Затмение.

Догдей вышел на крыльцо участка. Тяжелый выдох. Рабочий день окончен, завалы с документами тоже закончились. Он бесконечно устал за сегодняшний день, и так плохо и мало поспал, а тут еще работы навалилось безмерное количество. Пес никогда не мечтал быть офисным работником, но сегодня ему пришлось. Он протер глаза и зевнул. Ещё не конец, скоро должен приехать Кетнап. Отдыхать времени нет. Он лишь надеется, что они быстро найдут что-то и разойдутся. Потому что Догдей ужасно хочет спать, пес готов завалиться в постель сразу по приходу домой, даже не ужинать. Но работа детектива не прощает и не дает поблажек. Поэтому, придется уйти с головой в работу снова. Догдей взглянул на часы на руке, Кетнап должен вот-вот приехать. Пускай он не уточнял в какое время он приедет, Догдей понимал, что почти сразу после его смены. На улице все еще очень тепло, даже жарко для пса. Он снял свое пальто. Пес сел на лавочку и задумался, глядя на закат. Кетнап все еще вызывал много вопросов, но пока задаваться ими не нужно. Нужен отдых. Хотя вопрос "Почему Кетнап оказался в нужном месте в нужное время?" волновал его. Ведь действительно странно, время раннее, частный детектив просто случайно узнал о смерти. И эта смерть случайно оказалась связана с его делом. — Совпадение... – Догдей сам себе под нос утвердил окончательное решение. Ему нужно перестать подозревать всех подряд. Его паранойя в последнее время заходит до того, что волей неволей, собственные коллеги, которые неподдались коррупции, становятся подозреваемыми в связях с мафией. Чёрный Кадиллак заехал на стоянку участка. Детектив не заметил. В его мыслях творился бред, вызванный усталостью. Только хлопок дверью, рядом ставшей машины, наконец-то вывела его из раздумий. Кот уже шел к нему. Догдей даже слегка улыбнулся новому знакомому. Кетнап же сам в ответ слегка улыбнулся, но чем ближе он подходил, тем больше он чувствовал вновь, как нервы закипают. — Долго ждешь? – Кетнап заговорил первым, он понял, что допускать молчания нельзя, иначе он вновь начнет замечать какие-то детали в собеседнике, которые его привлекают. Догдей отрицательно помотал головой. — Нет, вышел совсем недавно. Ну что, что-нибудь узнал? Кетнап улыбнулся и встал рядом с скамейкой, глядя на своего собеседника. — Напоминаю, Догдей, я пришел к тебе не по работе. – Кетнап протянул тому руку, чтобы помочь встать. – Или ты уже забыл, что сам мне сказал, что ценишь больше дружескую обстановку? Догдей кивнул и устало вздохнул, одновременно хватая руку вставая. — Я за сегодня ужасно устал, так что мысль "закончить побыстрее", очень сильно меня привлекает. Кетнап довольно хмыкнул. Прикосновение вновь было горячим. Как же надоела Кетнапу эта маленькая деталь. Природа подводит и хочется устремиться к этому теплу. Но нет, ни за что. И так слишком много времени он тратит на то, чтобы сдружиться с Догдеем. Если такое продолжится, то это уже будет не "сдружиться", а "сблизиться". — Пошли в машину, расслабишься по дороге. – Так как Догдей устал, то Кетнап не будет водить того за нос, а привезёт к нужному складу. Кетнап развернулся и пошел к машине, говоря Догдею за спиной. – Тебе повезло, я нашел какой именно нам склад нужен, но я туда еще не заходил. Догдей шел за ним. Они вначале подошли к переднему пассажирскому сидению. Кетнап любезно открыл дверь своему "напарнику". — Спасибо, – сказал Догдей и залез в машину. В салоне пахло чем-то сладким. Нет, не духи, у Кетнапа другие, Догдей не попутался бы. Кетнап сел за руль и пристегнулся, он смотрел на Догдея, хотел было что-то сказать, но Догдей первый продолжил говорить. — Ладно, поговорим о чем-то повседневном, раз ты не стремишься мне объяснять. Кетнап ухмыльнулся своей кошачьей улыбкой. Он за своим сиденьем достал пакет, из которого достал два стаканчика кофе. Кот с довольной мордой протягивал тому стаканчик с кофе. — Держи, ты наверное за сегодня сильно устал. Поэтому, просто отдохни. Догдей взял кофе в руки. Кофе уже было немного остывшее, но Догдей и этому доволен. — Спасибо, Кетнап, за заботу. – уставше сказал Догдей, но на его лице красовалась уязвимая улыбка. Кетнап кивнул. Все же хорошо сделать кому-то приятную мелочь. — На здоровье, Догдей, как день прошел? – он пристегнулся и сел удобнее, он медленно и размеренно пил свое кофе, никуда торопясь. Догдей сам пристегнулся после того, как это сделал его коллега. Он попробовал кофе, да, остыло немного, но все еще тёплое. — Ужасно, слишком много сидеть в офисе и писать разные отчеты - это кошмар. Я не любитель долго сидеть за утомительными бумагами. – Догдей вздохнул. И повернулся на Кетнапа – А что насчет тебя? Кетнап почувствовал себе взгляд Догдея, но решил не поворачиваться на него. Чем больше смотришь в глаза жертве, тем больше ей сочувствуешь. Надо минимализировать подобных контактов, но скорее всего это невозможно. Он просто смотрел вперёд на яркое солнце. — По мимо нашего дела, пришлось встретиться с некоторыми заказчиками. Что мог сделать -- сделал, что требовало долгосрочной работы — отказался. Встретился с некоторыми свидетелями, пока работал. Знаешь, многие так много говорят, а смысла не много. Кетнап понимал это, но не как детектив, а как мафиози. Для кого чужие жизни лишь пешка, а ценность и полезность лишь позволяет жить. — Знаю, сегодня допрашивал свидетелей, так они наговорили много чего, но лишь небольшой кусок информации причастен к делу. – Догдей отпил кофе, он выдохнул и снова повернулся к коту. – Может поехали уже? Кетнап допил кофе и повернулся в ответ на Догдея. Каким же Догдей казался кристально чистым. Вновь эта безобидная улыбка, солнце на его светлой шерсти и ошейник с солнцем, что отражал слегка вечерние лучи. — Поехали, конечно! – Кетнап отвернулся от того резко, этот пес его чем-то цепляет в своей внешности. Если с характером все понятно, то почему его так цепляет внешность солнечного пса. Он завёл машину и они тронулись, Кетнап кинул свой пустой стаканчик в ящик. Они выехали из стоянки участка. — А как ты вышел на след? Мне было бы интересно узнать, как ты после сегодняшнего дождя нашёл какие-то улики? – Догдей смотрел на мимо мелькающие дома, Кетнап водил очень хорошо, лучше чем сам Догдей. «Интересно, где он так хорошо научился» Кетнап обгонял тех, кого можно, достаточно ловко. — Я вышел не на след, что оставил твой информатор. Искал в складах что-то, на что мог наткнуться информатор, так вот, я кажется нашёл в каком складе его и настигли. Догдей сразу оживился на эту информацию. Ему сейчас важно довести это дело до конца, чтобы жертва информатора не была напрасной. — Тогда вези нас туда. Если есть шанс хоть что-то найти, то я хочу им воспользоваться. Кетнап кивнул, он слегка увеличил скорость. — Конечно, Догдей, но не концентрируйся на этом слишком сильно. Есть шанс, что ты просто сойдёшь с ума, выискивая каждую песчинку и соринку. Мимо мелькали люди, машины, Догдей размышлял над тем, как хорошо жить без этих забот. Кетнап же размышлял абсолютно о другом. Как бы все оставленные улики попали прямо в руки Догдею, как бы он пошёл по тому ложному следу, что он оставил. Ведь если это не так, то придётся куда сложнее. Догдей наконец-то усмехнулся в ответ. Устало, но с той самой упрямой ноткой, которая, наверное, и делала его хорошим детективом. — Я уже сошел с ума, Кетнап. Просто пока сам не заметил. Кетнап ничего не сказал. Только крепче сжал руль. Город за окном постепенно менялся. Ровные линии центральных улиц с их витринами и неоном уступили место более тесным кварталам, где дома лепились друг к другу, а фонарей становилось все меньше. Здесь воздух пах иначе — сыростью, ржавчиной и дешевым табаком из распахнутых окон. Кетнап знал этот район. Знал каждый переулок, каждую подворотню, каждую крышу, с которой можно было смотреть на людей снизу и не быть замеченным. Его территория. — Знаешь, – Догдей нарушил тишину. – я иногда думаю, почему ты вообще этим занимаешься. Ты же мог бы просто... ну, не знаю. Жить на деньги своей семьи. Не лазить по складам, не рисковать. Как многие сейчас делают. — Потому что, – Кетнап помолчал, подбирая слова, — если не я, то кто? Ты? У тебя участок, бумаги, отчеты. А у меня – свобода. И... – он запнулся, – и долг. — Долг? – Догдей повернул голову, глядя на него. В полумраке салона его глаза блестели. – Перед семьей? — Перед собой. – ответил Кетнап. И это было почти правдой. Догдей не стал спрашивать дальше. Может, устал. Может, почувствовал, что Кетнап не хочет говорить. А может, просто уважал чужие границы. Пес снова отвернулся к окну, и они ехали молча. Недостаточно они еще знакомы, чтобы ворошить осиное гнездо "прошлое". Машина свернула в узкий переулок. Кетнап сбавил скорость, высматривая знакомые ориентиры. Ржавые ворота, покосившийся забор, груда досок у обочины. Вот и тот склад, где он и встретил информатора Догдея. — Приехали, – сказал он, паркуясь у обочины. – если не ошибаюсь, то именно здесь твой информатор что-то нашел. Они вышли. Вечер встретил их прохладным ветром и запахом сырости. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался единственным живым среди заброшенных зданий и бетонных коробок. Кетнап достал фонарик, щелкнул. Солнце уже давно спряталось за горизонт, ничего не видно. — Держись за мной, – сказал он и двинулся к двери. Первый склад был пуст. Только пыль, только старые следы шин, затянутые грязью. Догдей прошелся по углам, подсвечивая себе, но ничего не нашел. Вздохнул. — Пусто. — Это большой склад, в этом крыле ничего нет, пошли в следующее – Кетнап уже шел к выходу в другое крыло. Здесь оказалось не лучше. Ржавые бочки, битое стекло, обрывки газет. Ни следа, ни зацепки. Догдей молчал, но Кетнап чувствовал его разочарование. — Последний, – он сказал Кетнап, когда они остановились у третьей двери. Дверь была приоткрыта. Кетнап толкнул ее плечом, шагнул внутрь. Луч фонарика скользнул по стенам, по бетонному полу, по брошенным ящикам. И остановился. Следы. Свежие. Четкие. Шины грузовика, въехавшего совсем недавно. — Смотри, – Кетнап кивнул в ту сторону. Догдей подошел ближе, присел, провел пальцами по пыли. Шерсть на его загривке слегка приподнялась – Кетнап заметил, как напрягся пес. — Свежие – выдохнул Догдей. – Сегодняшние или вчерашние. Но точно после дождя. Кетнап кивнул, он осматривал остальную комнату. — Не только, – Кетнап двинулся дальше, к груде ящиков в углу. За ними, в щели между стеной и поддоном, что-то блеснуло. Он наклонился, подцепил пинцетом. – И это. Окурок. Дорогой. С женской помадой на фильтре. Догдей подошел, посветил. Взял пакетик, аккуратно упаковал улику. Руки его слегка дрожали то ли от холода, то ли от волнения. — "Lucky Strike", – сказал он тихо. – Такие в ларьках не продают. — Нет, – Кетнап обвел лучом фонаря помещение. – Их покупают в дорогих магазинах. Или получают от тех, кто там бывает. Догдей снова присел, разглядывая следы. Он увлекся. Забыл об осторожности. Повернулся спиной. Спиной к Кетнапу. Кот замер. Фонарик в его руке дрогнул, луч сместился в сторону. В темноте склада, в этой сырой, давящей тишине, вдруг стало очень тесно. Каждый звук, будь то собственное дыхание или шорох одежды Догдея, далекий скрип ржавых ворот, отдавался в ушах оглушительным грохотом. «Он доверяет мне?» – мысль пришла неожиданно, холодная, как лезвие ножа. Кетнап смотрел на широкую спину пса, на его беззащитный затылок, на то, как расслаблены его плечи. Он даже не оглядывается. Он уверен, что сзади друг. Напарник. «Он повернулся ко мне спиной» Рука сама потянулась к внутреннему карману пальто. Туда, где лежал пистолет. Один выстрел и все закончится. Догдей даже не поймет, что произошло. Просто упадет лицом в пыль, и его нелепая вера в справедливость умрет вместе с ним. «Нажать на курок. И все. Как обычно» – Кетнап стал себя успокаивать. "Как обычно" — сколько раз он уже делал это? Десятки или даже сотни. Люди падали, и Кетнап не чувствовал ничего. Только удовлетворение от выполненной работы. Только холодное равнодушие, забаву, что он вершит правосудие, которые потом запивает виски и забивает красным дымом. Но сейчас... сейчас его пальцы замерли на рукояти. Не дрожали. Просто замерли, будто наткнулись на невидимую стену. «Что со мной?» – судорожный вопрос стал пытать его изнутри. Догдей что-то говорил. Про следы, про грузовик, про то, что улики нужно сфотографировать. Голос его доносился будто из-под воды — глухо, неразборчиво. Кетнап слышал слова, но не понимал их смысла. Он смотрел на затылок пса и видел не цель. Видел человека, который борется за справедливость. Который улыбался, когда они пили кофе в кафе. Который сейчас доверяет свою спину. Кетнап выдохнул. Дрожь пошла откуда-то из груди, разлилась по плечам, по рукам, добралась до пальцев. Пальцы задрожали. Мелко, предательски, неконтролируемо. В горле появился отвратительный ком «Что за...» Он не мог остановить эту дрожь. Не мог заставить себя достать пистолет. Тело отказывалось подчиняться. Сознание кричало: «Сделай это! Ты должен! Это приказ!». Но тело не слушалось. Он не заметил, как Догдей закончил осматривать следы. Как начал подниматься. Как собрался повернуться. — Кетнап, ты не... – Догдей начал поворачиваться. Кот дернулся. Рука вылетела из-под пальто, пустая, дрожащая, он судорожно засунул ее в карман брюк, чтобы скрыть эту проклятую дрожь. Второй рукой он резко поднял фонарик, направил луч на противоположную стену, делая вид, что осматривает что-то в углу. — Да, я слышу. Фотографии? Сделаем. