмотрела на фотографию снова. Девушка смотрела на неё всё так же спокойно. И вдруг Лукина поняла, что не может отвести взгляд. Что-то было в этих карих глазах. Что-то, что цепляло, не отпускало, заставляло думать. — Интересно, — сказала она себе. — Очень интересно. Она аккуратно закрыла папку и положила её поверх стопки «особое внимание». Таких у неё было за много лет работы от силы человек десять. Те, кого стоило запомнить. Те, из кого могло что-то получиться. Или не получиться — но в любом случае, они не дадут ей скучать. — Посмотрим, Третьякова Мария Владимировна, — сказала Лукина, глядя на фотографию. — Посмотрим, что ты из себя представляешь в реальности.

***

Линейка была скучной до зубовного скрежета. Директор, мужчина с брюшком и лысиной, вещал о традициях колледжа, о том, как важно чтить память предков и строить светлое будущее. Завуч, сухая женщина в очках, рассказывала о новых образовательных стандартах и о том, что теперь требования к дипломам ужесточились. Какой-то парень с четвертого курса, видимо, староста или активист, читал стихи собственного сочинения про архитектуру как «застывшую музыку» и про то, как важно «чувствовать камень сердцем». Таня поймала себя на том, что клюет носом, стоя прямо. Маша слушала молча. Она вообще много молчала. Таня знала: если Маша молчит, значит, она либо сканирует обстановку, либо прокручивает в голове бой. Иногда — и то, и другое одновременно. Сейчас она наверняка сканировала: выходы из зала, расположение окон, кто из преподавателей где стоит, кто из студентов выглядит опасным. Привычка, въевшаяся в кровь. После линейки всех первокурсников загнали в актовый зал для «организационного собрания». Пятьдесят семь человек — весь первый курс архитектурного отделения. Кто-то из старост раздавал расписания, кто-то собирал подписи под какими-то бумагами, в углу тихо плакала девушка, которая потерялась и не могла найти свою группу. Пахло потом, дешевым парфюмом и чужим волнением. Таня и Маша устроились в четвертом ряду, ближе к проходу. Таня — чтобы иметь хороший обзор, Маша — чтобы иметь быстрый выход. Мысль о том, что в актовом зале колледжа может понадобиться быстрый выход, показалась бы любой другой первокурснице параноидальной. Для Маши это было нормой жизни. — Смотри, вон тот парень, — шепнула Таня, кивая на высокого брюнета в очках. — Он на меня смотрит. — На тебя все смотрят, — равнодушно ответила Маша. — Нет, конкретно смотрит. И улыбается. — Улыбнись в ответ. — Не хочу. У него подбородок слабый. Я слабохарактерных не люблю. Маша хмыкнула. Таня разбиралась в людях. Это был её талант — видеть суть за первые пять минут общения. Она могла определить, кто трус, кто подлец, кто просто дурак, по одному взгляду, по одной интонации. И никогда не ошибалась. — А вон та девка в розовом, — продолжила Таня. — Она будет всем рассказывать, какие у неё связи. Видишь, как смотрит? Оценивает, кто тут полезен, а кто нет. — Тань, уймись. — Не могу, я же нервничаю. — Зачем? — Затем, что сейчас придет она. — Кто? — Декан, кто же ещё. И тут дверь открылась. Лаура Альбертовна Лукина не входила в помещения. Она их ЗАНИМАЛА. Высокая — настолько, что, казалось, достает макушкой до люстры. Идеальная осанка, словно она проглотила швабру, но в хорошем смысле — так держат спину только балерины, модели и люди, привыкшие к абсолютной власти. Темные волосы, черные как вороново крыло, собраны в строгий пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди, ни одного волоска не на месте. Костюм — темно-синий, безупречно сидящий, с юбкой-карандаш, которая подчеркивала длинные ноги. Туфли-лодочки на таком каблуке, что Таня мысленно перекрестилась: сама она на таких упала бы еще на пороге, сломав каблук, лодыжку и собственную гордость. Но главное — глаза. Голубые. Глубокие. Холодные. Такими глазами смотрят на чертежи, на проекты, на