Без четверти вечность

«Между женщинами существует такое глубокое и сокровенное взаимопонимание, какого мужчине никогда не постичь. Им не нужны слова; они общаются через взгляды, через тишину, через едва уловимые движения души. Это не просто страсть, это — возвращение к самому себе через другого»

      Беллатрикс проснулась задолго до рассвета. В комнате было еще темно, лишь бледный луч уличного фонаря просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя длинную полосу на полу. Рядом, свернувшись калачиком под пушистым одеялом, спала Гермиона. Ее дыхание было ровным и спокойным, темные ресницы чуть подрагивали во сне, а одна рука была нежно закинута на подушку, туда, где обычно лежала голова Беллатрикс.       Осторожно, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, Беллатрикс выскользнула из постели. Босые ноги коснулись прохладного деревянного пола, но она не обратила на это внимания. Сердце ее билось часто и взволнованно. Сегодня был тот самый день, который она планировала почти месяц. Восьмое марта. День, когда она хотела доказать Гермионе, насколько сильно и безгранично ее любит. Не просто словами, которые она повторяла каждый день, а делом. Идеальным, продуманным до мельчайших деталей, сюрпризом.       План у нее был. И не просто план, а целый сценарий, исписанный мелким почерком в новом кожаном блокноте, который она купила специально для этого. Там было все: от временных меток («07:15 - Отключить звук на телефоне») до запасных вариантов («Если пойдет дождь, завтрак переносится в сад чудесных цветов»).       На цыпочках выйдя из спальни и бесшумно притворив дверь, Беллатрикс выдохнула. Первый этап пройден. Теперь началась настоящая магия.       Первым делом она проскользнула в ванную комнату, которая примыкала к их спальне. Вчера вечером, когда Гермиона принимала душ, Беллатрикс тайком стащила один из ее шампуней и кремов, чтобы понять, какие ароматы сегодня будут уместны. Но сейчас речь шла не о косметике.       Из-под раковины она достала небольшую коробку. Внутри лежали три ароматические свечи ручной работы с запахом «Английский сад» — жасмин, жимолость и немного влажной земли после дождя. Этот запах Гермиона обожала, но покупала редко, считая его слишком дорогим удовольствием, хотя денег у них было больше, чем хватило бы на вечность. Беллатрикс расставила свечи по краям большой ванны, затем достала плетеную корзину, в которую уже с вечера была сложена морская соль, эфирное масло лаванды и мягчайшее махровое полотенце цвета слоновой кости, подогреваемое на специальной сушилке. Она проверила температуру полотенца — идеально.       Рядом с ванной, на мраморной подставке, она поставила узкую вазочку с тремя живыми пионами, их пришлось заказывать в оранжерее за городом, так как сезон еще не начался, и маленькую табличку, которую сделала сама:

      «Гермиона, начни свое утро здесь. Я люблю тебя.

Твоя Белла».

      Выйдя из ванной, она убедилась, что дверь в спальню по-прежнему закрыта. Теперь предстояло самое сложное и ответственное — кухня и гостиная.       Завтрак должен был стать шедевром. Не просто яичница с тостами, а настоящий ресторанный опыт. На столе в гостиной, который выходил окнами в их маленький, но уютный сад, уже была расстелена новая льняная скатерть нежно-розового цвета. Беллатрикс поправила складки, добиваясь идеальной симметрии.       На кухне царил аромат свежемолотого кофе. Беллатрикс включила свою профессиональную кофемашину, которую купила Гермионе на прошлый день рождения, и настроила таймер, чтобы она автоматически включилась ровно в 8:30. Рядом с машиной стояла коробка с зернами редкой арабики из Танзании, обжаренной вручную вчера.       Далее по плану шли круассаны. Не покупные, а собственного приготовления. Беллатрикс ненавидела выпечку. Слоеное тесто казалось ей дьявольским изобретением, но ради Гермионы она была готова сразиться с любым демоном кулинарии. Вчера вечером она тайно поставила тесто, и сейчас, достав его из холодильника, принялась за финальную формовку. Руки ее, привыкшие к хирургической точности или к работе с микроскопом (в реальности, где не было магии, она была талантливым нейробиологом), с удивительной нежностью обращались с хрупким тестом. Она смазала круассаны желтком, посыпала миндальными лепестками и отправила в разогретую духовку.       Пока выпекалась сдоба, Беллатрикс занялась главным блюдом — яйцами Бенедикт. Это было коронное блюдо Гермионы, но сегодня Беллатрикс решила переплюнуть саму себя. Она приготовила голландский соус по сложнейшему рецепту, взбивая его на водяной бане до тех пор, пока он не стал похож на жидкий шелк. Яйца-пашот она отваривала с секундомером в руках, добиваясь идеально жидкого желтка. Рядом, на сковороде, шипел тонко нарезанный бекон из вяленой говядины, который хрустит, но не жирнит.       К 8:00 все было готово. Завтрак под тепловой лампой дожидался своего часа. На отдельном подносе стояла вазочка с только что сорванной клубникой (гигантской, сладкой, сорта «Маршал»), покрытой растопленным бельгийским шоколадом. Шоколад Беллатрикс топила дважды, чтобы он был идеально гладким и блестящим.       Теперь нужно было вернуться в спальню, но сделать это так, чтобы не разбудить Гермиону раньше времени. Было 8:15.       Она подошла к двери спальни, приоткрыла ее и замерла. Гермиона спала в той же позе. Беллатрикс бесшумно подошла к тумбочке со стороны жены и положила на нее первый конверт. Внутри была открытка ручной работы с изображением двух птичек, сидящих на ветке сирени. Текст гласил:

      «Доброе утро, любовь моя.

Не пугайся, что меня нет рядом.

Я здесь, я рядом, я приготовила для тебя путь.

      Встань, когда проснешься, и иди туда, где пахнет цветами и покоем.

      Я тебя люблю.

Б.»