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Но Догдей, кажется, ничего не заметил. Он просто кивнул и снова отвернулся. — Потом, я же камеру с собой не брал. Я без тебя сюда приеду потом. – Догдей смотрел на то, куда уходят следы. Он уже строил примерный маршрут, куда поддельники мафии могли поехать. Кетнап выдохнул. Внутри все тряслось. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. Он сунул дрожащую руку глубже в карман, сжал в кулак ткань, пытаясь унять эту проклятую слабость. — Хорошо.. Давай потом обсудим? Я осмотрюсь еще раз. – Кот отошел подальше от пса. Пошел к пустым стеллажам и коробкам. «Я не смог» – Мысль пришла тихая, испуганная. И от этого стало еще страшнее. – «Я не смог его убить» Он обернулся, смотрел на спину Догдея, на то, как тот сосредоточенно смотрит куда уходит след, и чувствовал, себя так, будто он сломался как вещь, как функция. Что-то, что он строил годами вновь дало трещину и смешалось. Стена между «Кетнап-мафиози» и «Кетнап-человек» снова дала трещину. Снова он считает нужным пощадить того, кого сказал убить Прототип. Второй раз уже непростителен. Но и убить кажется таким же непростительным грехом. И сквозь эту трещину пробивался свет. Тот самый, от которого он хотел спрятаться. Тот самый, который он должен был погасить. Кетнап отвел взгляд. Сжал зубы. И заставил себя успокоиться. Подальше от Догдея. Подальше от этого света. Подальше от самого себя. — Думаешь, они вернутся? – раздался голос сзади, Кетнап не обернулся. — Не сегодня, – Кетнап покачал головой. – Слишком пусто здесь. Слишком много следов. Слишком рискованно. Но они здесь были. И, возможно, придут снова. Догдей выпрямился, глядя на кота. В глазах его было что-то новое. Не благодарность, а уважение. — Без тебя я бы это не нашел. Спасибо. Кетнап кивнул, пряча лицо в тени. Спасибо. Ему говорят спасибо за то, что он сам же и подстроил. Ирония. Но сейчас главное то, во что верит Догдей. — За что благодарить, если мы вместе работаем? – он нашёл в себе силы обернуться к Догдею. Кот обратно к нему подошел. – Пошли на улицу. Здесь больше ничего нет. Пес кивнул. Они вышли на улицу, и вечер снова встретил их свежим ветром. Догдей замер, глядя на звезды, которые начинали проступать сквозь облака. Кетнап остановился рядом. Смотрел не на звезды. Смотрел на Догдея. На то, как ветер играет его шерстью. Как в свете далекого фонаря его профиль кажется вырезанным из темноты. — Мне кажется.. Я могу немного опустить рабочую обстановку. – сказал Догдей. – Звезды сегодня красивые. Красивый вечер сегодня. Но Догдей опустил не только рабочую обстановку, но и напряжение Кетнапа, на котором он сконцентрирован. — Да, – ответил Кетнап. – Красиво. — Ты тоже так считаешь? А я думал, коты не любят звезды. – Догдей перевел взгляд на Кетнапа. — Коты любят то, до чего можно дотронуться. А звёзды иногда можно даже не заметить, не говоря о том, чтобы даже дотронуться. Да и они неподвижные совсем. Мне такое не подходит. — А луну? – Догдей понимал очевидность вопроса. Кетнап носит подвеску с луной. Эта луна точно закрепилась за образом Людвига для Догдея. Кетнап поднял глаза, Догдей за ним. Луна висела низко, почти над крышами, бледная, едва заметная. — Луну люблю, – сказал он. – Она всегда рядом. Даже когда ее не видно. Догдей ничего не ответил. Просто стоял рядом, и Кетнап чувствовал его тепло даже на расстоянии. Чувствовал, как это тепло тянет его. Нет-нет, это он лишний раз себя накручивает. Нет же никакого тепла от этого пса. — А ты больше любишь солнце? – спросил Кетнап, не отрывая взгляда от луны. Догдей дрогнул от вопроса. Рука инстинктивно потянулась к своему ошейнику. А пальцы рефлекторно хватали солнце на нем. — Да, я люблю солнце, но.. – он странно улыбнулся, будто бы чувствовал неловкость. – Здесь не столько само солнце, сколько я хочу быть как оно. Мне бы хотелось дарить свет окружающим. Давать то тепло, где они будут чувствовать себя в безопасности. Наивно, да? Кетнап внимательно слушал его. Хвост сзади начал беспокойно вилять. Иронично. Кот не хотел отводить взгляда от луны. Чтобы не взглянуть на этого глупого пса, что возомнил себя солнцем. Но даже смотря на свою луну, там было солнце. Даже на его подвеске оно. Свет солнца проникал достаточно глубоко, как и свет, что шел от этого пса, глубоко проникал в Кетнапа. — За моей любовью к луне тоже стоит большее, чем просто любовь к ней. Но.. Я не думаю, что готов рассказать. Догдей повернулся к Кетнапу и кивнул. — Я понимаю, я сам решил тебе сказать, что скрывается за этим. Ты сам расскажешь когда посчитаешь нужным, если захочешь конечно. Кетнап опустил взгляд с луны на Догдея. Игнорировать взгляд на себе невозможно. Догдей мягко улыбнулся, когда Кетнап посмотрел на него. Кетнап немного неловко улыбнулся. — Поехали, – сказал он резче, чем хотел. – Тебе необходимо отдохнуть после сегодняшнего дня. Ты и так устал, а я тебя еще и по складам таскаю. Кетнап развернулся и пошел к машине, правда, он уже не соблюдал аккуратность детектива на чужой территории. Он шел спокойно и в развалку. — А тебе? – Догдей пошел за ним к машине, смотря себе под ноги и изредка оглядываясь. — Я отдохну потом. Когда дело будет сделано. Догдей промолчал. Он понимает, что отговаривать своего коллегу бесполезно. Пес сам жертвует отдыхом ради зацепок. Они сели в машину, и Кетнап завел двигатель, поехали. Мысли Кетнапа опять беспорядочно путаются. Кетнап опять напрягается внутри. «Я должен был убить Догдея» – эта мысль буквально кричит. Но чем громче она, тем сильнее скручивает живот, перехватывает дыхание. Они выехали на проезжаю часть, но Кетнап даже перестает смотреть на дорогу. Он смотрит в зеркало, на отражение Догдея, что следит за пролетающими мимо фонарями. «Какой же ты.. Наивный идиот..» – обращение к Догдею звучит так, будто он это себе говорит. Глазами бегая по отражению пса, его пугает мысль, что каждая деталь в этом псе останавливает его. В мыслях лихорадочно всплывали воспоминания с ним. Бред. Они же незнакомы толком, буквально один день. Однако ему хватает. Вспоминается каждая деталь их первой встречи, вспоминается тепло пса, его улыбка, идиотский ошейник с солнцем, слова о справедливости и боль за своего погибшего товарища. Глупости, все это глупости, недостойные и упоминания. Как вдруг его из мыслей вытаскивает Догдей: — Я тебе даже не сказал где я живу. – его улыбка дрогнула в уголках губ. Кетнап пристально наблюдал за ним, пока тот не перевел взгляд в зеркало, на него. Их взгляды встретились вновь. Кетнап неловко улыбнулся в ответ псу и перевёл взгляд на дорогу. – И ты даже не спросил, а просто поехал. Кетнап понял глупость ситуации. Он ехал к Догдею домой, зная адрес, проблема в том, что Догдей ему его не говорил. Пес назвал адрес, этот адрес Кетнап уже знает наизусть. — Мы видимо слишком устали, что даже об этом не задумались. – Кетнап слегка усмехнулся. Заворачивая на нужную улицу. Догдей кивнул, повернулся вновь на окно, уже замечая знакомые ему дома. Они проехали в тишине. Кетнап осторожно заехал на парковку. Кот остановился возле необходимого подъезда, расстегнулся. Он повернулся, хотел сказать, что они приехали, но увидел лишь спящего коллегу, который рукой подпирал свою голову. Кетнап аккуратно положил свою руку на плечо пса и потряс его. — Догдеей. – протянул Кетнап. Догдей сонно простонал и раскрыл глаза. Повернулся к Кетнапу, протирая рукой один глаз. — Приехали, просыпайся, в моей машине удобно, но в кровати, думаю, лучше. – Кот это сказал пока выходил из машины. Догдей вздохнул. Он не понял как и когда его вырубило. Пес расстегнул ремень, а Кетнап, уже обошел машину, открыл дверь и протянул ему руку. Он взялся за протянутую руку и вылез из машины. Кетнап захлопнул дверь машины. — Спасибо что подвёз, Кетнап. – Догдей сонно улыбнулся. – Слушай... Завтра ты свободен? Кетнап не ожидал такого вопроса. Но очевидно, что этот вопрос подразумевал то, что завтра ему вновь придется работать с псом. — Пожалуйста, мне не тяжело. Вроде как.. Буду свободен. А что такое? Хочешь завтра поработать вместе? Догдей кивнул. — Да, заодно больше времени проведем вместе. Я считаю, что нам нужно узнать друг друга ближе. Все же.. Долгое сотрудничество предстоит. Кетнап не был в восторге от этой идеи. Чем ближе они будут друг к другу, тем сложнее будет спустить курок. Хотя сейчас не легче. Но он по дружески улыбнулся, деваться некуда. — Хорошо, я тоже так считаю. Когда ты завтра освободишься? Догдей едва заметно задвигал своим хвостом. — Достаточно поздно, но ты можешь прийти ко мне в участок! Я буду только рад компании. Такая идея смутила Кетнапа, но не согласиться ведь тоже будет тяжело. — Хорошо, Догдей, тогда... До завтра? – тело кота приняло расслабленное положение, плечи опустились, хвост лениво опустился и не шевелился. — До завтра, Кетнап! Еще раз благодарю за то, что подвез, что туда, что сюда. – Догдей снова улыбнулся своей приятной яркой улыбкой. Пес протянул лапу, кот в ответ. Рукопожатие. Сколько раз они за сегодня пожали друг другу лапы? После этого, Догдей развернулся к подъезду и пошел. Кетнап заметил, как бодро вилял хвост пса, кажется, сонный пес не следит за проявлением своих эмоций. — Догдей! – окликнул его Кетнап, тот остановился и обернулся, на лице вопрос – Всегда пожалуйста! Догдей снова улыбнулся и пошел дальше домой. А Кетнап снова сел в машину. Из окна машины он смотрел за окнами подъезда, смотрел где горит свет. В какой квартире включился свет. Догдей зашел в квартиру. — Нужно расслабиться. – Кетнап снова завёл двигатель машины. Он начал выезжать из парковки, не спуская взгляда с зеркала, в котором виднелось окно Догдея. И только выехав из парковки, когда окно Догдея пропало из поля зрения, Кетнап наконец-то смог выдохнуть. Он открыл окно, остановился на выезде и достал из своего пальто пачку сигарет с зажигалкой. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, слабый, но не менее горячий огонек бодряще грел руки Кетнапа. Он поджёг сигарету и зажал ее губами, закрыв зажигалку, он положил ее в карман. Кот наконец-то сделал долгожданную затяжку, он почувствовал как спокойствие его накрывает и как быстро утекают тревожные мысли. Сигарету взял в правую руку и взялся за руль. Выдохнув красный дым в окно, Кетнап наконец-то тронулся. Спокойствие потихоньку заполняло его рассудок. Но этого мало. Ему нужно нечто большее, чем просто покурить. Нужно выпить. Поэтому Кетнап проезжал все заведения, которых не пощадил сухой закон. Он направился в спикизи, но не в свой и не в тот, где бывают его коллеги. Кетнап направился к своей старой знакомой, которая точно его поймет. Кетнап завернул в тихий район. Здесь никогда не бывает мафии. Бороться здесь не за что, охранять тоже. Было темно, только пару фонарей освещали большую улицу. Машина остановилась у неприметного здания. Кетнап заглушил двигатель, несколько минут сидел молча, сжимая руль. Снова затянулся. Потом выдохнул, шумно, тяжело, и вышел. На улице моросил дождь. Мелкий, противный, он оседал на шерсти, на шляпе, на плечах пальто. Кетнап не ускорил шаг. Пусть промокнет. Может, это смоет хоть часть того, что налипло за сегодня. Спикизи пряталось в подвале старого дома. Вывеска отсутствовала, только ржавая дверь с едва заметной царапиной — знак для своих. Кетнап постучал: три удара, пауза, два. Глазок на мгновение потемнел. Щелкнул замок. Кетнап вошел, здороваясь с знакомым. Внутри пахло дымом, виски. Полумрак скрадывал лица, и только у стойки горела лампа с оранжевым абажуром, выхватывая из темноты бутылки и чьи-то усталые руки. Где-то в углу играл патефон, сегодня тихо, почти не слышно. Кетнап взглядом искал ее. Мамочка стояла за стойкой. Ее длинные руки двигались плавно, почти лениво, она протирала стакан, слушая что-то, что говорил ей посетитель. Низкий, коренастый тип с бычьей шеей и маленькими заплывшими глазками ей что-то увлечённо рассказывал. — ...и я ему говорю, ты, главное, не дергайся, – продолжал тот, не замечая вошедшего. – А он как дернется... Кетнап подошел к стойке, сел на высокий стул. Мамочка скользнула по нему взглядом, таким холодным, равнодушным, будто перед ней был чужой. Но Кетнап заметил, как дрогнули кончики ее пальцев, замерших на стакане. — ...в общем, отмучился, царствие небесное, – закончил посетитель и отхлебнул из стакана. Мамочка не ответила. Только кивнула куда-то в сторону, и мужчина понял: разговор окончен. Он допил, бросил на стойку пару монет и, не глядя на Кетнапа, вышел. Тишина. Только патефон все играл свою грустную мелодию. Мамочка поставила стакан на полку, взяла другой. Протерла. Поставила рядом. — Ты в порядке? – спросила она. Не "привет". Не "как дела". Кетнап снял шляпу, положил рядом. Провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Нет. Она усмехнулась. Горько и понимающе. — Вижу. Поставила перед ним стакан. Налила виски. Себе тоже. — За убийство? – спросила она, поднимая свой стакан. — Наоборот, не убил, – ответил Кетнап. Мамочка замерла. Смотрела на него долго, изучающе, будто пыталась прочитать что-то на его лице, спрятанное в полумраке. Потом кивнула, чокнулась. — Тогда есть за что выпить. Они выпили молча. Виски обжег горло, и на секунду Кетнапу показалось, что ему стало легче. Но только на секунду. — Рассказывай, – сказала Мамочка, опираясь на стойку. Ее длинные руки легли перед ним, пальцы переплелись. — Не молчи. Я же вижу, что ты пришел не просто так. Кетнап смотрел на свои руки. На те, что час назад тянулись к пистолету. На те, что дрожали, но так и не выстрелили. — Я должен был убить одного пса, — сказал он. — Прототип приказал. — И? — И не смог. Мамочка молчала. Смотрела, слушала, ждала ответа. — Я стоял за его спиной, – продолжил Кетнап, и голос его стал глуше, будто он говорил не с ней, а с самим собой. – Он повернулся ко мне спиной. Доверился. Я мог. Один выстрел. Одно движение. И все. Но... Он замолчал. Сжал стакан так, что побелели пальцы. Он говорил об этом опыте весьма подробно, ведь это принесло ему огромный шок. — Рука не поднялась? – спросила Мамочка. — Рука не поднялась. – повторил он, как эхо. — Знаешь, Кетнап, – сказала она, – это не ты один такой. Я тоже когда-то стояла за спиной человека, которого должна была убить. И тоже не смогла. — Харли? – спросил он. — Харли, – кивнула Мамочка. – Прототип приказал. Я отказалась. А что дальше.. Ты уже сам знаешь. Она налила им обоим еще. — Ты рискуешь. Не только своей жизнью, но и его. Если Прототип узнает... — Я знаю. — И все равно? Кетнап поднял стакан, посмотрел сквозь него на желтый свет лампы. — Все равно. Мамочка покачала головой. Но улыбнулась, впервые за вечер. Не холодно, не насмешливо. Тепло. — Ты дурак, Кетнап. — Знаю. — Он хотя бы того стоит? Этот пес? Кетнап поставил стакан, посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то, чего Мамочка не видела давно. Много лет. С тех пор, как он ослушался Прототипа и спас ее. — Стоит. – сказал он. – Ведь я клялся, что в жизни не убью тех, кого недостоин мир. Он слишком чистый, чтобы просто убить. Мамочка кивнула. Она понимала его, из-за такой же клятвы он и не убил ее по приказу Прототипа. — Я не знаю насколько он действительно "чистый". Но я доверяю твоему суждению, Кетнап. – Мамочка посмотрела в свою полупустую кружку. Наблюдала с интересом, как слегка — Ты мне напоминаешь кое-кого. Кетнап оторвал взгляд с кружки. — Кого же? – короткий вопрос, ответ на который бы ему понять, что делать в этой ситуации. — Харли... – мамочка нарочно сказала лишь имя, не стала пояснять. Наблюдала за своим собеседником. Лицо Кетнапа изменилось. В его глазах Харли был предателем, что предал Прототипа, пускай он подробностей не знает. — И в чем же я похож на этого предателя? – он говорил полушёпотом, в котором отчётливо слышалась неприязнь к человеку. Мамочка покачала головой, влияние, которое Прототип занял в голове Кетнапа, было ужасно катастрофично. Она забрала кружку Кетнапа и убрала в сторону подальше от него. — Если ты считаешь Харли предателем, то не должен был сюда приходить. – Она также убрала и свою кружку в сторону. – Не говоря уже о том, что ты сам предаешь Прототипа. Кетнап стиснул зубы, едва слышно скрипел ими. Он не хочет быть предателем для своего "спасителя", хотя мамочка определённо права. — Не нужно вести себя так, будто ты слишком осознанная. – он скрестил руки на груди, хвост нервно шевелился, мафиозо сейчас не думал о контроле, ему здесь не нужно. – Будто бы ты не следуешь слепо приказам Сойера. Мамочка едва заметно изменилась в своем лице. Кетнап лично Харли знает очень плохо, он знает его больше со слов Прототипа, которые никак не связаны с реальностью. Но она не злилась на него, наоборот, с пониманием и с сочувствием относилась к этому. — Кетнап, Харли не дает приказы, Харли предлагает, как действовать, но никогда не приказывает. – она облокотилась об барную стойку, слегка наклоняясь в сторону кота. – Он не лишает нас мнения, я могу закатить глаза при нем. Словно обиженный мальчик, Кетнап опустил взгляд в барную стойку, лишь бы не смотреть на собеседницу. — Что ты этим хочешь мне сказать? – он все же снова поднял взгляд на нее. Она снова старалась оскорбить "спасителя", сравнивая его с "предателем". — То, что тебе стоит послушать историю сначала, а не с того, с чего начал Прототип. – она не перестала наклоняться в его сторону. Зная, что даже если Кетнап сильно зол, он не поднимет руку на нее. – Послушаешь историю или прислушаешься к поговорке "со своим уставом в чужой монастырь не ходят"? Недовольный взгляд смягчился, он отвел свой взгляд от собеседницы. Тихо вздохнул, наконец-то решившись сказать "да". Мамочка кивнула, улыбнулась, поправив свои волосы, она начала: — Их история начинается задолго до тех событий, которые ты знаешь.... ....... — Господин Сойер, господин Сойер! – голос кричал имя человека на всю улицу. Доктор сразу обратил внимание на зовущего, жестом подозвав сюда. — Тебе не следует кричать мое имя на всю улицу, особенно в очереди в театр. – голос доктора был монотонный и без каких-либо различимых эмоций. – Что случилось? Слуга осмотрелся вокруг. В очереди полно разных людей. От дам с пышными шубами, до мужчин в строгих сюртуках. Здесь было слишком оживлённо, чего и ожидалось от очереди в театр, где будет выступать знаменитый актёр. Он наклонился к уху Харли и прошептал: — "Кошмарные", кажется, пытаются распространить свое влияние и на наши территории. "Кошмарные" – новая мафия, которая известна тем, что стремится взять под контроль целую страну. Мотивы неизвестны, но, что очевидно, определено не добрые и не радужные. — Следи за ними, я не буду упускать свой шанс отдохнуть ради этих бесхребетных. Слуга кивнул и поспешно, прорываясь сквозь очередь, ушел. Харли повернулся опять к своей коллеге. — Извини, Грейс, как обычно без меня ничего не могут. – сказал он, уставшей вздыхая. – О чем мы говорили? Девушка улыбнулась, кивнула. — Ничего страшного, я все понимаю, ваша работа очень сильно ценится! Не говоря уже о том, как сильно я ее ценю. Грейс не знала, что тот являлся мафиози. Она лишь знала о Харли Сойере то, что знают все: Харли - очень талантливый врач, первый в этой сфере, кто рискнул и оправдал риск. В его деле уже много спасенных людей с различными смертельными травмами. — Не следует слепо восхищаться чем-то, Грейс. Моя работа это постоянные риски, и либо ты завершаешь ее отлично, давай человеку надежду на завтра, либо ты тот, кто добивает этого человека. Они медленно проходили очередь, уже стояли у входа в театр. Людей больше чем обычно, Харли никогда не видел такое скопление народа здесь. — Я понимаю, господин Сойер, как никак, я с вами часто работаю! И все же, то чем вы занимаетесь, это достойно похвалы. Харли поднял ладонь, привычка мафиози так затыкать человека, чтобы он прекратил говорить. — Хватит про работу, я здесь рабочего послал, не для того, чтобы с ним решать рабочие дела. – он повернулся на Грейс. – И вас я пригласил, так как вы мой ассистент, а не чтобы обсуждать работу. Лучше расскажите, что за актер приехал, что здесь столько народа. Никогда не видел такую очередь в театр, а он, знаете, очень популярный. Грейс растерялась, доктор был всегда из тех, с кем невозможно завести разговор, если он этого не хочет. От него почти никогда не добьешься чувственного разговора. Харли всегда вёл себя отстранённо от неё и от других коллег в больнице. — Конечно, что это я? – ее голос слегка дрожал, злость Харли всегда была непредсказуема. – Сюда приехал очень популярный актер - Оливер Людвиг. Он очень хороший актер, все мечтают лично посмотреть на его номер. Харли скептически посмотрел на нее, поднимая бровь. — Настолько популярный, что я о нем не слышал? Грейс покачала головой. — Господин, вы часто заняты, если не на работе, так еще где-то. Неудивительно, что вы не слышали о нем. Вы слишком далеки от светских вещей. Пока они разговаривали, они уже зашли в вестибюль театра. Дойдя до стойки, за которой стояла девушка с ярким блондом, с выразительной улыбкой, Харли сразу протянул билеты. Доктор редко обращал внимание на внешние красоты мира. Его интересовал внутренний мир во всех смыслах. И на операционном столе и очень редко за сигаретой на балконе. — Здравствуйте! – она взяла билеты, удостоверившись в их подлинности и что они действительно на сегодня, кивнула, слегка порвав билет, делая его недействительным для следующего раза. – Ваши места А7 и А8. Сами пройдете? Харли кивнул, забирая обратно протянутые билеты. — Конечно, до свидания. Грейс тоже вежливо попрощалась и она с доктором во главе пошли в зал. — В первом ряду? Неожиданно, спасибо вам, господин Сойер, что взяли меня! Доктор эту реакцию оставил безответной. Грейс имела свойство раздражать. Причина, по которой именно она с ним, она его ассистентка, которая более умелая, чем остальные коллеги. А доктор умеет поощрять умелых людей. Зайдя в зал, в котором уже много людей, которые ощущались как рой пчел, Харли отмечал