студентов. Такими глазами оценивают, приговаривают, милуют. В этих глазах не было тепла — только абсолютный, кристальный холод. Лед, замерзший тысячи лет назад и не собирающийся таять. И руки. Длинные. Тонкие. Изящные. Пальцы — просто произведение искусства. Такими пальцами можно чертить сложнейшие проекты, подписывать приговоры студентам или играть Шопена так, что зал будет рыдать. Сейчас в этих пальцах был зажат список групп — обычные бумажки, но в её руках они выглядели как королевские указы. — Добрый день, первокурсники, — голос у Лукиной оказался низким, спокойным, с легкой хрипотцой. Таким голосом обычно говорят женщины, которые привыкли, что их слушают с первого слова. С которым не спорят. Которому подчиняются. Она сделала паузу. В зале стало тихо. Абсолютно, мертво тихо. Даже плачущая девушка в углу замерла, боясь всхлипнуть. Даже парень с телефоном, который до этого листал ленту, замер с открытым ртом. — Я — Лаура Альбертовна Лукина, декан архитектурного факультета. Она обвела зал долгим, изучающим взглядом. Голубые глаза скользили по лицам, сканировали, оценивали. Казалось, она видит каждого насквозь — видит их страхи, их надежды, их ложь, их истинную суть. Взгляд Лукиной скользил по рядам. Первый ряд — обычные испуганные лица. Второй — любопытные. Третий — равнодушные. Четвертый ряд. Её взгляд остановился. Карие глаза. Глубокие, спокойные, смотрящие прямо на неё. Не испуганно, не подобострастно, не любопытно. Просто — смотрящие. Оценивающие. Изучающие. Лукина узнала это лицо. Фотография из личного дела смотрела на неё вживую. Третьякова Мария Владимировна. Девушка с длинными светлыми волосами, невысокая, но какая-то удивительно собранная. Сидела ровно, спокойно, с абсолютно непроницаемым лицом. Рядом с ней — высокая блондинка с зелеными глазами, которая, наоборот, вся дрожала и смотрела на Лукину как кролик на удава. Интересно, отметила про себя Лукина. Очень интересно. — Здесь, в этих стенах, вы проведете ближайшие пять лет, — продолжила она. — Кто-то из вас станет архитектором. Кто-то поймет, что ошибся с выбором профессии. Кто-то просто отучится и уйдет в менеджмент, продавать окна или рисовать вывески для шаурмичных. Несколько человек хихикнули. Лукина даже не повернула головы. — Мне, в общем-то, всё равно, кем вы станете. Это ваша жизнь, ваши решения, ваши ошибки. Но пока вы здесь — вы будете работать. Работать так, как не работали в школе. Работать так, как не работали на подготовительных курсах. Работать так, как не работали никогда в жизни. Она говорила и краем глаза следила за реакцией Третьяковой. Девушка слушала внимательно, но на лице не отражалось ни страха, ни восхищения, ни скуки. Просто — внимание. Полное, абсолютное внимание. — Те, кто не готов работать — могут встать и уйти прямо сейчас. Я никого не держу. Двери открыты. Никаких обид, никаких последствий. Просто встаньте и уйдите. Сейчас. Никто не встал. Лукина посмотрела на Третьякову. Та даже не шелохнулась. — Похвально, — уголки губ Лукиной чуть дрогнули. — Тогда перейдем к делу. Лукина закончила с организационными вопросами и собиралась отпустить студентов, когда в задних рядах кто-то громко, на весь зал, чихнул. Не просто чихнул, а раскатисто, с подвыванием, как чихают только первокурсники от нервов и сквозняка. Лукина подняла голову. — Кто? — спросила она спокойно. Все замерли. Никто не сознавался. — Я спрашиваю, кто чихнул? Тишина. — Хорошо, — Лукина обвела зал взглядом. — Тогда отвечать будет весь ряд. Встаньте те, кто сидит на четвертом ряду. Она знала, кто сидит на четвертом ряду. Она специально это сделала. Четвертый ряд поднялся. Человек десять. Третьякова встала рядом с высокой блондинкой — спокойная, собранная, с абсолютно непроницаемым лицом. — Кто чихнул? — повторила Лукина. Молчание. — Я не отпущу вас, пока кто-нибудь не сознается. Тишина. И