      Затем она положила рядом с конвертом шелковый халат, который Гермиона обожала, и тихо вышла, оставив дверь приоткрытой, чтобы свежий аромат кофе и выпечки, который уже начинал витать по дому, просочился и сюда.       Прошло полчаса. Беллатрикс, стоя за углом в коридоре, услышала, как скрипнула кровать, а затем раздался тихий, сонный голос: «Белла?». Пауза. Шорох открываемого конверта. Тишина. А затем легкий смех — тот самый, которым Гермиона смеялась, когда была искренне тронута.       Беллатрикс затаила дыхание. Она услышала, как открылась дверь спальни, и босые ноги прошлепали по коридору. Но не в сторону гостиной, а в сторону ванной. — Ох, Белла... — донесся приглушенный голос из-за двери ванной.       Беллатрикс представила, как Гермиона заходит, видит горящие свечи, она зажгла их десять минут назад дистанционным зажигателем, пионы, полотенце и идеально наполненную ванну, температура воды в которой поддерживалась автоматически. Представила, как она проводит рукой по воде, касается лепестков пиона и читает записку.       Прошло около сорока минут. Беллатрикс слышала, как журчит вода, как иногда Гермиона напевает какую-то мелодию. Это было самым сладким звуком на свете. Когда вода перестала журчать, Беллатрикс отошла от своего укрытия и заняла позицию у входа в гостиную.       Наконец, дверь ванной открылась. Гермиона вышла, закутанная в пушистый халат, с влажными, слегка вьющимися волосами, пахнущая лавандой и жасмином. Лицо ее было расслабленным и счастливым. — Иди за мной, — тихо сказала Беллатрикс, появляясь из-за угла и протягивая руку. Гермиона, улыбнувшись, взяла ее за руку.       Беллатрикс подвела жену к дверям гостиной. «Закрой глаза», — прошептала она. Гермиона послушно закрыла. Беллатрикс открыла дверь, подвела Гермиону к столу, усадила на стул и только тогда сказала: — Открывай.       Гермиона открыла глаза и ахнула. Перед ней был накрыт стол, достойный королевы. Утреннее солнце золотило скатерть, играло на гранях хрустальных бокалов с апельсиновым фрешем. Тарелки с яйцами Бенедикт выглядели как произведение искусства, рядом стояла корзинка с золотистыми круассанами, а в центре стола в хрустальной вазе красовался букет из тюльпанов, гиацинтов и тех самых пионов. Рядом с тарелкой Гермионы лежал еще один конверт. — Белла... это... это невероятно, — голос Гермионы дрогнул. — Ты все это сама? Круассаны? Но ты же ненавидишь возиться с тестом. — Ради тебя я полюблю даже раскатывание тысячи слоев, — Беллатрикс наклонилась и поцеловала жену в макушку, все еще пахнущую лавандой. — С праздником, моя жизнь, моя самая любимая женщина. — А это что? — Гермиона указала на конверт. — Открой.       Внутри конверта оказался не просто листок, а сложенная карта. Это была карта их города, с отмеченным красным фломастером маршрутом. — Что это? Квест? — глаза Гермионы загорелись азартом. Она обожала логические задачи. — Да, — улыбнулась Беллатрикс, садясь напротив. — Мой подарок тебе — это целый день. Не просто вещь, а день, полностью посвященный тебе.       Она начала объяснять: — Первая точка — это вот этот дворик, здесь мы позавтракаем. Вторая точка — твой любимый книжный магазин на набережной, который открывается в десять. Я договорилась с хозяином, и для тебя приготовили закрытую коллекцию первых изданий викторианских романов. Ты можешь провести там час и выбрать любые три книги.       Гермиона слушала, открыв рот, забыв про остывающий завтрак. — Третья точка, — продолжала Беллатрикс, водя пальцем по карте, — это СПА-комплекс, где для тебя и меня забронирован номер на двоих на целых три часа. Массаж, обертывание, что захочешь. А пока ты будешь там расслабляться, я съезжу и подготовлю финал. — Финал? — переспросила Гермиона. — Четвертая точка — это крыша нашей любимой гостиницы «Астория». Я заказала столик на закат. Там будем только мы, моя скрипка и ужин при свечах.       Гермиона молчала. Ее глаза наполнились слезами, но она сдерживалась, чтобы не расплакаться и не испортить тушь, которой на ней пока и не было. — Белла, это... это слишком. Это просто невероятно. Сколько ты это планировала? — Месяц, — честно призналась Беллатрикс. — Я хотела, чтобы ты почувствовала себя самой любимой, самой желанной и самой важной женщиной на Земле. Потому что ты такая и есть.       Гермиона встала из-за стола, подошла к Беллатрикс, села к ней на колени и обвила руками ее шею. — Знаешь, что самое лучшее во всем этом? — тихо спросила она, глядя в глаза Беллатрикс. — Не книги, не СПА, не ужин на крыше. Самое лучшее — это знать, что у меня есть ты. Что есть человек, который так сильно меня любит, что готов потратить месяц, чтобы нарисовать для меня вот такой идеальный день.       Беллатрикс обняла ее в ответ, чувствуя, как тепло тела Гермионы разливается по всему ее существу. — Я бы потратила и год, — прошептала она. — И всю жизнь. С праздником, моя Гермиона. А теперь давай завтракать, пока твой яичный желток не застыл окончательно. У нас еще много дел по моему сценарию.       Они чокнулись бокалами с соком под звон хрусталя, и утро наполнилось не только ароматами кофе и выпечки, но и тихим счастьем двух любящих сердец, для которых каждый день, прожитый вместе, уже был подарком. А 8 Марта стало просто лишним поводом сказать друг другу об этом вслух. — Ты помнишь наш прошлогодний праздник? — Как будто это было вчера… — прошептала Беллатрикс.       