как изменился театр. Его за последний ремонт улучшили и обогатили его внешний вид: Бархат кресел – глубокого бордового оттенка, почти цвета запекшейся крови – был новым и еще не успел выцвести. Золотая лепнина на ярусах и балконах отливала в свете люстр, создавая иллюзию дворцовой роскоши. Сами люстры, тяжелые хрустальные грозди, казалось, давили на плечи своей массивностью, но свет от них был приятным, теплым. Сцена была скрыта тяжелым, темно-вишневым занавесом с кистями, такими толстыми, что они напоминали гильзы. Потолок расписан фресками в духе итальянского Возрождения: пухлые ангелы, античные боги, парящие в облаках. Слишком помпезно, слишком вычурно, слишком дорого. Харли не любил излишества. Для него красота была в функциональности, в точности движений на операционном столе, в чистоте линий скальпеля. Эта показная роскошь вызывала у него легкое раздражение. — Как вам зал? – с придыханием спросила Грейс, усаживаясь на свое место. Харли сел рядом, на А7, аккуратно положив шляпу на колени. Рядом с ним сидела барышня средних лет. Она оглядела того, кто сел рядом. Слишком простой, белая рубашка, сюртук, брюки, обычная и ничем не примечательная "униформа" богача. Женщина сразу отвела взгляд от него, с подобным нечего даже обсуждать. — Тяжеловат, – ответил он, бегло оглядев публику. – Слишком много всего. Глазу не за что зацепиться среди всей этой роскоши. — Это же театр! Здесь должно быть всё красиво! — Красота, Грейс, – спокойно возразил он. – в простоте. А это... выставка напоказ. – он сделал паузу и добавил, чуть склонив голову к ассистентке. – Но я здесь не декорации смотреть. Грейс смущенно замолчала, поправив платье. — Я слышала, он играет всё без декораций, – шепотом делилась Грейс об актере, стараясь заинтересовать Харли. – Только свет и он. Говорят, у него такая мимика, что зал забывает дышать. А голос... он может шептать на весь зал, и будет слышно каждое слово. Может менять тон так, словно он другой персонаж. Но.. — Что "но"? – спросил Харли, скучающим тоном, подпирая голову. — Но он очень странный, – призналась Грейс. – В антрактах он не выходит к публике, ни с кем не общается. Говорят, он всё время проводит один в гримерке, репетирует перед зеркалом. И улыбается. Всё время улыбается. Даже когда не играет. Говорят, это жутковато выглядит. Харли поднял бровь. Это было уже интересно. Не актерское мастерство, а странность. — Значит, он либо безумен, – сказал он. – либо гениален. — А может, и то, и другое! – с воодушевлением подхватила Грейс. На что доктор покачал головой. Он скептик. Он видел много "гениев", которые рассыпались, стоило им оказаться в стрессовой ситуации. — Меня всегда удивляла эта слепая вера в актеров. Люди платят деньги, чтобы смотреть, как кто-то притворяется. – сказал Харли, рассматривая программу. – Они могли бы заплатить мне, и я бы показал им настоящую драму. Жизнь и смерть на операционном столе. — Но это не искусство! – возмутилась Грейс. — Это самое честное искусство, Грейс. Там нет дублей и нет сценария. – Харли отложил программу. – Ладно, посмотрим на вашего Оливера. У него есть ровно один акт, чтобы меня удивить. Свет в зале погас не сразу. Сначала люстры приглушили до тусклого золота, потом погасили боковые бра, и только затем хрустальные грозди над партером потухли совсем. Осталась только тьма и тишина, в которых каждый шелест программы казался криком. Грейс замерла, сжав край кресла. Харли сидел неподвижно. Ему не нравилась эта театральность. Слишком много пафоса. Но он молчал. Ждал. Тишина затягивалась. Секунда. Другая. Третья. Публика начала нервно перешептываться, и вдруг щелчок. Один, резкий, как выстрел. Луч света упал на сцену, выхватив из темноты фигуру. Оливер стоял спиной к залу. Сюртук его был черным, но ткань переливалась где-то синим, где-то зеленым, будто он был соткан из масла на воде. Воротник стоячий, острый, почти касался ушей. Волосы белые, чуть длиннее, чем носили тогда, падали на лицо, скрывая профиль. И улыбка. Ее не было видно, но Харли почему-то знал, что он улыбается. Оливер не двигался. Простоял так несколько секунд, и зал замер, ожидая. Потом он сделал шаг. Один. Не к зрителю — в сторону, вдоль сцены, будто шел по краю пропасти. Руки висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. Он что-то искал. — Я потерял ключ, – сказал он. Голос был тихим. Слишком тихим для такого зала. Но его было слышно. Слышно каждое слово, каждый выдох. Он говорил, и голос его то поднимался, то опускался, как волны. — Он был медный. Тяжелый. Я носил его на шее, и он грел грудь. А теперь... – Оливер поднял руку, провел пальцами по вороту, по тому месту, где должна была висеть цепочка. – Теперь здесь пусто. Он остановился, поднял голову. Луч света упал ему на лицо и Харли впервые увидел эту улыбку. Не насмешливую. Не радостную. Она была странной. Словно он улыбался чему-то, что видел только он. Или кому-то, кто стоял за спиной у зрителей. — Кто взял мой ключ? – спросил он у темноты. – Кто забрал то, что не принадлежало ему? Никто не ответил. Зал молчал. Тогда на сцену вышли другие актёры. Каждый играл свою какую-то роль. Но несколько приёмов удивляли даже Харли. Иногда, когда требовало того сцена, актер молчал, лишь губами шевелил, а Оливер подражал их голосу и даже интонации, передавая, что желание героев как отголосок чужого желания. Но Харли слушал внимательно только тогда, когда другие уходили в тень, оставляя молодого Людвига единственного в луче сцены. Оливер сорвался с места. Не побежал, пошел быстро, почти танцуя, уходя от света, возвращаясь в тень, снова выныривая. Его тень на заднике сцены жила своей жизнью, то огромная, как великан, то крошечная, как насекомое. — Я искал его везде, – говорил он, и голос его набирал силу. – Под кроватью. В карманах пальто. В могиле матери. – он замер, повернулся к залу, и улыбка его стала шире. – А потом я понял. Ключ у меня. Всегда был у меня. Он вытянул руку и разжал кулак. Ладонь была пуста. — Видите? – тихо спросил он. – Ничего. Пустота. Я носил пустоту на шее. И грелся о нее. Грейс всхлипнула. Кто-то в зале выдохнул. А Оливер сжал кулак, и луч света погас только на секунду, только чтобы он мог шагнуть в другую сторону. Когда свет зажегся снова, он стоял на коленях, лицом к зрителям, руки протянуты вперед. — Я не хочу больше искать, – сказал он. – Кто хочет, пусть найдет сам. И он улыбнулся. Затем снова свет погас. Загорелся снова и все актеры были уже на своих местах. Они продолжили играть. По правде, Харли мало интересовало именно эта часть выступления. Его уже привлек именно Оливер Людвиг. То, какую он роль играл будь то с актерами или в соло, толкало его на мысль, что Людвиг умело показывает зрителям то, что они должны сами понять. Другие актеры играли персонажей, что были похожи на людей из семьи Людвигов. — Как вам выступление? – тихо шепнула Грейс. Доктор резко вскинул раскрытую ладонь. Жест, не терпящий возражений: тишина и точка. Пальцы плотно сжаты вместе, направлены вверх, как лезвие. Грейс виновато кивнула и перевела взгляд на сцену. Финал. Остальные актёры вновь спрятались в тени. Знаменитый актер снова встал на колени. Занял то же положение, что было в конце его монолога. Оливер встал, отряхнул колени, поправил сюртук. Сделал шаг назад, в тень, и замер на границе света и тьмы. Половина его лица была освещена, половина скрыта. — Знаете, – сказал он уже буднично, почти весело. – А ключа никогда и не было. Это была цепочка. Просто цепочка. А ключ я выдумал. Он рассмеялся тихо, горько, и смех этот разнесся по залу, как треск льда. Всунул в рукав два пальца и вытащил цепочку. Она была медной, словно ржавая. — Зачем мы выдумываем то, без чего можем жить? – спросил он. – Зачем мы вешаем себе на шею пустоту? Зачем мы смотрим на звезды, когда они уже мертвы? Он шагнул в тень полностью, и луч света погас. Темнота. Тишина. Когда он замолчал, зал не аплодировал несколько секунд. Потом кто-то хлопнул раз, другой, и вдруг овации разорвали тишину, как стекло. Кричали, свистели, бросали цветы. Только тогда свет загорелся на сцене. Тогда вышли другие актеры на поклон. Но Оливер не кланялся. Он просто стоял на свету, улыбался и смотрел в зал. Смотрел на них всех и ни на кого конкретно. А потом его взгляд остановился. На Харли. "Угрюмый буржуй в первом ряду, – подумал Оливер с легким раздражением. – Даже не хлопает. Пришел, наверное, потому что кошелек рвался" Он хотел уже отвести взгляд, но замер. В глазах этого человека не было скуки. Не было презрения. Было холодное, изучающее любопытство. Так смотрят на механизм, который хотят разобрать. "Странный тип", – отметил Оливер и улыбнулся шире, почти вызывающе. Но доктор не отвел глаз. Только чуть наклонил голову, будто говоря: "Ну давай, удиви меня еще" Оливер отвернулся первым. Он любил оставлять своих зрителей без своего внимания. Считал, что если еще больше они будут восхищаться им, то больше будут просто смотреть. Не смогут вникнуть в историю, в постановку, в игру. Это хуже, чем безмерная популярность и восхищение им. Ведь ему важно, чтобы его творчество было донесено до каждого ума. И судя по всему, кое-кто заинтересовался больше творчеством и игрой, чем им самим. Такое нельзя нарушать. Занавес опустился. Овации не стихали. Грейс что-то говорила, восторженно сжимая его руку, но Харли не слушал. Он смотрел туда, где за тяжелым бархатом скрылся этот странный актер с чужой улыбкой. — Какой он... – прошептала Грейс. — Необычный. – ответил Харли. И в его голосе не было скепсиса. Только заинтересованность. Когда посетители стали расходиться, поднялся такой шум, какого не было даже до начала выступления. Харли встал первым, протягивая руку даме. Грейс ухватилась за нее и встала. — Грейс, выходи сама. Смотри чтобы тебя не затоптали. Доктор не объясняя пошел в сторону сцены, а именно к лестнице, кудой можно забраться на нее. — Стойте, господин Сойер, вы куда? – крикнула девушка. На что Харли даже не обернулся. Доктор зашел за кулисы. Сцена сзади была полна различных реквизитов, которые видимо были уже для следующих актеров. Он спрыгнул с нее. За кулисами пахло пылью, старой краской.Доктор осмотрелся. Здесь никого не было, был лишь небольшой коридор, освещенный небольшими лампочками,куда он пошёл попутно думая, что это похоже на операционную, такая же стерильная суета, только вместо скальпелей — грим, вместо медсестёр — костюмеры.