тогда Третьякова сделала шаг вперед. — Это была не я, — сказала она громко и четко. — Но я считаю, что наказывать всех за одного человека — неправильно. В зале стало тихо. Очень тихо. Лукина смотрела на неё. Голубые глаза встретились с карими. Лед встретился с огнем. — Вы… Третьякова, кажется? — Да. — Третьякова, вы только что вслух усомнились в моих методах воспитания? — Я сказала, что наказывать всех за одного — неправильно. — А я скажу вам, что правильно, а что нет в этих стенах, — Лукина сделала шаг вперед. Каблуки щелкнули по паркету как выстрелы. — Вы здесь, чтобы учиться. Учиться не только чертить, но и отвечать за себя. И за тех, кто рядом. Если ваш товарищ чихнул, а вы его прикрываете — вы соучастник. Если вы знаете, кто это, и молчите — вы соучастник. Если вы не знаете, но терпите наказание за всех — вы учитесь солидарности. — Это не солидарность, это несправедливость. — Несправедливость? — переспросила Лукина. — Вы знаете, что такое несправедливость, Третьякова? — Знаю, — ответила Маша спокойно. — Несправедливость — это когда судьи засуживают на соревнованиях, потому что ты из другой страны. Несправедливость — это когда ты пашешь тринадцать лет, а тебе говорят, что ты никто, потому что у тебя нет денег и связей. Несправедливость — это когда твоя мать работает сутками за копейки, чтобы у тебя была форма и поездки на сборы. Лукина замерла. Она читала личное дело. Она знала про мать-медсестру. Но слышать это вот так, в лицо, от этой невысокой девушки с карими глазами… это было неожиданно. — Вы, Третьякова, или очень смелая, или очень глупая, — сказала она медленно. — Я не глупая, — отрезала Маша. — И не смелая. Я просто не умею молчать, когда вижу несправедливость. Это у меня с детства. С пяти лет. — С пяти лет вы занимаетесь каратэ, я в курсе, — усмехнулась Лукина. — Чемпионка мира, Европы, России. Черный пояс. Четвертый дан. Я читала ваше личное дело, Третьякова. Очень внимательно читала. Она сделала паузу, давая словам осесть. — И знаете, что я подумала, когда его читала? — Что? — Я подумала: как? Как можно в восемнадцать лет иметь четвертый дан, титулы чемпиона мира и при этом сдать ЕГЭ на 295 баллов? Когда она спала? Когда ела? Когда жила? Маша молчала. — А потом я увидела графу «отец», — продолжила Лукина. — И поняла. У вас просто не было выбора, да? Пришлось быть лучшей во всем, потому что некому было подстраховать. Тишина стала звенящей. Таня смотрела на Машу, боясь дышать. Она знала, что это — запретная тема. Самая запретная. Маша никогда не говорила об отце. Никогда. — Вы ничего не знаете обо мне, — тихо, но очень отчетливо сказала Маша. — Ничего. — Я знаю то, что написано в личном деле, — спокойно ответила Лукина. — И этого достаточно, чтобы понять: вы привыкли рассчитывать только на себя. Это похвально. Но здесь, в колледже, вам придется научиться рассчитывать и на других. На преподавателей. На одногруппников. На меня. — На вас? — в голосе Маши мелькнула ирония. — На меня, — подтвердила Лукина. — Хотите вы этого или нет. Я — ваш декан. И я буду требовать с вас по полной. Но если будет совсем тяжело — вы можете прийти ко мне. Маша смотрела на неё долгим, тяжелым взглядом. — Я не умею просить помощи, — сказала она наконец. — Знаю, — кивнула Лукина. — По личному делу видно. Но учиться придется и этому. Она развернулась и пошла к трибуне. — Садитесь, Третьякова. Мы еще поговорим. Маша села. Таня сидела ни жива ни мертва. У неё тряслись руки, подкашивались ноги, и вообще всё внутри было похоже на желе. — Ты… — выдохнула она. — Ты с ума сошла? — Нормально всё. — НОРМАЛЬНО? Маша, это декан! Она тебя запомнила! — Пусть запоминает. — Она тебя… я не знаю… она на тебя смотрела как-то странно. — Как? — Не знаю. Не как на других. Как будто… как будто ты ей интересна. Маша промолчала. Но что-то в её лице изменилось. Совсем чуть-чуть.