Завтрак остывал, забытый на тарелках. Апельсиновый сок в хрустальных бокалах перестал пузыриться, а идеально поджаренные круассаны больше не источали тот дразнящий аромат свежей выпечки, который еще несколько минут назад наполнял комнату. Ничто из этого больше не имело значения.       Гермиона сидела на коленях у Беллатрикс, и мир для них двоих сузился до нескольких сантиметров пространства между их лицами. — Знаешь, — голос Гермионы стал ниже, в нем появились хриплые, вязкие нотки, от которых у Беллатрикс всегда сладко замирало сердце, — я, конечно, обожаю твой сценарий. Весь этот день... он потрясающий.       Ее пальцы скользнули по плечу Беллатрикс, вверх по шее, остановились на затылке, слегка сжимая пряди темных волос. Беллатрикс перестала дышать. — Но, — продолжила Гермиона, приближаясь к самому уху жены, так что ее теплое дыхание коснулось чувствительной кожи, — знаешь, чего в твоем сценарии не хватает? — Чего? — выдохнула Беллатрикс, чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрическая дрожь. — Паузы, — прошептала Гермиона. — Очень важной паузы. Прямо здесь. Прямо сейчас.       Она слегка отстранилась, всего на мгновение, чтобы встретиться взглядом с Беллатрикс. В карих глазах Гермионы больше не было той мягкой, тронутой слезами благодарности, что минуту назад. Теперь в них горел темный, глубокий огонь. Огонь желания. Огонь, который могла зажечь в ней только Беллатрикс.       Беллатрикс почувствовала, как горло перехватило спазмом. Она видела этот взгляд сотни раз, но каждый раз он действовал на нее как удар под дых. Она облизала внезапно пересохшие губы, и этот неосознанный жест стал спусковым крючком.       Гермиона подалась вперед, но не для нежного, благодарного поцелуя. Ее губы накрыли губы Беллатрикс с голодной, почти отчаянной жадностью. Это не был утренний поцелуй «спасибо за цветы». Это был поцелуй собственницы. Поцелуй женщины, которая брала то, что принадлежало ей по праву.       Беллатрикс задохнулась. Руки ее, до этого покоившиеся на талии Гермионы, с силой сжались, впиваясь пальцами в мягкую ткань халата. Она ответила с той же страстью, приоткрывая рот навстречу требовательному языку жены.       Поцелуй был глубоким, влажным, почти неистовым. Они словно пытались за несколько секунд выпить друг друга до дна, насытиться вкусом, который знали наизусть, но который каждый раз казался новым, пьянящим и запретным. Языки сплелись в медленном, тягучем танце, то нападая, то отступая, дразня и разжигая пожар, который разгорался где-то внизу живота.       Гермиона, не разрывая поцелуя, начала двигаться. Она чуть приподнялась, разворачиваясь, и теперь сидела на Беллатрикс верхом, оседлав ее бедра. Халат распахнулся, обнажая гладкую кожу плеч и ключиц, влажных после ванны. Беллатрикс оторвалась от губ, чтобы вобрать в себя этот вид — раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, с тяжело вздымающейся грудью, Гермиона была прекрасна. Она была воплощением жизни и желания. — Боже, какая же ты... — выдохнула Беллатрикс, проводя ладонями по бедрам Гермионы вверх, под распахнувшийся халат, сжимая теплую кожу. — Тсс, — Гермиона приложила палец к ее губам, но глаза ее смеялись темным, торжествующим смехом. — Не отвлекайся.       Она наклонилась и впилась поцелуем в шею Беллатрикс — ту самую ямочку за ухом, где билась тонкая голубая жилка. Беллатрикс выгнулась дугой, запрокидывая голову и вцепившись руками в стул по бокам. Тихий стон сорвался с ее губ. — Гермиона... — Я здесь, — прошептала та, прокладывая дорожку из горячих, влажных поцелуев вниз по шее, к ключице. — Я вся здесь. И никуда не тороплюсь.       Ее губы коснулись ложбинки между грудями, и Беллатрикс показалось, что она сейчас потеряет сознание от накала ощущений. Комната поплыла перед глазами. Солнечные лучи, проникающие сквозь кружево занавесок, рисовали причудливые узоры на коже Гермионы, и это зрелище — игра света на любимом теле — добило Беллатрикс окончательно.       Она резко приподнялась, обхватив ладонями лицо Гермионы и заставляя ее посмотреть на себя. В ее собственных глазах горело уже не просто желание, а дикая, первобытная страсть, которая просыпалась в ней только рядом с этой женщиной. — Теперь моя очередь, — хрипло прорычала она.       Она подхватила Гермиону под ягодицы и, не обращая внимания на протестующий скрип стула, рывком поднялась, удерживая жену на весу. Гермиона инстинктивно обхватила ногами ее талию, вцепившись руками в плечи, и рассмеялась — коротко, удивленно и возбужденно. — Белла! Куда ты? — Туда, где нам никто не помешает, — выдохнула Беллатрикс, делая несколько шагов по направлению к дивану, стоящему в углу гостиной. Колени ее слегка подкашивались от напряжения и желания.       Она опустила Гермиону на мягкие подушки дивана и нависла сверху, заключая в клетку своего тела. Солнце теперь светило прямо в лицо Гермионе, заставляя ее щуриться и отбрасывать золотистые блики на ресницы. — Я люблю тебя, — прошептала Беллатрикс, глядя в эти бездонные глаза. — Ты даже не представляешь, как сильно. — Покажи мне, — ответила Гермиона, проводя кончиками пальцев по скуле Беллатрикс, по ее припухшим губам. — Покажи мне всё.       Беллатрикс наклонилась для нового поцелуя. Медленного. Глубокого. Обещающего. В нем не было прежней лихорадочной спешки, но была невыносимая, тягучая чувственность. Она целовала ее так, словно расшифровывала древний манускрипт, — внимательно, благоговейно и со знанием дела. Ее руки тем временем сами нашли дорогу под халат, скользя по горячей, влажной после ванны коже, поглаживая, сжимая, дразня.       