ю. Его никто не останавливал. Может, потому что он выглядел как человек, который платит. Может, потому что охранник узнал его не как доктора Сойера, а как того, с кем не спорят. Гримёрка Оливера была в конце коридора. Дверь приоткрыта, изнутри свет и тишина. Харли постучал. Не дожидаясь ответа, вошёл. Оливер сидел перед зеркалом. Уже без сюртука, в одной белой рубашке с закатанными рукавами. Он не обернулся, смотрел на своё отражение и улыбался. Той самой странной улыбкой, какую он бросил когда занавес опускался. — Вы не похожи на человека, который ищет автограф, – сказал Оливер, не поворачиваясь. — Я и не ищу. – доктор стоял ровно, но дверь за собой не закрывал. — Тогда что вам нужно, доктор? Харли не удивился. Такие, как Оливер, привыкли, что к ним приходят с вопросами. — Откуда вы знаете, что я доктор? — Руки. – Оливер наконец повернулся, – У вас руки хирурга. Спокойные. Уверенные. И вы смотрите на людей так, будто уже вскрыли их. – Он усмехнулся. – Я угадал? — Угадали. – Харли сел на стул у стены, положив шляпу на колени. Он не был удивлен, что актер нашел признаки его причастия к профессии. – Харли Сойер. Врач. — Оливер Людвиг. Актёр. – Он усмехнулся шире. – Мы уже знаем друг друга. — Ваша игра заинтересовала даже меня. — Я каждый раз ловил на себе ваш взгляд. Думал: "очередной буржуй фанат", а по итогу даже не стали хлопать. Понравилось шоу или юный актер? – с некой иронией сказал Оливер. Разворачиваясь обратно к зеркалу. — Понравилось. Оливер поднял бровь. Он уже смотрел на собеседника через зеркало. — Что именно? И в вашем голосе слышно некое "но". Харли помолчал. — Вы улыбаетесь, когда играете. Но не когда радуетесь. — А вы не носите маску, доктор? – Оливер откинулся на спинку стула. Он ожидал подобного вопроса от врача. – Вы приходите в театр, смотрите на меня, как на подопытного, и думаете: "Что с ним не так?". А сами... вы же не просто врач. Я прав? Харли не ответил. Смотрел на него изучающе, холодно. — Вы всегда такой проницательный? — Только когда чувствую опасность. — Опасность? – Харли усмехнулся. – Я не опасен. — Врачи опасны, – Оливер снова развернулся, подался вперёд, упёршись локтями в колени. – Они решают, кому жить, а кому умереть. И вы... вы решаете каждый день. — А вы? – Харли наклонил голову. – Вы решаете? Ваша постановка, разве она не показывает сущность Людвигов? Оливер наконец-то довольно улыбнулся. Кто-то все же смог зацепиться за то, что постановка лишь показывала власть Людвигов и насмешку над ними. — Я заставляю людей чувствовать. Это другая власть. Тишина. Секунда, другая. — Зачем вы пришли? – спросил Оливер. — Посмотреть на вас. – Харли встал, поправил пальто. – Ближе. — И как, насмотрелись? — Нет, – ответил Харли. – Трудно насмотреться на того, кто высмеивает собственную фамилию. Но, думаю, у нас будет время. Он направился к двери, но остановился. — Оливер. — Да? — Будьте осторожны. Вы слишком ярко горите. Такие долго не живут. — А вы, доктор? Вы живёте долго? Харли обернулся. — Я ещё не решил. Он вышел. Оливер остался сидеть перед зеркалом, глядя на своё отражение. — Странный, – сказал он себе. – Очень странный. И улыбнулся. . Доктор стал чаще освобождаться от работы. А именно в дни, когда выступал Оливер Людвиг. Он постоянно с первого ряда смотрел за выступлением талантливого актера. Харли признал его талант. Знаменитость его таланта оправдана. Не важно, что именно за выступление. Импровизация или может быть что-то от знаменитых классиков, все интересно. Но доктору стоит признаться, что его все же интересовал сам актер. То как он подавал шоу, то, что он хотел сказать этим, какая суть. Доктор наблюдал за ним все время внимательно. Он вглядывался в каждое действие актера, в каждое изменение в мимике. Они стали чаще видится, намного дольше, чем в первый раз. Они уже могли вместе говорить полчаса после конца выступления, час, полтора. Но это не были обычные будничные разговоры. Каждая их встреча с друг другом заключалась в том, что их взгляды на жизнь пересекались, противоречили друг другу. "У всех Людвигов такое дурное мнение?" - Харли здесь сидел только 4 раз. Очередной спор. "Все врачи относятся к собеседнику как к животному в клетке?" - парировал его собеседник Оливер. Они никогда не обижались друг на друга из-за разных мнений, разных взглядов. Для Харли это способ лучше узнать Людвигов, не только как доктору, которого интересуют человеческие качества, а также как главе мафии. Оливеру же нравилось спорить с кем-то, кто достаточно закрыт в собственном виденье и не старается заглянуть за него. Доктор не сильно, но все еще был очень консервативным. Он надеялся переубедить своего собеседника, тем самым переиграв его в их бесполезном споре. Но если отойти от личной цели доктора и от прихоти актера, то они даже очень довольны компанией друг друга. "Противоположности притягиваются, доктор Сойер." - Оливер неспеша спускался по лестнице театра, оборачиваясь на Харли. "Вы считаете... Если вы противоположный моему профессиональному характеру, который исключает любые эмоции, то вы автоматически становитесь лучшим моим собеседником?" - Харли спускался за ним, не касаясь поручня, как это делал его знакомый. "Вы собираетесь это оспорить?" - Оливер спрыгнул с последних ступенек и развернулся лицом к Харли. "С актёром спорить - не узнать оспорил ли ты его" - Харли улыбнулся, удивительное зрелище, увидеть холодного и прагматичного врача с улыбкой на лице. И так продолжалось долгие пару месяцев. Они увидятся где-то максимум два раза за месяц, им этого достаточно. Ни один из них не назвал бы друг друга друзьями, хоть и ценили компанию друг друга. Но язык ни у одного, ни у другого не поворачивается сказать, что тот ему друг. Оппоненты - вот кто они друг для друга. Оба смотрят на друг друга как на диковинку, каждый пытается другого убедить в чем-то своем. Разве такое отношение можно назвать дружеским? И всё же... *** Харли снова сидел в первом ряду, как обычно. Оливер даже не сомневался в том, что доктор вновь придёт. Доктор как обычно откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. Левая рука неподвижно лежала на животе, правая локтём опиралась на её запястье, а подбородок в раскрытую ладонь. Холодный прагматичный взгляд следил за каждым движением актера. А Оливер уже не мог вспомнить, какого это выступать, когда тебе не смотрят под кожу. Так намного интереснее, чем пустые взгляды фанатов. Врачи режут плоть, лишь бы увидеть что внутри. Дойти до души и схватить ее, им ничего не стоит. "Доктор, вы же уже вскрыли меня, но извлекли ли вы душу?" – спросил актер, что спрятался за масками и играет в театр даже вне его. "Было бы что извлекать, сударь, вы постоянно в разных масках и все же..." – доктор выдержал паузу. "Какую маску вы используете со мной?" – одновременно с этим вопросом доктора, прозвучал вопрос актёра, – "Какую маску я использую с вами?" На то, что они одновременно сказали один вопрос, просто с разных позиций, подняло обоим настроение. Оливер улыбнулся, только чтобы рассмеяться, Харли хоть и не улыбнулся, но его взгляд казалось бы смягчился. "Читаете меня как книгу, Оливер" "Заглядываете мне как трупу под ребра , Харли" И пускай не часто, но все же они достигали понимания, когда дело не касалось взглядов на мира. ... И все же избежать пересечения взглядов не удалось. Да вот только Оливер нажил в театре врагов. Уродливый треск в ушах, а потом вой. Это кричал сам огонь, вырываясь из-под сцены, лизал бархат кресел, взбегал по занавесу, как по сухому дереву. Сначала никто не понял. Зрители оборачивались, кто-то хлопал, думая, что это спецэффект. Но когда запах гари перебил духи, когда первые искры упали на головы в партере, зал взорвался паникой. Люди бежали к выходам, давили друг друга, падали. Первым делом рухнула левая ложа, где сидели старые мешки с деньгами, которые смотрели не на сцену, а друг на друга. Бархат вспыхнул, как трут. Золотая лепнина потемнела, пошла пузырями, потекла. Хрустальная люстра рухнула с грохотом, разбиваясь о мрамор, разбрасывая осколки, как бомбу. Крики, плач, треск горящего дерева. Харли не побежал к выходу. Он побежал к сцене, где уже как две минуты был антракт. Попутно он помогал встать людям и гнал их к выходу. Как только он подошел к сцене, то утонул сразу в дыму. Мамочка увидела это из ложи. Увидела, как он исчезает в дыму, и прокляла себя за то, что у них не получилось сесть вместе. — Харли! – заорала она, но голос утонул в грохоте. Она бросилась за ним, перепрыгивая через обломки, уворачиваясь от падающих балок. В легких жгло, глаза слезились, но она бежала. Потому что он побежал. Потому что он никогда никого не бросает. Она нашла их за кулисами. Харли стоял на коленях рядом с Оливером, который лежал под грудой досок. Руки актера были черными, обугленными, пальцев почти не осталось. Лицо в копоти и крови. Пахло бензином, умышленный поджог. — Помоги мне! – крикнул Харли, приподнямая балку. Мамочка подскочила, ухватилась за горячее дерево, и они вдвоем сдвинули его в сторону. — Живой? – спросила она, задыхаясь. Оливер открыл глаза. Все перед ними плыло, но он увидел очертания его. Доктора Сойера. Доктор, что твердил ему, что даже бесполезного человека нужно спасать, очевидно, не бросил бы его ни за что. Слабая ухмылка, глухой смешок. Больно. Но кричать не станет, выдержка актера его все. Его одежда горела, но это мало волновало его спасителя. — Живой, – ответил Харли. – Но... Пошли. Он не договорил. Подхватил Оливера, взвалил на плечо, и они побежали. Втроем сквозь дым, сквозь огонь, сквозь тех, кто уже не мог бежать. Сзади с грохотом опадала сгоревшая крыша. Но это уже мало волнует. ... В больнице суета, потерпевших много, но доктор Сойер доступен на данный момент лишь одному человеку. Ни за какие деньги талантливый врач не примет кого-то иного. Мамочка стояла оперевшись об стену, скрестила руки на груди, смотрела на того, кого доктор намеревался спасти. — Думаешь это "Кошмарные"? Харли смотрел на своего пациента, у кого помощи просить, в бога не верит, самый выдающийся врач - он. Снова надеяться лишь на себя. — Нет, почерка нет. – Харли подошел к койке. Запах горелой плоти - этот запах уже закрепиться за Оливером в памяти Сойера. — Тогда кто это может быть? — Тебе и предстоит это узнать. Торопи Грейс сюда. Я хочу его спасти. Мамочка кивнула. Развернулась и толкнула дверь. И осмотрела коридор. — А где она? — Поищи в других палатах. Мамочка вышла. Врач остался наедине со своим пациентом: "Руки к сожалению не спасешь. Предплечья еще может быть." То, что Оливер ещё жив - настоящее чудо. И доктор воспользуется этим шансом. Грейс вошла в операционную с несколькими врачами. — Господин Сойер, мы здесь! – сказала девушка, явно запыхавшись, ее голос дрожал от паники. Она подошла ближе к пациенту. Другие врачи тоже подошли. Они окружили операционный стол. – О боже... — Он здесь не поможет, Грейс. Доктор уже с профессиональным взглядом осматривал ужасные раны, раны, которые не сопоставимы с жизнью. Оливер лежал на операционном столе, и Харли впервые за много лет растерялся. Не потому, что не знал, что делать. А потому, что знал: обычный человек на месте этого актера уже был бы мёртв. А здесь необходимо спасать, без каких-либо обещаний о хорошем будущем. — Грейс, давление. — Сорок на двадцать. Падает. — Адреналин. Быстро. Он начал с рук. Точнее, с того, что от них осталось. Правая кисть отсутствовала полностью. Локоть обуглен до кости, лучевая и локтевая кости виднелись сквозь рваные лоскуты обгоревшей кожи, чёрной, потрескавшейся, с желтоватой подкожной жидкостью, которая сочилась из пузырей. Сухожилия оплавились, пальцы превратились в обугленные культи, ногти исчезли. Левая рука была чуть целее — ладонь ещё держалась, но кожа с неё слезала, как старая перчатка. Два пальца отсутствовали, третий висел на лоскуте, четвёртый был сжат в судороге. Харли пережал сосуды на предплечье, но кровь всё равно сочилась - чёрная, густая, смешанная с лимфой. Он перевёл взгляд на грудь. Здесь ожоги были глубокими, третьей степени. Кожа на груди превратилась в коричневую корку, потрескавшуюся сетью глубоких трещин, из которых сочилась сукровица. Кое-где виднелись багровые полосы мышечной ткани. Дыхание было неровным, хриплым, лёгкие явно пострадали от дыма и горячего воздуха. Шея красная, с пузырями, но не обугленная. Харли повернул голову Оливера, проверяя, нет ли ожога дыхательных путей. Голосовые связки могут быть повреждены, но трахея, кажется, цела. Он будет дышать. Может быть. Лицо. Лицо пострадало меньше всего. Только копоть, ссадины, небольшие ожоги на скуле и подбородке. Глаза закрыты, ресницы выжжены, веки припухли. Но кожа лица была розовой, почти здоровой. Его улыбка никуда не делась, губы в норме. Грейс подала ему скальпель, и Харли начал резать. Отрезать мёртвое, чтобы спасти живое. Он работал быстро, безжалостно, как умел. Мамочка стояла в углу, молчала и смотрела, как доктор собирает этого парня по кускам. — У него не было шансов, – сказал один из врачей тихо. — Я знаю, – ответил Харли. Он всё равно резал. Сшивал. Пересаживал кожу с бедра на руку, с живого, чтобы спасти почти мёртвого. Потом ещё. И ещё. Через девятнадцать часов Оливер был жив. Без