***

После собрания студентов распустили по аудиториям. Первая пара, к счастью, была не у Лукиной — вводная лекция по материаловедению, которую вел пожилой профессор с добрыми глазами и монотонным голосом. Он говорил так ровно, что к середине пары половина группы клевала носом. Таня не слушала. Она сидела и прокручивала в голове сцену в актовом зале снова и снова. Маша, наоборот, слушала внимательно и даже что-то записывала в тетрадь. Способность переключаться у неё была феноменальная. Когда пара закончилась и студенты потянулись в коридор, в дверях появилась женщина в строгом костюме — секретарша деканата. — Третьякова Мария, Полякова Татьяна, — сказала она громко. — Пройдемте в деканат. Немедленно. Таня почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Сейчас? — пискнула она. — Нет, завтра на помойку, — сухо ответила секретарша. — Конечно, сейчас. Лаура Альбертовна ждет. Они шли по коридору третьего этажа, и каждый шаг отдавался в висках Тани бешеным пульсом. Маша шагала рядом спокойно, даже расслабленно. Кабинет декана оказался именно таким, каким и должен быть: высокие потолки с лепниной, огромный дубовый стол, заваленный чертежами, стеллажи с книгами до потолка, и на стене — проекты студентов за многие годы. На подоконнике стояли живые орхидеи. За столом сидела Лаура Альбертовна. Солнце светило так, что черты лица было трудно разглядеть, но голубые глаза — эти глаза были видны отчетливо. Они смотрели холодно и пристально. — Садитесь, — сказала она, не поднимая головы, продолжая что-то писать. Они сели. Таня вцепилась в коленку Маши под столом. Лукина дописала, поставила подпись, закрыла папку и только потом подняла глаза. Секунду она смотрела на них молча. Изучающе. Пристально. — Полякова, — наконец сказала она. — Вы подруга Третьяковой? — Да, — голос Тани предательски дрогнул. — Мы с детства вместе. С садика. — С садика, — повторила Лукина. — И вы, надо полагать, тоже спортсменка? — Нет, — Таня сглотнула. — Я не умею драться. — Совсем? — Совсем. Я даже пробовала сходить на одну тренировку в детстве, меня через десять минут вывернуло, и тренер сказал, что я безнадежна. Уголки губ Лукиной чуть дрогнули. — А что вы умеете, Полякова? — Я… — Таня растерялась. — Я хорошо рисую. И языком могу… ну, в общем, если надо кого-то поставить на место, я могу. — Словами? — Словами. Я драться не умею, но говорить — умею. — Понятно, — Лукина откинулась на спинку кресла. Её длинные пальцы сцепились в замок. — И вы были на всех соревнованиях Третьяковой? — Да, — Таня кивнула. — На всех. С самого первого детского турнира. Я всегда с ней ездила. Мама Маши работала, её отец… ну, в общем, его не было. А мои родители меня отпускали. Я обещала, что буду хорошо учиться — и ездила. На все сборы, все соревнования, все чемпионаты. Даже в Японию, когда ей было пятнадцать. Лукина слушала внимательно. Смотрела то на Таню, то на Машу. — Третьякова, — обратилась она к Маше. — Это правда? Она действительно была везде? — Правда, — голос Маши был тише обычного. — Она единственная, кто всегда был рядом. — А мама? — Мама работала. Она медсестра, у неё смены по суткам. Она делала всё, что могла. Но на соревнованиях её не было. Только Таня. Пауза. Лукина смотрела на них обеих долгим взглядом. — Значит, у вас никого нет, кроме друг друга, — констатировала она. — У нас есть друг друг, — твердо сказала Таня. — Этого достаточно. — Достаточно для чего? — Для всего, — Таня сама не верила, что спорит с деканом. Но остановиться уже не могла. Адреналин хлестал через край. — Маша — чемпионка мира не только потому, что она талантливая. А потому что она пахала тринадцать лет. И потому что я всегда была рядом. Я таскала ей воду, бинты, лед. Я орала так, что потом три дня голоса не было. Я сидела в залах по восемь часов, смотрела эти бесконечные бои, учила японские названия приемов, только чтобы понимать, что говорят судьи. Она перевела дыхание. — Я — её семья. И когда вы сегодня на собрании начали её… ну, в