Гермиона выгнулась навстречу ее ласкам, тихо постанывая в поцелуй. Ее пальцы зарылись в волосы Беллатрикс, сжимая их у корней — достаточно сильно, чтобы причинить легкую, приятную боль, от которой мысли окончательно превратились в густой, тягучий сироп. — Белла... — простонала она, запрокидывая голову, открывая беззащитное горло для поцелуев.       Беллатрикс приняла этот безмолвный дар. Она целовала ее шею, ключицы, спускаясь все ниже, раздвигая губами края халата. Каждое прикосновение губ, каждое движение языка заставляло Гермиону вздрагивать и выдыхать короткие, прерывистые звуки, которые для Беллатрикс были лучшей музыкой. — Ты пахнешь лавандой и морем, — прошептала Беллатрикс куда-то в ложбинку между грудей. — И домом. Ты пахнешь моим домом. — Ты — мой дом, — выдохнула Гермиона, притягивая ее обратно к губам.       Их новый поцелуй был уже не просто страстным. Он был яростным. В нем смешались благодарность, нежность, дикое, животное желание и та невыразимая словами глубина связи, которая бывает только между двумя половинками одного целого. Они целовались так, словно хотели стереть границы между своими телами, стать единым существом из плоти, дыхания и солнечного света, залившего гостиную.       Мир за окном перестал существовать. Не было ни Восьмого марта, ни продуманных сценариев, ни книжных магазинов, ни ужинов на крыше. Было только здесь и сейчас. Только они вдвоем. Только жадные губы, горячая кожа, сбившееся дыхание и бешеный стук двух сердец, бьющихся в унисон.       И это было лучшим подарком, который они могли сделать друг другу в это утро.       Солнце поднялось выше, и его лучи теперь падали прямо на диван, окутывая сплетенные тела двоих женщин золотистым, теплым светом. В гостиной было слышно только прерывистое дыхание, тихие стоны и шорох ткани — халат Гермионы окончательно сполз с плеч, открывая Беллатрикс восхитительный вид.       Беллатрикс оторвалась от губ жены и приподнялась на локтях, чтобы смотреть на нее сверху вниз. Гермиона лежала на подушках, разметав по ним влажные после ванны темные волосы, ее щеки пылали румянцем, а грудь тяжело вздымалась. Халат собрался складками вокруг талии, оставляя обнаженным практически все — гладкий живот, изгиб бедер и, конечно, грудь. Небольшую, идеальной формы, с темными, уже напрягшимися сосками, которые словно просили внимания. — Ты невероятна, — выдохнула Беллатрикс, проводя пальцем по ключице Гермионы, затем ниже, очерчивая контур груди, но не касаясь самого центра. — Знаешь, я могу смотреть на тебя вечно.       Гермиона перехватила ее руку и поднесла к своим губам, поцеловала кончики пальцев, потом ладонь, не сводя с Беллатрикс темного, затуманенного желанием взгляда. — Я хочу тебя, — сказала она тихо, но в этом шепоте звучала сталь. — Но сегодня... сегодня я хочу быть той, кто будет дарить. Позволь мне?       Беллатрикс хотела было возразить, хотела сказать, что это она должна сегодня осыпать Гермиону подарками и лаской, но взгляд жены не оставлял места для споров. Она лишь кивнула, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел предвкушения.       Гермиона мягко, но настойчиво перевернула их, меняясь местами. Теперь Беллатрикс лежала на спине, а Гермиона нависала над ней, опираясь на локти. Ее волосы упали вперед, создавая интимный шатер, скрывающий их от всего мира. — Какая же ты красивая, — прошептала Гермиона, глядя на Беллатрикс. — Знаешь, когда я просыпаюсь утром и вижу тебя, я каждый раз заново влюбляюсь.       Она наклонилась и поцеловала Беллатрикс в уголок губ — легко, дразняще. Затем в висок. В закрытое веко. В кончик носа. Это были невесомые, почти благоговейные прикосновения, от которых по коже бежали мурашки. — Гермиона... — выдохнула Беллатрикс, выгибаясь навстречу. — Не мучай меня. — Терпение, любовь моя, — улыбнулась Гермиона. — У нас весь день. И вся ночь. И вся жизнь.       Ее губы двинулись ниже — по подбородку, по шее, останавливаясь в ложбинке пульса, чтобы ощутить, как бешено бьется жилка. Беллатрикс закусила губу, чтобы не застонать слишком громко. Руки сами собой потянулись к голове Гермионы, пальцы зарылись в ее волосы.       Гермиона медленно, мучительно медленно, прокладывала дорожку из поцелуев вниз. Вот ее губы коснулись ключицы, вот они задержались на плече, вот язык скользнул по нежной коже предплечья. Она словно изучала Беллатрикс заново, пробовала на вкус каждый сантиметр ее тела.       Беллатрикс была одета в тонкую шелковую пижамную рубашку цвета шампань, расстегнутую сверху на несколько пуговиц. Гермиона лениво, одним пальцем, расстегнула следующую пуговицу. Потом еще одну. И еще. Ткань разошлась, открывая ложбинку между грудей, верхнюю часть живота. Гермиона отодвинула шелк в стороны, обнажая грудь Беллатрикс полностью.       Она замерла на мгновение, просто глядя. Грудь Беллатрикс была чуть полнее, чем у нее, мягкая, белая, с широкими розовыми ареолами и уже затвердевшими сосками, которые словно тянулись к Гермионе, прося внимания. — Боже, — выдохнула Гермиона. — Я никогда не устану на это смотреть.       Она не прикоснулась сразу. Вместо этого она просто дунула — легко, теплым воздухом. Беллатрикс вздрогнула всем телом, соски стали еще тверже, если это вообще было возможно. — Гермиона, пожалуйста... — простонала она. — Пожалуйста — что? — в голосе Гермионы появилась та самая дразнящая, чуть насмешливая нотка, от которой у Беллатрикс подгибались колени. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя, — выдохнула Беллатрикс. — Твои губы. Твой язык. Пожалуйста.       Гермиона улыбнулась той самой ухмылкой — самодовольной, любящей и бесконечно возбуждающей одновременно. — Как скажешь, любовь моя.       Она наклонилась и провела языком по окружности ареолы, даже не касаясь соска. Медленно, по кругу, раз за разом, дразня, распаляя, доводя до исступления. Беллатрикс выгнулась, вцепившись в подушку, с губ сорвался протяжный стон. — Пожалуйста... — Что "пожалуйста"? — снова спросила Гермиона, останавливаясь и поднимая взгляд. В ее глазах плясали чертики. — Скажи это. — Возьми его в рот, — выдохнула Беллатрикс, теряя остатки стыда. — Пожалуйста, Гермиона, возьми мой сосок в рот. — Умница, — прошептала Гермиона и, наконец, сжалилась.       Она накрыла губами сосок — сразу целиком, вбирая в себя эту напряженную, чувствительную жемчужину. Беллатрикс вскрикнула, запрокидывая голову, и это был не просто крик удовольствия — это был крик освобождения. Гермиона начала медленно посасывать, ритмично, смачно, работая языком — то обводя сосок по кругу, то касаясь самого кончика быстрыми, дразнящими движениями.       Рука Гермионы легла на вторую грудь, лаская, сжимая, поддразнивая сосок пальцами — сжимая его, слегка оттягивая, пощипывая. Она знала тело Беллатрикс лучше, чем кто-либо, знала каждую чувствительную точку, каждый нюанс ее реакций. — О Боже, — стонала Беллатрикс, извиваясь под ней. — Да... да, вот так... не останавливайся...       Гермиона оторвалась от груди, и от этого внезапного лишения Беллатрикс едва не закричала от отчаяния, но Гермиона тут же переключилась на вторую грудь, уделяя ей не меньше внимания. Она целовала, лизала, покусывала — легкими укусами, от которых по телу разбегались разряды тока. Ее рука тем временем продолжала играть с освободившимся соском, не давая ему остыть. — Знаешь, — прошептала Гермиона, отрываясь на секунду и глядя на Беллатрикс снизу вверх с той самой ухмылкой, от которой сердце ухало в пятки. — Я никогда не смогу насытиться твоей грудью, в целом тобой. Никогда. Я могу делать это часами. Сутками. Всю жизнь.       Она провела языком по нежной коже между грудей, затем снова вернулась к соску, вбирая его в рот и посасывая с новой силой. — Ты такая чувствительная, — продолжила она шепотом, не прекращая ласки. — Смотри, как они реагируют. Каждый раз, когда я делаю вот так...       Она слегка прикусила сосок зубами — ровно настолько, чтобы послать волну острой, обжигающей боли, тут же переходящей в сладкую истому. Беллатрикс вскрикнула и выгнулась, вцепившись в плечи Гермионы. — ...или вот так, — Гермиона дунула на влажный, набухший сосок, и Беллатрикс дернулась, как от удара током. — Потому что они мои, — прошептала Гермиона, целуя грудь. — Вся ты — моя. И я никогда не перестану исследовать тебя, ласкать тебя, доводить тебя до исступления. Потому что ты — мое сокровище.       Беллатрикс чувствовала, как тает, как рассыпается на атомы под этими ласками, под этими словами. Она никогда не думала, что можно быть настолько открытой, настолько уязвимой и настолько счастливой одновременно. — Гермиона... — простонала она, притягивая жену к себе для поцелуя. — Я люблю тебя. Я так тебя люблю. — Я знаю, — ответила Гермиона, целуя ее в губы — глубоко, влажно, со вкусом их общей страсти. — И я люблю тебя. А теперь позволь мне продолжить.       Она скользнула ниже, покрывая поцелуями живот Беллатрикс, спускаясь все ниже, к резинке пижамных штанов, которые все еще были на ней. Пальцы Гермионы легли на завязки, дернули — и узел развязался. — Подними бедра, любовь моя, — скомандовала она шепотом.       Беллатрикс послушно приподнялась, и Гермиона одним плавным движением стянула с нее штаны вместе с кружевными трусиками, оставляя полностью обнаженной. Теперь они обе были раздеты — Гермиона все еще в распахнутом халате, Беллатрикс в расстегнутой шелковой рубашке, которая только подчеркивала наготу.       На несколько секунд Гермиона замерла, глядя на раскинувшуюся перед ней жену. Беллатрикс была прекрасна — раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, с тяжело вздымающейся грудью, с влажным блеском между бедер. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — хрипло сказала Гермиона. — Просто глядя на тебя, видит Бог, я могла бы кончить.       Она раздвинула бедра Беллатрикс коленом, устраиваясь поудобнее, и наклонилась для поцелуя — в живот, в бедро, в нежную кожу внизу живота. Ее дыхание касалось самого сокровенного места, и Беллатрикс дрожала от предвкушения. — Скажи мне, — прошептала Гермиона, поднимая взгляд. — Чего ты хочешь прямо сейчас? — Тебя, — выдохнула Беллатрикс, и в этом слове было все. — Я хочу тебя внутри себя. Хочу чувствовать твой рот, твой язык, твои пальцы. Хочу кончить для тебя. — Тогда смотри на меня, — приказала Гермиона. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть твое лицо, когда ты будешь ломаться на моих руках.       И она опустилась ниже, накрывая ртом самое чувствительное место Беллатрикс, и мир взорвался фейерверком.       Гермиона опустилась ниже, и мир Беллатрикс сузился до точки соприкосновения губ жены с самым чувствительным местом ее тела. Первое прикосновение языка — влажное, теплое, уверенное — заставило ее выгнуться дугой, вцепившись в волосы Гермионы. — О Боже... — выдохнула Беллатрикс, запрокидывая голову. — Да... вот так...       