предплечья. С обгоревшей грудью. Но живой. Харли снял перчатки. Посмотрел на свои руки: чистые, целые, без единого шрама. Потом на Оливера. — Ты не должен был выжить, – сказал он тихо. – Врач решил оставить тебя в живых.. А ты боялся. Оливер не слышал. Он был без сознания. Но Харли знал: когда очнётся, улыбнётся снова. С его слов, с всей ситуации, иронично себя подколит. Но Харли знает, что скрыто за этой маской. Грейс свалилась на пол, даже не стараясь подойти к стулу. Сил нет. Она опустила голову и тяжело вздохнула. Сойер ее понимал, сам не устал меньше ее. Многие врачи ушли, некоторые сменяли друг друга. А Грейс и Харли до последнего держались. — Спасибо, Грейс. – его голос звучал устало. – Благодарю тебя за твою работу. Грейс села на пол, спиной уперлаась в койку склонивши голову. — Мне интересно, как вы еще стоите на ногах? Харли пожал плечами, даже если этого не видит его собеседница. — Выдержка хорошая, я устал не меньше твоего. Грейс кивнула. — Понимаю. Доктор посмотрел в окно, закат нежно заливал весь вид из она своим малиновым светом. Он проводит взглядом новый закат, хотя даже не встречал новый рассвет. Операция была целую ночь, день и только сейчас закончилась. — Войдите! – рявкнул Харли. Медсестры зашли в операционную. Увидели ожидаемую сцену. Уставшие доктора Грейс и Харли. — Вы настоящие герои, – сказала одна из медсестёр, когда она с остальными аккуратно переложили его на кушетку. – у меня муж шофер, я могу попросить его вас отвезти до дома. Другие медсестры увезли Оливера в палату. Харли помог Грейс встать. — Спасибо вам, отвезите ее, меня подбросят. Медсестра кивнула. — Пошли, дорогуша, совсем уже вымоталась. – она взяла под руку Грейс и они вместе вышли из операционной. Харли устало протер глаза и переносицу. Усталость берет свое, но сейчас самое главное чтобы Оливер был в порядке. В операционную зашла Мамочка, стук ее каблуков заставил обернуться Харли. — Это ты. Сколько ты здесь ждешь? – доктор взял хирургические инструменты, аккуратно положил их рядом с раковиной, включил горячую воду и стал их мыть. Руки дрожали от усталости, а шум воды жаждит несколько убаюкивал. — Жду с утра, здесь сижу уже час. Ты вымотался, может оставишь свою рутину медсестрам? Он не перестал мыть инструменты, хоть она и права. — Ты знаешь, я всегда работаю до конца, даже если устал. – он посмотрел на нее через плечо. – Ты лучше скажи как дела на работе. – снова повернулся к инструментам. Мамочка оттолкнулась от стены, в которую упиралась. Быстрым шагом подошла к доктору и отключила воду. Тот замер. — Нет, сейчас я тебе ничего не скажу. Пошли в машину, Харли, прошу. – она не убирала руку с крана, тем самым настаивая его бросить все дела. Ему ничего не оставалось кроме как вздохнуть и послушаться. Сил нет чтобы спорить. Он положил инструменты аккуратно рядом с раковиной и развернулся к выходу, остановился лишь сказать: — Пошли. – и пошел дальше. Мамочка кивнула, слегка улыбнулась, последовала за ним. ... Операционная позади, больница тоже. Харли сел в машину, развалился в кресле сразу. Устало вздохнул, прикрыл в глаза, усталость его тут же утаскивала в сон. И в те же моменты, когда он проваливался в сон, доктор видел своего пациента. Оливер стоял, улыбался, что-то говорил. Из-за этого врач вскакивает, но видя городские пейзажи, успокаивается. — Харли, что-то не так? – спросила Мамочка, не поворачиваясь к нему. — Нет, нет. Продолжай ехать. – он потер глаза, стараясь прогнать тяжесть в веках. — Мне кажется, что тебя что-то беспокоит. Это из-за операции? Из-за Оливера, если быть точнее? Доктор промолчал, но бессмысленно, Мамочка знает это молчание. Если "нет", то доктор всегда говорит. — Ладно, не буду расспрашивать. Харли посмотрел в окно, необходимость отвлечься от собственных мыслей, была острее обычного. На душе было так, словно кошки скребут. Переживание за молодого актера стало фоновым. Оливер в одно мгновение потерял все. Он переживал не за физическую боль Оливера, она будет с ним еще долго, а переживал за его душевное состояние. Потерять руки для таланта сродне смерти. Вдруг Оливер изменится? Страшная мысль, именно в нынешнем актере он увидел то немногое, что заставляет чувствовать его интерес. Точка зрения Оливера отличалась от общественной, от его видения, от всех. "Он особенный и талантливый" – к этому мнению он пришел уже давно. Вдруг в этом пожаре все же он погиб? "Стоит прекратить думать" *** — Вы представляете актера без рук? — разочарование отчетливо слышалось в голосе актера. Это единственная реакция, которую ожидал доктор. — Актера нет, но я вижу тебя без них. – Харли развернул влажные, пропитанные сукровицей бинты. В нос ударил резкий, приторный запах карболки, им здесь всё ещё пропитывали повязки, надеясь перебить заразу. Он смочил пинцет в растворе йода и, отведя взгляд, начал обрабатывать края раны. Культи выглядели страшно — стянутые швы, багровые рубцы. Промокнув их марлей, он наложил свежие компрессы, пропитанные тем же фенолом, и туго замотал бинтами, оставляя концы свободно свисать, чтобы не передавливать сосуды. – ты бы лучше переживал за то, чтобы у тебя гангрены не появилось или сепсиса. Оливер помотал головой. — Ты не понимаешь, Харли. Я лишился того, чем жил! Лучше было потерять жизнь, чем остаться и просто существовать. – доктор пока перешел к следующей руке, повторяя те же действия. Оливер шипел на боль. – А ты, Харли, ты переживаешь за меня? Доктор слегка отстранился, посмотрел в лицо парня. — Оливер, как врач я ответственный за пациентов, это не переживание. – он вернулся к работе. — Нет! Не как врач, Харли. Я тебе должен прямо все говорить? Ты же умеешь читать между строк. Харли замер на мгновение, снова вернулся к работе. — Трудно не переживать за других, особенно когда от тебя зависит многое. – он пытался отвечать максимально отстранённо, чтобы сконцентрироваться на работе. — Харли! Меня не интересуют другие, меня интересует лишь твоё мнение обо мне. Харли замер. Пинцет повис в воздухе. Он смотрел на живую плоть, которую пытался спасти, и думал о том, что этот парень — самый сложный пациент в его жизни. — Оливер, – сказал он наконец, – я врач. Я спасаю людей. Я не выбираю, кого спасать, а кого оставить гнить. — А я не прошу тебя выбирать, – ответил Оливер. Голос его был хриплым, но ровным. – Я прошу тебя посмотреть на меня. Не как на пациента, не как на того, кого интересно изучить. Как на... Он замолчал. Слово не находилось. — Как на равного. – закончил Харли. Оливер кивнул. — Я не знаю, что такое равный, – сказал Харли. – Я знаю, что такое живой и мертвый. Ты живой. Этого достаточно. — Для тебя? — Для себя, – Харли снова взялся за работу. – А дальше сам смотри, каким тебе быть. Оливер смотрел на него долго. Потом наконец-то после долгой паузы все же решил сказать. — Доктор, вы избегаете четкого ответа. – сказал он. — А вы излишне сентиментальны, актер. – парировал Харли. Оливер усмехнулся. Доктор большего не скажет. Не сейчас. Может быть позже. ... Харли наконец-то закончил свою работу. Пора уже уходить, дела мафии его уже ждут, а он "развлекается" с актером. Он собрал все вещи и подошел к выходу из палаты, но обернулся. — Если будут жалобы, говори Грейс, она мне потом передаст. Оливер кивнул. И тогда Харли уже повернулся к двери и собрался уходить, но его позвал Оливер. — Харли, – доктор обернулся. – а ты.. Можешь сделать протезы мне? Да вот только.. Намного лучше, чем то, что в нынешней медицине. Харли поднял бровь, полностью повернулся к нему. — Оливер, ты просишь меня почти о невозможном. Оливер резко выкрикнул: — Почти! Про тебя же все говорят, что ты умелый врач, способный на все. — Это уже не про врачевание. Я экспериментирую, и либо я спасаю, либо нет. — Я доверяю тебе. Доктор промолчал. Минутная пауза повисла между ними. Харли сомневался, нынешние протезы очень примитивные. Он может зайти за норму, стараться снова сделать "прорыв" в медицине. Но тут уже тяжелее, чем что-то еще. Все это время они не сводили взгляда с друг друга. Один взгляд был холодным, будто бы безразличным, у другого во взгляде читалась идея. Но черты лица Оливера расслабились, легкая улыбка, которая отличалась от тех театральных, вновь тронула доктора. — Ну пожалуйста, Харли. Доктор тяжело вздохнул,закрыл глаза в раздумии, потёр переносицу. — Я посмотрю, что можно сделать. Не дожидаясь ответа со стороны Оливера, он быстро вышел из палаты. Актер лишь успел громко крикнуть в след: "Спасибо!" ... Харли сидел за столом в своей операционной. Бумаги, чертежи, обрывки нервов в банках. Рядом пустой стул, на котором Оливер провёл уже сотни часов, пока доктор колдовал над его будущими руками. Сейчас Оливер стоял у окна. Без рук. С обрубками, спрятанными под длинными рукавами халата. Смотрел на город, который не знал, что он ещё жив. — Я не могу так жить. – сказал он. Не обернулся. Харли поднял голову. — Ты жив. — Жив? – Оливер повернулся. Улыбнулся. В который раз. – Доктор, я не могу даже почесать нос. Я не могу держать ложку. Я не могу сыграть спектакль. Я не могу... — Ты можешь дышать. Можешь ходить. Можешь говорить. – Харли отложил перо. – Это уже больше, чем я обещал. — Ты обещал мне руки. — Я обещал попробовать. — А я думал, ты не умеешь проигрывать. Харли встал. Подошёл к нему медленно, как к пациенту, который может сорваться. Остановился в шаге. — Я не проигрываю, Оливер. Я ищу решение. — И как, нашли? — Есть одна идея. Он подошёл к столу, взял чертёж, развернул. Оливер скосил глаза не мог повернуться всем телом. На бумаге был набросок руки. Не крюка. Не механической культи. Руки. С пальцами. С суставами. С чем-то, что напоминало нервы. — Это невозможно. – сказал Оливер. — Знаю. — В двадцатом веке так никто не делает. — Знаю. — Ты можешь меня убить. — Знаю, – Харли посмотрел на него в упор. – Ты готов рискнуть? Оливер молчал долго. Потом усмехнулся. — Доктор, я уже мёртв. Меня похоронили все, кроме вас и этой больницы. Делайте что хотите. Харли кивнул. И начал готовиться к операции, которой не было аналогов. Операция произошла через неделю. Оливер не мог дождаться, хоть и знал, что все не будет сразу. Он вскрыл обрубки на руках Оливера — там, где когда-то были локти. Кожа давно зажила, нервы стянулись в узлы, сосуды зарубцевались. Харли пришлось резать заново. Слой за слоем: кожа, мышцы, фасции, и вот они — тонкие, блестящие нити, которые когда-то заставляли пальцы двигаться. Теперь они были обрублены. Бесполезны. — Грейс, пинцет. Тонкий. — Какой? У нас нет... — Самый тонкий. Грейс протянула ему инструмент, которым обычно работали с глазами. Харли взял медную нить — тоньше волоса, почти невидимую — и начал. Он соединял нерв с медью. Не пришивал — сращивал. Гальваническим током, микроскопическими разрядами, заставляя живую ткань врастать в металл. Каждое соединение занимало часы. Каждое могло стать последним — если ток ударит слишком сильно, если нерв отторгнет чужеродное тело, если медь начнёт окисляться внутри человека. Руки Харли не дрожали. Он работал, как часовщик, который чинит механизм, от которого зависит жизнь. — Давление? — Сто на шестьдесят. Держится. — Пульс? — Сто двадцать. Неровный. — Адреналин в вену. Операция длилась шестнадцать часов. Когда Харли закончил, протезы уже были на месте. Сталь и медь, кожаные ремни, шестерёнки, которые прятались под искусственной плотью. Оливер выглядел как человек. Почти. — Очнётся — позовешь – сказал Харли и вышел в коридор. Он вышел из операционной чтобы умыть свое лицо. Зайдя в уборную, он снял перчатки, бросил в мусорное ведро. Он смотрелся в зеркало, собственная усталость не пугала, не удивляла. Первая часть эксперимента выполнена. Надежды все есть, чтобы с Оливером все удалось. Тогда он сделает хороший рывок в медицине. Харли включил воду. Он нагнулся и набрав в ладони воду, умыл