Цветок и нож

— Пусти меня! Лайт!!! — Нет. На кону слишком многое стоит. Ваши голоса эхом отскакивают от серых, местами полупившихся в краске стен. Во всей ярости сцепив пальцы в твоих волосах, Ягами тащит тебя вглубь коридоров заброшенного склада, волочет коленками по серости пыли, что оседала месяцами. Затрещала боль в корнях волос, колготки твои в нежный розовый теперь — труха, кожа разодрана в кровь. И слезами горю не поможешь, но ты всё равно плачешь. Ты его лучший трофей, так ценностью твоей он кичился, под позолотой не успев разглядеть спектакль, который ставила только для вас двоих. Лучший ученик, лучший студент — гордость матери и отца, но преступник малолетний и самопровозглашённый Бог мира своего, он не смог совладать с тобой одной. Позор его блестящему гению. Губят великих мужей великие женщины. Самсон был непобедим, но срезала Далила волосы спящему льву. Наполеон завоевал полмира, но не свою Жозефину. Что же ты, Ягами, возомнивший себя Богом, чем ты лучше? Оступился и какой ценой! Трещина ошибки на все успехи чуть печатью не легла, чуть не перечеркнула все долгие старания в один миг. Прахом бы рассыпалось долгое хождение по мукам, но обиднее всего было то, что Ягами во всём этом сам был виноват. Проглядел, ошибся, так промахнулся он, впуская тебя в круг доверия. И ты, Брут… Если читать черты лица твоего, то ни одного излома опасности не найти во взмахе твоих ресниц. Лишь наивность глаз оленёнка, безмятежность извечная в печати выражения — тебя, казалось, не волновал тот хаос, что нёс в этот мир Кира.  — Пока он что-то делает, мир в безопасности. — говорила ты, внушая Лайту, что нет тебе дела до битвы умов наверху. Ты, девушка в милом голубом сарафане, думала лишь о том, что сакура отцвела и в кофейне твоей любимой начали подавать новый десерт с манго. На сумку цепляла подвеску с котёнком, ногти спешила под цвет зонтика покрасить, и никогда, никогда ты не говорила, что знаешь Лоулайта. Легенда твоя была искусной. Глупой себя выставляла, поверхностной и поверхностность твою эту Лайт любил. Знания с ума сводили, горе было от ума, а ты была хорошенькой такой глупышкой. И дом твой —  место, где Ягами мог позволить себе забыться хотя бы ненадолго. Миса ещё была читаема. Она послушно ела все подачки с хозяйского стола Ягами, обманываясь сексом как любовью. А вот ты хитрее оказалась: влезла, куда нельзя, слишком глубоко копнула, туда, где прятал Ягами Лайт свой скелет не в шкафу, а под землёй.  Последовательница Эла, ты вокруг пальца обвела Лайта. Местью горела, но вслух ни одного упрёка не выдала. Лишь травила его нутро сладкой, как торт, нежностью. В рот преданно заглядывала, к коленке ластилась кошкой влюблённой. Актриса века, ты впечаталась в его доверие, в волокна вплелась.  И треснула броня Бога. Осторожность к твоим ногам сложив, Лайт начал говорить больше положенного, а ты потом в спину нож вонзила с оскалом волчьим, вдребезги расколов его самолюбие. Преданный тобой, он тащил теперь тебя за волосы вниз по лестнице. В груди выла боль и злость, и он, кто пачкал руки в крови через других, тот, чьи руки чисты, сегодня решил наказать тебя своей Божьей карой сам. Хрусталь девичьих слёз не тронул его сердце, не дрогнула рука, отпечатав хлёсткую пощёчину на твоём бледном лице. — За что… За что, Лайт? Всхлипы твои кому угодно сердце разобьют, но Лайт швыряет твоё тряпично-мягкое тело на пол. Садится на выступ бетонный, пока тряска в руках плясала, умоляя отхлестать тебя по лицу ещё если не единожды, так с десяток раз. — Хватит притворяться. Кому ещё успела рассказать? Силуэт твой на грязном полу прошибает дрожь, и Лайт не поймёт в полутьме теперь: ты в плаче забилась или же в приступе беззвучного смеха? На ослабевших локтях привстаёшь, на ладонях выпрямляешься, размазывая фальшь своих слёз по щекам. — Ах, Ягами! Что сумела выведать, всё-всё другим рассказать успела! — Зря я недооценил тебя… Я впишу твоё имя в Тетрадь. Прости, но предательство я наказываю. Ты звучно скалишься. Носом кровь идёт, капает чёрным в полутьме на оборки кружевные твоего платья. И собакой преданной ты ползёшь к Лайту на ободранных коленях, ластишься, голову на чужое бедро укладывая. — Для меня честь погибнуть от твоих рук, Кира. Честь погибнуть во имя дела Эла, честь передать то, что успела… Ч.. Честь… Сердце твоё пропустило последний удар — Лайт устало сложил клочок листа из тетради надвое, спрятал в нагрудном кармане. Там, где под тканью колотилось предательски привязавшееся к тебе сердце. Остекленевшие твои глаза не моргают больше, смотрят в пустоту. Не затрепещут ресницы твои больше робко, губы цвета нежной спелости малины не шепнут имени его на ухо во время поцелуя. «Причина смерти: внезапная и безболезненная остановка сердца». Как бы Ягами Лайт не злился на тебя, он не смог отдать тебя в руки мучительной Смерти. Ладонь Бога мягко закрывает тебе глаза.