Но Гермиона не собиралась просто приступать к делу. Она была мастерицей растягивать удовольствие, дразнить, доводить до грани и отступать, заставляя умолять. Сейчас она едва касалась языком, проводя им по складкам, не углубляясь, исследуя, дразня. — Какая же ты сладкая, — прошептала Гермиона, и ее голос, приглушенный, вибрирующий, послал новую волну дрожи по телу Беллатрикс. — Ты даже не представляешь, как я люблю твой вкус. Я могла бы пить тебя вечно. — Гермиона, пожалуйста... — простонала Беллатрикс, подаваясь бедрами навстречу. — Не дразни меня. — Не дразню, любовь моя, — усмехнулась Гермиона, проводя языком по клитору — легко, мимолетно, едва касаясь. — Я наслаждаюсь. Есть разница.       Она отстранилась на секунду, чтобы посмотреть на Беллатрикс. Та лежала раскинувшись на диване, шелковая рубашка сбилась на плечах, грудь вздымалась от учащенного дыхания, глаза затуманены страстью, губы припухли от поцелуев. Картина абсолютного, совершенного наслаждения. — Ты такая красивая, когда хочешь меня, — произнесла Гермиона, и в ее голосе звучало искреннее восхищение. — Знаешь, я смотрю на тебя и не верю своему счастью. Что ты моя. Что такая женщина — моя жена.       Беллатрикс застонала — не столько от ласки, сколько от этих слов. Гермиона знала, как на нее действуют комплименты. Знала, что от похвалы Беллатрикс буквально тает, становится податливой, открытой, готовой на все. — Гермиона... пожалуйста... я хочу тебя... — Я знаю, милая, — Гермиона поцеловала внутреннюю сторону бедра, чуть прикусила нежную кожу. — И ты меня получишь. Всю меня. Но сначала я хочу услышать, как ты просишь. Как ты говоришь мне, чего именно ты хочешь.       Она провела пальцем по влажным складкам, собирая смазку, и поднесла палец к губам Беллатрикс. — Попробуй себя, — приказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты знала, какая ты сладкая для меня.       Беллатрикс послушно разомкнула губы, взяла палец в рот, обвела языком, не сводя глаз с Гермионы. От этого зрелища у самой Гермионы перехватило дыхание. — Умница, — выдохнула она. — Моя умная, послушная девочка. А теперь скажи мне. Чего ты хочешь? — Хочу, чтобы ты лизала меня, — выпалила Беллатрикс, теряя остатки стеснения. — Хочу чувствовать твой язык внутри себя. Хочу кончить для тебя. Хочу, чтобы ты смотрела, как я кончаю, и говорила мне, то, чего хочешь ты сама...       Гермиона улыбнулась той самой улыбкой — хищной, любящей, бесконечно возбуждающей. — Именно это я и хотела услышать.       Она опустила голову и на этот раз не стала дразнить. Она взяла клитор в рот целиком, вбирая его, посасывая, работая языком — быстро, ритмично, точно зная, какие движения доводят Беллатрикс до исступления. — Да! — закричала Беллатрикс, вцепившись в подушку. — ДА! Боже, Гермиона, ДА!       Она чувствовала, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как мышцы сжимаются в предвкушении разрядки. Но Гермиона чувствовала это тоже — и снова отступила ровно в тот момент, когда Беллатрикс была на грани. — НЕТ! — Беллатрикс едва не заплакала от отчаяния. — Пожалуйста, не останавливайся! Я была так близко! — Знаю, милая, — Гермиона поглаживала ее бедра успокаивающе. — Но я хочу, чтобы это длилось дольше. Я хочу видеть тебя такой — полностью моей, полностью открытой, дрожащей от желания. Ты ведь хочешь этого для меня? — Да... — выдохнула Беллатрикс, готовая согласиться на что угодно. — Все, что хочешь... — Умница. Моя хорошая девочка, — Гермиона поцеловала ее живот. — Знаешь, что я люблю в тебе больше всего? Твою честность. То, как ты отдаешься мне без остатка. Как ты позволяешь мне видеть тебя настоящую — без защиты, без масок.       Она снова провела языком по клитору, но медленно, мучительно медленно. — Ты такая мокрая, — продолжила она шепотом. — Такая горячая. Это все для меня? Скажи мне, это все для меня? — Да... только для тебя... — простонала Беллатрикс. — Никто никогда... только ты... — Я знаю, — Гермиона ввела палец внутрь, медленно, глубоко, и Беллатрикс вскрикнула от неожиданности и удовольствия. — И я никогда не позволю никому другому даже смотреть на тебя так. Ты — моя. Моя жена. Моя любовь. Мое все.       Она начала двигать пальцем — медленно, глубоко, в ритме, который сводил с ума. Одновременно она вернулась ртом к клитору, посасывая, лаская, дразня. — Какая же ты узкая, — простонала Гермиона, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг пальца. — Всегда такая нежная, такая горячая. Боже, я никогда не устану чувствовать твои стеночки внутри.       Беллатрикс стонала, выгибалась, хватала ртом воздух. Она была на грани снова — и на этот раз Гермиона не останавливалась. — Кончи для меня, — приказала Гермиона, ускоряя движения. — Кончи мне в рот. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь. Хочу пить тебя. Давай, любовь моя, покажи мне, какая ты хорошая девочка. — ГЕРМИОНА! — закричала Беллатрикс, и оргазм накрыл ее с головой, волна за волной, выбивая дыхание, лишая мыслей, оставляя только чистое, ослепительное удовольствие.       Гермиона не останавливалась, продлевая наслаждение, пока последние спазмы не затихли. Только тогда она подняла голову, облизнула губы и улыбнулась — довольно, любяще, счастливо. — Ты такая красивая, когда кончаешь, — сказала она, поднимаясь выше, чтобы поцеловать Беллатрикс в губы, давая ей почувствовать собственный вкус. — Самая красивая женщина в мире.       Беллатрикс обвила ее руками, притягивая к себе, все еще дрожа от пережитого. — Я люблю тебя, — выдохнула она. — Ты сводишь меня с ума. — Я надеюсь, — усмехнулась Гермиона. — Потому что я еще не закончила. Мы только начали, любовь моя.       