свое лицо. Нужно узнать как дела обстоят в мафии. Одной роли хорошего врача, видимо мало ему. Мужчина вновь выровнялся перед зеркалом: "увы, сейчас уйти не получится." Необходимость дождаться когда проснется Оливер, была попросту неизбежна. Актёр сейчас напоминал маленького ребенка, которого нельзя оставить без присмотра. Доктор вышел из уборной, направился в свой личный кабинет. Проходя мимо других врачей, он как главврач обсуждал дела больницы на этой неделе. На этой неделе он редко появлялся здесь. Зайдя в кабинет, Харли принялся за бумаги, к нему заходили различные врачи с разными вопросами, которые начинали раздражать. Через час Грейс позвала его. Оливер был в сознании. Лежал, смотрел в потолок, дышал тяжело, но ровно. — Пошевели пальцами. – сказал Харли. Оливер попытался. Ничего. — Не торопись. Нервы должны привыкнуть. — Я не чувствую их, – прошептал Оливер. – Я не чувствую, где они. — Это нормально. Будешь заново учиться. Он взял механическую руку Оливера в свои. Сжал. Не сильно, но ощутимо. — Что ты чувствуешь? — Давление. — Это хорошо. Значит, сигнал идёт. Он провёл пальцем по стальной ладони — от запястья до кончика указательного пальца. — А теперь? — Ничего. — А теперь? Он нажал на подушечку пальца — там, где у живых людей самое чувствительное место. Оливер дёрнулся. — Я... я почувствовал. Что-то острое. — Это боль, – Харли улыбнулся. У него получилось не угробить Оливера, а даже наоборот. – Ты чувствуешь боль. Значит, нервы живут. Оливер посмотрел на свои руки. На стальные пальцы, которые ещё не слушались. На шрамы, которые скрывали механизмы. — Я смогу играть? – спросил он. — Сначала научись держать ложку. — А потом? — А потом — посмотрим. Они посмотрели друг на друга. Оливер с надеждой, что снова выйдет в мир, с руками, а не как инвалид. Харли с холодным любопытством учёного, который только что перевернул мир медицины. — Доктор, – сказал Оливер. — Да? — Спасибо. — Не за что, – ответил Харли. – Я сделал это не ради тебя. — А ради чего? — Ради науки. Оливер усмехнулся. — Врёте. Харли не ответил. Вышел из палаты, закрыл дверь. Он не врал. Просто не договаривал. ... Первые недели особенно были адом для Оливера. Оливер не мог спать, протезы давили на обрубки, нервы пульсировали, кожа под ремнями прела и воспалялась. Он кричал по ночам, ругался, но так, чтобы никто не слышал. Днём улыбался и пытался сжать стакан. Стакан падал. Разбивался. Оливер смотрел на осколки и не мог их собрать — пальцы не слушались. — Ты слишком сильно сжимаешь, – сказал Харли. – Нужно нежно. — Я не умею нежно, – огрызнулся Оливер. – Я актёр. Я умею делать вид, что нежно. А нежно по-настоящему... Знаешь, без рук уже забыл. Харли взял его руку, вложил в неё яйцо. — Держи. Не раздави. Оливер сжал. Яйцо треснуло, желток потек по стальным пальцам. — Попробуй ещё раз. Они повторяли это сотни раз. Яйца, стаканы, ложки, перья, спички, листы бумаги. Оливер учился чувствовать силу. Учился различать, где нужно сжать, а где просто коснуться. Через месяц он смог удержать чашку. Через шесть написать своё имя. Каракулями, криво, но это было имя. Через девять зажечь спичку. — Я сделал это, – сказал он, глядя на огонёк. — Ты сделал это, – повторил Харли. – А теперь затуши. Оливер подул. Пламя погасло. — Почему вы не радуетесь, доктор? — Потому что это только начало, – ответил Харли. – Ты научился держать. Теперь нужно научиться не ронять. Научиться чувствовать не через органы восприятия, а машинально. Он высыпал на стол горсть гороха. — Переложи в чашку. Каждый по отдельности. Оливер смотрел на мелкие зелёные шарики, на свои стальные пальцы, на Харли. — Вы сумасшедший, доктор. — Возможно, но это очень эффективно. Приступайте. Он перекладывал горошины часами. Одну за одной. Некоторые падали, он поднимал их, клал обратно. Пальцы дрожали, губы были сжаты, глаза сузились. Харли сидел рядом, читал книгу и не мешал. Когда последняя горошина оказалась в чашке, Оливер поднял голову, вздохнул так, будто носил кирпичи. — Я сделал это. — Сделал, – Харли перевернул страницу. – Завтра повторим. — Опять? — Снова. Пошел второй год. Протезы не были идеальными. Медь окислялась, нервы отторгали чужеродное тело, воспаление начиналось снова и снова. Харли приходилось оперировать каждые две-три недели: вскрывать, чистить, менять детали, сращивать, зашивать. Оливер терпел. Не жаловался. Только улыбался той странной улыбкой, которая начинала бесить даже Грейс. — Почему он не кричит? – спросила она однажды. — Потому что он актёр, помнишь? – ответил Харли. – Актёры не кричат. Они играют. — Что он играет? — Смельчака. — А кто он на самом деле? Харли помолчал. — Тот, кто боится, что это все тщетно Грейс выдохнула: — Мда, тяжело. Хотя с вами действительно стоит этого бояться. Однажды, после очередной операции, Оливер очнулся раньше, чем предполагалось. Харли сидел рядом, смотрел на его руки и думал. Оливер не открывал глаз, но чувствовал взгляд. — Вы боитесь, – сказал он. — Чего? — Что я не справлюсь. Что всё это зря. Что вы потратили время и ресурсы на безнадёжного пациента. — Я не боюсь, – Харли встал. – Я не умею бояться. — Врёте, – Оливер открыл глаза. – Вы врёте так же плохо, как я играю Гамлета. Харли помолчал, давая словам осесть. — Ты играешь Гамлета великолепно. — А вы врёте отвратительно. Они смотрели друг на друга. В палате было тихо, только капельница капала, отсчитывая секунды. — Я не испытываю привычного страха, каким вы, актеры, его называете. – сказал Харли. — Так поделитесь, с того пожара наше общение с вами совсем изменились. – ответил Оливер. — Разве? Мне кажется нет. — Ещё как, мне надоело отношение "врач и пациент", "бог и спасенный", "ученый и его подопытная мышь". Создаётся впечатление, что между нами ничего общего нет и не было. А не бросаете это дело, – Оливер замолчал, Харли не изменился даже в лице, разглядывал мимику актера. – Потому что я лучший эксперимент. Вы не бросаете лучшие эксперименты. Харли усмехнулся. Впервые за долгое время в присутствии Оливера. — Ты не эксперимент. — А кто? Пациент? — Ты... – он замолчал, подбирая слово. – Ты мой пациент. — И все? Это тоже самое, что я сказал. — И все. Оливер усмехнулся, закрыл глаза. Все тщетно. ... Третий год. Он научился играть на рояле. Не Шопена — гаммы. Не гаммы — отдельные ноты. Но это была музыка. Самая уродливая, самая прекрасная музыка, которую Харли когда-либо слышал. — Я хочу сыграть спектакль, – сказал Оливер. — Нет, – ответил Харли. – Ты не готов. — Я готов уже три года! — Ты готов умереть на сцене. Я не готов тебя хоронить. Оливер подошёл к нему. Стальные пальцы легли на плечи Харли, мягко, почти невесомо. — Доктор, я не умру. Я буду жить. Играть. Гореть. – Он улыбнулся. – Вы же сами сказали, я не должен был выжить. А я выжил. Значит, я нужен этому миру. — Зачем? — Чтобы напомнить, что даже из пепла можно восстать. Харли смотрел на него. На руки, которые когда-то были обрубками, а теперь сжимали его плечи. На улыбку, которая стала жёстче, острее. — Ты стал другим, – сказал он. — Я стал собой, – ответил Оливер. – Тем, кого вы сделали. — Я сделал твои руки. Остальное — твое дело. — Мое – это ваше, – Оливер наклонился ближе. – Без вас меня бы не было. — Ты был бы. Другим. — Другим я не хочу. Он убрал руки, отошёл к окну. — Вы знаете, доктор, я иногда думаю: зачем вы меня спасли? Ради науки? Ради эксперимента? Или потому что... — Не договаривай, – перебил Харли. — Почему? — Потому что ответ тебе не понравится. Оливер усмехнулся. — Вы правы. Не понравится. – Он повернулся. – Но я всё равно его знаю. Харли молчал. Оливер улыбнулся. — Спокойной ночи, доктор. — Спокойной ночи, Оливер. Он вышел. Харли остался стоять посреди палаты. Смотрел на не закрытую дверь, в которой пропадала тень, уходящая отсюда. «Ты ничего не знаешь», – подумал он. – «Ты не знаешь, чего мне стоило тебя спасти. Ты не знаешь, сколько раз я хотел бросить.» Он не закончил мысль. Просто выключил свет и ушёл. ... Ночь. Оливер не спал - протезы гудели, нервы ныли, привычная боль мешала забыться. Ему уже надоели стены больницы, Харли все время говорит, что не пустит его, пока не будет во всем уверен. Три года он провел в стенах больницы, палаты, в стенах квартиры неподалёку от больницы, что выделил ему Харли. Оливер постоянно пытался выйти из своего положения, где он зависим от другого человека. Харли ему помогал и финансово, и с здоровьем в особенности. Но вот выйти из этого положения не получалось. Харли его все время держал опасаясь, что может пойти что-то не так, когда он не будет рядом. Действительно, такие казусы были и будут. Но быть обычной птицей в клетке нет желания. Он снова лежит уже вторую неделю в больнице, Харли что-то вновь сделал с руками, возможно, что-то сделал, чтобы меньше боли было. Это уже Оливера мало волнует. Актер, закрытый в одном театре и в одной роли, — никто. Спрыгнув с подоконника, Оливер в последний раз взглянул на наскучевшие городские пейзажи, и вышел в коридор, надеясь найти Грейс, чтобы она дала ему что-то от бессонницы. Коридор был пуст. Но из кабинета Харли доносились голоса. Оливер не хотел подслушивать. Правда. Он просто шёл мимо. Но дверь была приоткрыта, и он услышал своё имя. — ... пациенты и тот же Оливер не могут оставаться здесь, – сказала Мамочка, женщина, которая давно вызывает у него подозрения. – Ты же понимаешь. Твоя больница скоро будет играть разменную монету, если ситуация не изменится. Ты переживаешь за всех, так поступи разумно. — Они уже выжили там, где умирали – ответил Харли. Голос был спокойным, холодным, как на операции. Оливер настолько привык к этому тону, что в его голове уже было очертание лица доктора, что говорит это. – Думаешь, наш мир страшнее? — Думаю, тебе нужно перевести всех их, включая Оливера, за которым ты на протяжении трех лет следишь. — Я решаю, что должен, а что не должен, – отрезал Харли. – И они и он останутся здесь, пока я не закончу реабилитацию. Я не хочу отдавать их в гос больницы, где с ними черт пойми что сделают. Где меня нет рядом, где нет моих специалистов. Сомневаюсь, что тамошние врачи разберутся с устройством рук Оливера или с методом лечения какого-то другого пациента. Это ради их же безопасности. — Хорошо, – скрежет стула по плитке, кажется, Мамочка встала. – ходи к ним в любое гос учреждение, но не рискуй ими. — Нет и точка. Отдавая их туда, я рискую как врач... Оливер отступил от двери, по звукам кто-то шел к ней. Сердце колотилось где-то в горле. «Наш мир». «Риски». «Ради их же безопасности». Без контекста тяжело понять, что это значит. А Оливер уже больше не выдержал слушать их до конца, не собирался рисковать. Он вернулся в палату, лёг, уставился в потолок. Руки гудели. Нервы ныли. В голове крутилось: «Он не просто врач. Он кто-то ещё. И Мамочка не просто медсестра». Он понял это не сразу. Перебирал слова, интонации, взгляды, которые раньше казались странными, а теперь обрели смысл. Харли не просто спасал жизни. Он распоряжался ими. В раздумиях он и пробыл до самого утра, не закрыв глаза ни разу. Нужен был разговор, который все бы изменил. Оливер ждал подходящего момента. Не сразу, через несколько дней. Когда Харли пришёл на осмотр, он не стал отвлекать на постороннее. — Доктор, – сказал он, когда Харли закончил проверять протезы. — Да? — Кто вы на самом деле? Харли поднял голову. Смотрел долго, изучающе, как на рентгеновском снимке. — В каком смысле? – ответил он, поднимая бровь. — Кто вы, когда снимаете халат? — Тот же Харли Сойер, что известен тебе. — Врете. Харли усмехнулся. Сел на стул, сложил руки на коленях. — А ты настойчив, Оливер, что ты пытаешься узнать? — Я актер. Я умею читать между строк. – Оливер подался вперёд. – Вы спасли меня не только потому, что я «интересный случай». Вы спасли меня, потому что могли. Потому что у вас есть