общем, когда вы с ней говорили… это было больно. Мне. Потому что я знаю, сколько она вложила в то, чтобы стоять здесь перед вами. И она не заслужила, чтобы с ней так разговаривали. Таня замолчала, тяжело дыша. В кабинете повисла тишина. Маша смотрела на подругу с каким-то новым выражением. Кажется, она сама не ожидала, что Таня так резко встанет на её защиту. Лукина молчала. Её длинные пальцы неподвижно лежали на столе. Голубые глаза смотрели на Таню. — Полякова, — сказала она наконец. — Вы знаете, что большинство студентов на вашем месте сейчас дрожали бы и извинялись? — Знаю. — И вы всё равно полезли? — Ага. — Зачем? Таня глубоко вздохнула. — Потому что Маша — моя подруга. И она, может, и чемпионка мира, и черный пояс, и четвертый дан, и все такое, но иногда она… она слишком резкая. Она не умеет молчать, когда её задевают. И если я не скажу за неё, никто не скажет. А я не хочу, чтобы вы думали про неё плохо. Она правда хорошая. Лучшая. И учиться она будет хорошо. Я обещаю. Лукина смотрела на Таню. Долго. Очень долго. Потом перевела взгляд на Машу. — Третьякова, вы знаете, что у вас уникальная подруга? Маша, которая всё это время сидела молча, вдруг улыбнулась — той редкой улыбкой, которую Таня видела только в самые счастливые моменты. — Знаю, — тихо сказала Маша. — Очень уникальная. Лукина вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Хорошо, — сказала она. — Я приняла решение. Таня замерла. — Третьякова, — Лукина посмотрела на Машу своими голубыми глазами. — Вы меня сегодня впечатлили. Не своей наглостью, нет. Своей уверенностью. И ваша подруга меня впечатлила ещё больше. Потому что настоящая преданность — это то, что нельзя купить или натренировать. Она встала из-за стола и подошла к окну. — Я даю вам шанс, Третьякова. Один шанс. Вы сдадите первую же сессию на отлично. Все экзамены, все зачеты, все проекты. Если хоть одна тройка — вылетите. Если пропустите хоть одну пару без справки — вылетите. Если не сдадите проект в срок — вылетите. И я буду следить за вами лично. Маша поднялась. — Я сдам. — Посмотрим, — Лукина обернулась. Голубые глаза встретились с карими. — А вы, Полякова, будете за неё отвечать. Вы же сами вызвались? Таня встала, чувствуя, как дрожат колени. — Да. — Тогда идите. И запомните: я буду наблюдать. За обеими. Они вышли из кабинета на ватных ногах. В коридоре Таня прислонилась к стене и выдохнула. — Ты как? — спросила Маша. — Я в ахуе, — честно призналась Таня. — Я только что разговаривала с деканом как с подружкой. Я её перебивала. Я спорила. Я… — Ты — молодец, — перебила Маша. — Спасибо. Таня посмотрела на подругу. — Пошли уже отсюда, — буркнула она. — А то вдруг она передумает. Они пошли по коридору — высокая и низкая, говорливая и молчаливая. Две девочки, у которых никого не было, кроме друг друга. И которым только что дал шанс самый страшный декан в городе.

***

Они вышли из колледжа, когда солнце уже клонилось к закату. Первый учебный день позади. Впереди — целая жизнь, полная чертежей, экзаменов и личного внимания декана. — Я есть хочу, — заявила Таня. — Умираю. — Пошли в «Пышечную», — предложила Маша. — Я угощаю. — Ты всегда угощаешь. Когда-нибудь я разбогатею и куплю тебе целый ресторан. — Купишь. — Куплю. И назову «Четвертый дан». Они засмеялись и пошли в сторону набережной. А в окне деканата, на третьем этаже, стояла Лаура Альбертовна Лукина и смотрела им вслед. Она смотрела на невысокую фигурку с длинными светлыми волосами, которая шла рядом с высокой подругой, и думала о том, что сегодня произошло что-то важное. Что-то, что изменит этот учебный год. Что-то, что изменит её саму. — Третьякова Мария Владимировна, — прошептала она. — Ну что ж, посмотрим, чем ты удивишь меня дальше. Она отвернулась от окна и вернулась к столу. На нём всё ещё лежало личное дело с фотографией, где карие глаза смотрели прямо в объектив. Лукина закрыла папку и убрала её в ящик стола. Первый день учебного года закончился. Но история только начиналась.