Она перевернулась, меняясь местами, теперь Беллатрикс оказалась сверху. — А теперь твоя очередь показать мне, как сильно ты меня любишь, — прошептала Гермиона, глядя ей в глаза. — Я хочу чувствовать твои руки на себе. Твой рот. Твой язык. Я хочу кончить для тебя так же сильно, как ты только что кончила для меня.       Беллатрикс наклонилась для поцелуя — глубокого, влажного, обещающего. — С удовольствием, — выдохнула она, скользя губами по шее Гермионы, вниз, к груди, готовая подарить жене такое же блаженство, какое только что получила сама.       И солнечное утро продолжалось, озаряя своим светом двух любящих женщин, сплетенных в объятиях на мягком диване, где время остановилось и существовали только они вдвоем. — Я полагаю, постоянство есть залог успеха, не так ли? — произнесла Беллатрикс с коварной улыбкой на губах.       Гермиона откинулась на подушки, наблюдая за тем, как Беллатрикс нависает над ней. В глазах жены больше не было той покорной, тающей от похвалы нежности, которая была всего минуту назад. Теперь в них горел темный, голодный огонь. Огонь охотницы. — Моя очередь, — хрипло произнесла Беллатрикс, проводя кончиками пальцев по щеке Гермионы, спускаясь вниз по шее, по ключице. — Теперь я буду делать с тобой чудесные вещи.       Гермиона вздрогнула от этого прикосновения, от этого тона. Она знала эту Беллатрикс — ту, что брала контроль в свои руки, ту, что не останавливалась, пока не доводила ее до полного, абсолютного исступления. — Я вся твоя, — выдохнула Гермиона, разводя руки в стороны, открываясь полностью. — Делай со мной все, что захочешь. — О, я сделаю, — усмехнулась Беллатрикс, наклоняясь для поцелуя. Но это был не обычный поцелуй. Это было заявление о намерениях. Глубокий, требовательный, собственнический поцелуй, от которого у Гермионы подогнулись колени, хотя она и лежала.       Беллатрикс оторвалась от ее губ и начала спускаться ниже. Медленно. Очень медленно. Она целовала каждый сантиметр кожи Гермионы так, будто занималась священнодействием. Подбородок. Шея. Ямочка под ключицами, откуда вырвался тихий стон. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептала Беллатрикс куда-то в ложбинку между ключиц. — Когда я смотрю на тебя, когда чувствую твой запах, твой вкус... я схожу с ума. Я хочу поглотить тебя целиком. — Тогда поглощай, — выдохнула Гермиона, запуская пальцы в волосы Беллатрикс. — Я не против.       Беллатрикс усмехнулась и продолжила свой путь вниз. Вот ее губы коснулись груди. Но вместо того чтобы сразу взять сосок в рот, она провела языком по нижней окружности, едва касаясь, дразня. — Господь, Грейнджер, — прошептала она, глядя на Гермиону из-под ресниц, — у тебя самая совершенная грудь, которую я когда-либо видела. И я говорю это не как твоя жена, а как ценитель прекрасного. — Белла... — простонала Гермиона, выгибаясь, пытаясь прижать ее грудь ближе к своему рту. — Пожалуйста... — Что "пожалуйста"? — Беллатрикс улыбнулась той же улыбкой, которую Гермиона использовала несколько минут назад. — Ты хочешь, чтобы я взяла твою грудь в рот? Скажи это. — Да... пожалуйста, возьми... — Возьму, — пообещала Беллатрикс. — Но сначала я хочу насладиться видом.       Она провела пальцем вокруг ареолы, наблюдая, как кожа покрывается мурашками, как сосок твердеет еще сильнее от этого простого прикосновения. — Ты такая чувствительная, — восхищенно прошептала она. — Смотри, как они реагируют на малейшее прикосновение. Это так красиво. Так возбуждающе.       И только тогда она наклонилась и взяла сосок в рот. Но не нежно, не осторожно. Она вобрала его глубоко, сразу, посасывая сильно, ритмично, языком обводя по кругу, покусывая, дразня.       Гермиона вскрикнула, выгибаясь дугой, вцепившись в плечи Беллатрикс. — ДА! Вот так! Боже, Белла, ДА! — Тебе нравится? — прошептала Беллатрикс, отрываясь на секунду, чтобы переключиться на вторую грудь. — Нравится, когда я играю с твоими сосками? — Да... — выдохнула Гермиона. — Очень... — А так? — Беллатрикс слегка прикусила сосок зубами, и Гермиона закричала. — Или так?       Она провела языком по чувствительной вершинке, дунула на влажную кожу, и Гермиона дернулась, как от разряда тока. — Ты такая сладкая, — прошептала Беллатрикс, целуя грудь. — Такая нежная. Такая моя. Я могу делать это вечно. Просто лежать здесь и ласкать твою грудь, слушать твои стоны, смотреть, как ты извиваешься подо мной. — Белла... — простонала Гермиона. — Пожалуйста... мне нужно больше... — Больше? — Беллатрикс приподняла бровь, и в ее глазах заплясали чертики. — Чего именно? Скажи мне. Я хочу слышать, как ты просишь.       Гермиона закусила губу. Она знала эту игру. Знала, что Беллатрикс обожает, когда она произносит вслух свои желания. И хотя это всегда заставляло ее краснеть, сейчас, в этом состоянии, когда тело горело от желания, она была готова на все. — Я хочу, чтобы ты спустилась ниже, — выдохнула она. — Хочу чувствовать твой рот там. Хочу, чтобы ты лизала меня. Хочу кончить на твоем языке. — Умница, — улыбнулась Беллатрикс, целуя ее в живот. — Моя умная, честная девочка. Получишь все, что захочешь.       