ресурсы, о которых обычные врачи даже не мечтают. Потому что вы не обычный врач. — И кто же я? — Я надеялся, вы мне скажете. Харли молчал. Оливер смотрел на него, не отводя глаз. — Вы знаете, доктор, – сказал он тихо, – я уже почти смирился с тем, что мы с вами никогда не будем на равных. Вы — врач, я — пациент. Вы спасаете, меня спасают. Это моя роль. Я к ней уже почти привык. Я даже вас банально на "ты" назвать не могу. Но если вы скрываете от меня что-то ещё... — Это не имеет значение для того, кто считается пациентом. — Имеет! Мы с вами до пожара были знакомыми, ближе чем обычные знакомые.. Друзья, полагаю. Доктор удивлял Оливера своей абсолютной невозмутимостью: создавалось впечатление, что ему все равно. Ни один мускул лица его не дрогнул, а взгляд даже не метался. Напряжение стало ощущаться куда острее. — Что-то сейчас изменилось? — Да! Я эти три года живу в тени, как отчуждённый. Вы держите меня от всего, лишь бы я не "провалился" как эксперимент! Вы даже держите меня от вас. — Мы не сойдемся во мнениях по поводу этого. — Так давайте ругаться, как ругались при знакомстве! Мы стоим на мертвой точке уже три года. — Оливер, тебе это не нужно. Харли встал, пошел к выходу из палаты. — Стой. – Доктор остановился, но не повернулся. – Я не давал тебе право решать за меня. Харли так и остался непоколебимо стоять, когда понял, что тот не будет продолжать без его ответа, пошел дальше. Тишина повисла в палате. Оливер смотрел вслед Харли, и в его взгляде было любопытство. Как актер, он любит секреты, но только если он сможет их разгадать. И рано или поздно, он соберёт пазл воедино. Поэтому, Оливер начал действовать. От Харли ничего не добьешься, актер не смог даже за три года. А вот кого-нибудь другого... Грейс? Нет. Она кажется сама ничего не знает. Она круглосуточно бывает в больнице, в отличии от Харли, который то и делает, что пропадает. Нужно идти напролом, действовать изподтишка не получится. Мамочка. Подозрительная женщина, она все время приходит к Харли, не важно, будь операция или прием, Харли всегда найдет время отойти, чтобы перекинуться словами. Но ее редко увидишь в стенах больницы. Искать в городе ее нет смысла. Ждать тоже не вариант. Поток мыслей прервала Грейс, вошедшая в его палату. — Оливер, Харли сказал тебя сегодня отпустить. – она вошла полностью в палату, закрыв кабинет и сняла маску. — Уже, разве он не хотел что-то еще проверить с моими руками? – слишком резкая перемена, на Харли это не похоже. Не похоже на того, кого он знает. Грейс пожала плечами. — Я правда не знаю, Оливер, он сказал мне сегодня, чтобы я многих отпустила по домам. Говорит: «Времени не хватает, чтобы за каждым уследить». Полагаю, он чем-то будет занят. Оливер задумался, опустил взгляд в пол. — Ладно, хорошо, а он прямо сейчас где? — Это я тоже не знаю. Он мне это сказал, когда выходил из больницы. Даже в этой гонке он отстает. Нужно думать, пока не стало слишком поздно. Кто знает, почему именно у него не хватит времени на всех пациентов, особенно на него. — Ладно, спасибо, Грейс. Женщина кивнула и вышла. Оливер вздохнул. Нужно собирать вещи. Собрав вещи, Оливер вышел из палаты. На этот раз он надеется, что покидает это место надолго. Актер остановился перед зеркалом. Встретился снова с своими уставшими чертами лица. Он похудел. Лицо заострилось, скулы проступили резче, под глазами легли тяжёлые, синеватые тени, не те, что бывают от бессонницы, а глубокие, будто впадины. Кожа казалась сероватой, матовой, безжизненной. Но страшнее всего были морщины между бровями, две глубокие вертикальные складки, которые не разглаживались, даже когда он спал. Словно боль вырезала их на его лице навсегда. Даже внешность больше не напоминает о том, что он был актером. Все действительно сгорело в том пожаре. Семья – он давно их подозревает – точно в этом виновата. Семья оставила его ни с чем. Карьера актера подошла к концу, многие театры будут отворачиваться от его внешности. Механические руки, лицо кажется старше, чем оно есть. Его единственной надеждой является Харли, но и он уже душит. Самое ужасное, что Оливер ничего не может с этим поделать. Он не находит сил даже поссориться с ним – знает, что это без толку. Он ничего этим не добьется, доктор закрыт в своем мире. А мир Оливера сгорел. Буквально. Он поправил свои волосы, на свету они казались белыми, но если приглядеться, это обычный платиновый блонд, с кучей седых волос от стресса. — Кошмар.. – промямлил он себе под нос. Руки опустились поправить воротник рубашки. Рубашка обычная, белая, даже после конца карьеры актера, он не перестал любить их. Вот только теперь он может купить рубашку на размер больше, чтобы скрыть свои протезы. — Раздражает. Доктор ничего не говорит, семья думает, что я умер, кругом все будто не видят меня в упор. – он снова взял чемодан. – Надоело это. Оливер ушел от зеркала, наконец-то снова вышел из больницы, вдыхая свежий воздух. «Не хочет Харли сам говорить, я заставлю его сказать» Мысли, что Доктор что-то скрывает, на самом деле ужасно выводили из себя. Ему кажется, что между ними тайн быть не должно, знают друг друга уже три года, а они все еще как чужие. Даже Грейс кажется ближе к Харли. Пока между ними только "рабочие" отношения. Остается придумать, как с этим бороться. Но а пока стоит прийти домой и отдохнуть. Очередная ночь без сна дает о себе знать. «Блять, я забыл попросить у Грейс что-то для сна» — эта мысль уже окончательно добила его. Кажется что он даже в таком простом деле уже ничто. Память уже не та, он даже не уверен, что помнит хоть что-то из Гамлета. И за этим самокопанием он дошел до здания, где жил. Расстояние от больницы всего в пяти минутах. Стоит следить за больницей, не зря вся эта суматоха, связи с подслушанным разговором той ночью. Он вошел в подъезд, холод подъезда окружил его, где-то отдалённо было слышно как говорили соседи на лестничной площадке. Оливер прошел мимо лифта, привык уже подниматься по лестницам. Перешагивая через одну ступень, он быстро добрался до своего этажа. Но, как на зло, соседи, которые разговаривали, как раз были на его этаже. Оливер из вежливости с ними поздоровался, но те простым "здравствуйте", не обошлись. — Здравствуй, Оливер, ты снова с больницы? Оливер уже мысленно проклял, что он сейчас решил вернуться домой. Он повернулся к соседке и кажется к ее мужу. Они уже в возрасте, поэтому Оливер не хотел им грубить. — Как видите, где же я еще могу пропадать? Соседка усмехнулась. — Конечно-конечно, только там. Знаешь, Оливер, многие соседи шепчутся, что ты ведешь разгульный образ жизни. Оливер опустил голову, посмотрел на свою пыльную обувь. — Вы им главное не говорите, что это не так. Так даже забавнее. Про актеров всегда так говорят, также, как и говорили про писателей. Она мягко улыбнулась. Мужчина рядом стоящий с ней шепнул что-то на ухо, она кивнула. — Ладно, Оливер, не буду тебя задерживать, иди отдыхай. Если руки будут болеть, приходи, обезболивающее дам. Оливер кивнул. Но выражение даже не смягчилось. От былой театральности осталась лишь фамилия, которая тоже уже пропадает. — Спасибо, до свидания. Оливер вошёл в прихожую. Темно. Он не включал свет, знал, где что лежит, знал каждую стену, каждую половицу, каждый крючок для ключей, который повесил сам, потому что ждать Харли было бесполезно. На стене — старое зеркало в тяжёлой деревянной раме. Он отразился в нём — худощавая фигура в белой рубашке, пальто, что лишь сидело на его плечах. — Я уже привык, – сказал он своему отражению. – Здесь тебя никто не видит. Он повесил пальто, ключи положил на тумбу. Прошёл в комнату. Квартиру Харли выбрал не самую дорогую, но удобную. Ремонт делал он — Оливер не знал, сам ли доктор придумывал планировку или нанял кого. Две просторные комнаты, кухня, ванная, балкон, с которого виден город. Оливер ненавидел этот балкон. Он подошёл к окну, отдёрнул штору. Город внизу горел огнями, и Оливер смотрел на него, как на чужую жизнь, в которую его не пускают. — Харли, – прошептал он, смотря на больницу, в которой гасли огни, – зачем ты держишь меня здесь? Для чего? Никто не ответил. Он отошёл от окна, огляделся. Мебель была новой, когда он только въехал, — мягкий диван, кресло, журнальный столик. Теперь диван просел, на кресле виднелось пятно от кофе, которое он забыл вытереть, столик завален бумагами и книгами. Аккуратно сложенные стопки быстро превращались в хаос, который Оливер не пытался разобрать. На стенах висели афиши. Старые. Ещё с тех времён, когда он был Оливером Людвигом, а не «пациентом». «Гамлет», «Король Лир», «Ромео и Джульетта». Он смотрел на них и не мог вспомнить, как играл. Помнил слова, помнил движения, помнил аплодисменты. Но себя на сцене — нет. Будто это был кто-то другой. — Актер, который забыл свои роли, – усмехнулся Оливер. – Вот это амплуа. Он подошёл к стопке книг, взял верхнюю — потрёпанный томик Шекспира на немецком. Не помнил, зачем купил. Язык он не знал. Просто взял в лавке, потому что обложка была красивая. Книги лежали везде: на подоконнике, на полу, на диване, на кухонном столе. Оливер читал их от скуки, когда не мог уснуть. Читал всё подряд — романы, пьесы, медицинские справочники (оставил Харли), даже кулинарную книгу, которая пришла вместе с квартирой от прошлых жильцов. Он не готовил. Просто перелистывал страницы и смотрел на картинки. На кухне в раковине громоздилась посуда. Оливер не мыл её несколько дней. Не потому, что не мог — руки слушались. А потому, что незачем. Он жил один, никто к нему не приходил, не с кем было пить кофе по утрам. Зачем мыть чашку, если ты всё равно будешь пить из неё снова? Он прошёл на балкон. Открыл дверь, вышел. Ветер ударил в лицо, и Оливер зажмурился от привычки. Город внизу шумел, где-то играла музыка, кто-то смеялся. Нормальная жизнь. Та, в которой он когда-то был. — Когда я смогу выйти? – спросил он у ветра. – Не как пациент, а как человек? Ветер не ответил. Он вернулся в комнату, закрыл балконную дверь. Подошёл к зеркалу, висевшему на стене между окнами. Раньше он часами стоял перед зеркалами, репетируя роли. Сейчас он смотрел на своё отражение и видел не актёра. Видел лицо человека, который слишком долго живёт в клетке. — Ты должен быть благодарен, – сказал он себе. – Доктор дал тебе жильё, дал руки, дал свободу от семьи. Он не обязан был этого делать. Он замолчал. Потом добавил: — Но он мог дать еще свободу от себя. Оливер отвернулся от зеркала, подошёл к дивану, сел, уставился в стену. Чемодан стоял у двери, нераспакованный. Он не хотел разбирать вещи. Всё равно завтра снова пойдёт в больницу на осмотр, и Харли скажет: «Я не отпущу тебя, пока не буду уверен». Он не будет уверен никогда. Оливер откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. — Мне пора самому начать решать. ... — Хватит, – остановил рассказ Кентап. – Мне кажется, я уже теряю нить повествования. Да и не особо понял какое это отношение имеет ко мне и к Догдею. Мамочка не любила когда ее перебивают, но он прав, она слишком долго и много рассказывала. — Жаль ты не понимаешь сходства этих историй. – Мамочка забрала кружку от Кетнапа. – Пошли, я тебя отвезу. Мамочка вышла из-за барной стойки, Кетнап только тогда встал. И он побрел за Мамочкой, что уже шла к выходу. Спикизи был уже пустым, удивительно для такого места. Они вышли на улицу, прохладный воздух бодрил, хотя уже клонило в сон от усталости и перебора с количеством алкоголя. Вдали уже виднелся рассвет. Кот как заворожённый смотрел на него. Мамочка закрыла спикизи на замок. Обернулась на кота, что морщился на рассвет. — Пошли в машину, в следующий раз я тебе расскажу, как именно Прототип стал мафией, там уже недалеко до "смерти" Харли. Кетнап спустя пару слов Мамочки понял, что она говорит. Кивнул, слова не вязались, да и сам мозг не мог что-то построить.