Он не успел. Он опоздал.

На войне всегда не хватает слов. Слишком много звуков — крик, грохот, дыхание, сбившееся от боли и бега. А тишина приходит только потом, когда уже поздно. Он думал, что время у него есть. Думал, что сможет сказать это после. После миссии, после войны, после победы. Когда всё закончится. Когда всё станет проще. Блондин репетировал про себя. Молча. Катсуки ведь не умел говорить вслух, когда речь шла о тебе. Лицо пылало даже от одной мысли, что ты услышишь. Что поймёшь. Что посмотришь на него так, как он смотрел на тебя — уже давно, слишком давно. Или вовсе не посмотришь. Когда героя нашли, небо уже было в тучах, и каплями дождя поливала землю. Было так странно — будто сама природа скорбела. Его тело лежало там, где гремела последняя битва, и никто не посмел тронуть его сразу. Словно мир остановился, чтобы запомнить момент. Ты стояла рядом, не веря. Боль не приходила — только звон в ушах, как будто кто-то оборвал ноту посреди песни. Бакуго всегда был громким. Слишком ярким, слишком живым. Как огонь в середине зимы — невозможно подойти близко, но и отойти нельзя. И ты всё равно шла к нему, даже когда обжигалась. — Ты бесишь меня, — говорил он когда-то, с лицом, красным до ушей. — Своим голосом. Своим упрямством. Тем, как ты смотришь! — Так не бесись, идиот. — бросала ты с усмешкой, и он отворачивался. Но потом снова искал твой взгляд. Всегда. Он защищал всех. До конца. Даже тогда, когда уже не должен был. Когда можно было отступить. Ты знала, почему. Катсуки боролся не только за мир. Он боролся за то, что не успел сказать. Ты села рядом. Руки дрожали. В пальцах был комок коллекционой карты Всемогущего, которая выпала с его кармана — единственное, что осталось тёплым. Губы шевелились, но слов не было. Потому что он должен был говорить первым. Потому что обещал. В голове вспыхнуло последнее его «потом». Потом расскажу. Потом будет время. Потом мы выберемся отсюда — и тогда... Но время — не друг тем, кто тянет до последнего. Оно свой ход не замедлит, не сядет рядом и не даст поплакать. Ты положила руку ему на грудь. Там, где когда - то бушевало сердце — такое громкое, как бой барабана, как сражение без остановки. Теперь — тишина. И никто не скажет за него. Потому что это должен был быть он. Но он не успел. Он опоздал.