Она продолжила спускаться, покрывая поцелуями живот, бедра, внутреннюю сторону бедер. Но когда она добралась до самого сокровенного места, она не стала сразу приступать к делу. Вместо этого она просто смотрела. — Боже, какая ты красивая, — прошептала она, разглядывая влажные складки, блестящие от возбуждения. — Ты даже не представляешь, как я люблю на это смотреть. Знать, что это все для меня. Что я делаю это с тобой. — Белла, пожалуйста... — Гермиона была на грани отчаяния. — Не дразни меня... — Я не дразню, любовь моя, — Беллатрикс провела пальцем по складкам, собирая смазку, и поднесла палец к губам Гермионы. — Я наслаждаюсь. Попробуй себя. Я хочу, чтобы ты знала, какая ты вкусная. Я хочу, чтобы ты хотела этого так же сильно, как я.       Гермиона послушно взяла палец в рот, обвела языком, не сводя глаз с Беллатрикс. От этого зрелища у самой Беллатрикс перехватило дыхание. — Черт, Гермиона... — выдохнула она. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Когда ты так смотришь на меня... когда ты берешь мой палец в рот... я готова сделать для тебя все. Абсолютно все.       Она наклонилась и наконец-то прикоснулась губами к самому чувствительному месту. Но не просто прикоснулась — она впилась в него с голодом, с жадностью, с отчаянным желанием доставить удовольствие.       Ее язык работал быстро, ритмично, точно зная, какие движения нужны. Она водила им по клитору, обводила по кругу, проникала внутрь, вбирала в рот, посасывала — и все это под непрерывный, захлебывающийся стон Гермионы. — ДА! ДА! Боже, Белла, ДА! — кричала Гермиона, вцепившись в волосы жены. — Вот так! Не останавливайся! ПОЖАЛУЙСТА!       Беллатрикс не останавливалась. Она чувствовала, как Гермиона дрожит, как напрягаются мышцы, как она приближается к грани. Но она не хотела, чтобы это закончилось слишком быстро.       Она замедлилась. Перешла на легкие, дразнящие прикосновения языка. — Не-е-ет... — простонала Гермиона с отчаянием. — Пожалуйста, не останавливайся... — Я не останавливаюсь, любовь моя, — прошептала Беллатрикс, не отрываясь. — Я просто хочу, чтобы это длилось дольше. Ты так прекрасна, когда на грани. Твое лицо, твои глаза, твои стоны... я хочу наслаждаться этим как можно дольше. — Белла, пожалуйста, я так близко... — голос Гермиона дрожал от мольбы. — Знаю, милая, — Беллатрикс ввела два пальца внутрь, медленно, глубоко, и Гермиана задохнулась. — Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Какая же ты тесная. Какая горячая. Это все для меня? — ДА! Только для тебя! — И ты хочешь кончить для меня? — Беллатрикс начала двигать пальцами, наращивая темп. — Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь. — Я хочу кончить! — выкрикнула Гермиона, теряя остатки стыда. — Хочу кончить на твоих пальцах, на твоем языке! Хочу, чтобы ты смотрела на меня! Хочу, чтобы ты говорила мне, какая я хорошая! — Ты самая хорошая, — выдохнула Беллатрикс, ускоряясь. — Самая лучшая. Самая любимая. Моя идеальная жена. Кончи для меня, Гермиона. Кончи мне в рот. Я хочу пить тебя.       Она вернулась ртом к клитору, посасывая сильно, ритмично, в унисон с движениями пальцев, и этого оказалось достаточно.       Гермиона закричала — громко, не сдерживаясь, забыв обо всем на свете. Оргазм накрыл ее волнами, выгибая тело, выбивая дыхание, заставляя видеть звезды перед глазами. Она сжималась вокруг пальцев Беллатрикс, и та продолжала ласкать ее, продлевая наслаждение, пока последние спазмы не затихли.       Только тогда Беллатрикс подняла голову, облизала губы и улыбнулась — довольно, любяще, счастливо. — Ты такая красивая, когда кончаешь, — прошептала она, поднимаясь выше, чтобы поцеловать Гермиону. — Самая красивая женщина в мире.       Гермиона обвила ее руками, притягивая к себе, все еще дрожа от пережитого. — Я люблю тебя, — выдохнула она. — Ты сводишь меня с ума. Твои руки, твой язык, твои слова... Боже, Белла, ты умеешь делать такие невероятные вещи с моим телом... — Это потому что я люблю тебя, — прошептала Беллатрикс, целуя ее в висок. — И потому что твое тело — это храм, которому я поклоняюсь. Каждый день. Каждую ночь. Всю жизнь.       Они лежали, обнявшись, на диване, тяжело дыша, покрытые легкой испариной, счастливые и удовлетворенные. Солнце поднялось еще выше, заливая комнату золотистым светом. — Знаешь, — тихо сказала Гермиона, проводя пальцем по груди Беллатрикс, — у нас еще целый день по твоему сценарию. Книжный магазин. СПА. Ужин на крыше... — Ммм, — Беллатрикс поцеловала ее в плечо. — Я помню. — Но если честно, — Гермиона подняла на нее глаза, и в них была бездна любви, — я бы с удовольствием провела весь день вот так. Здесь. С тобой. В твоих объятиях.       Беллатрикс улыбнулась и прижала жену крепче. — У нас вся жизнь для этого, любовь моя. А сегодня... сегодня мы можем позволить себе и то, и другое. Сначала выполним мой сценарий, а потом, когда вернемся домой... я покажу тебе еще несколько чудесных вещей, которые можно делать с твоим телом.       Гермиона рассмеялась — счастливо, довольно, довольно. — Я буду ждать с нетерпением, — прошептала она, целуя Беллатрикс в губы. — А теперь, может быть, все-таки позавтракаем? Твои круассаны, наверное, уже совсем остыли. — Плевать на круассаны, — усмехнулась Беллатрикс. — Они не сравнятся с тобой.       Но Гермиона уже тянула ее за руку, заставляя подняться. — Который сейчас час? — Без четверти вечность, — ответила Беллатрикс со всей серьезностью, на которую была способна. — Пошли. Ты так старалась, я не позволю твоим трудам пропасть даром. А после завтрака... ну, ты знаешь, что будет после завтрака.       Они поднялись с дивана, на ходу поправляя одежду, и направились к столу — две любящие женщины, у которых впереди был целый день, полный счастья, нежности и страсти.