Ничейная

      Когда Варвара впервые встречает её - грязную и заплаканную девчонку, поставленную перед ней на колени, на мгновение замирает сердце в груди.        Ничейная.       Темные глаза напротив смотрят на неё с немым укором. С дотлевающей в липкой медовой глубине угольками надежды. Тогда Княгиня склоняет голову на бок, словно огромная облезлая сова, и долго всматривается - не в лицо, а куда-то глубже, под взбеленившуюся корку грязи и бледных слёз.       Ветер тянет за подол её богато расшитого плаща, глухо шуршит в сухой траве. Девчонка не шевелится. Только пальцы сжимаются в кулачки - тонкие, ободранные, будто та держится за что-то невидимое. Будто бы силится ухватиться за спешно ускользающую дымку жалкой жизни.        Варвара медлит.       Сердце делает ещё один тяжёлый удар, словно вспоминая, какого это - жалеть. Какого чувствовать хоть что-то помимо чужого разочарования, в одночасье рухнувших надежд. Ненависти, искусственно врезанной в без устали болящее и ноющее тело под гнетом грубых богатырских рук.       - Чья? - подает властный голос Княгиня, не глядя на семенящего рядом сжавшегося крестьянина - седого и сгорбленного, еще сильнее пригнувшегося к священной Матушке-Земле, рассыпаясь в лживой лести и оправданном страхе.        Спрашивает, уже заранее зная ответ.       Девчонка слепо молчит.       Падь её глаз темнеет, как мерно застывающий янтарь перед грозой. В них нет страха, только усталость и упрямое, почти звериное ожидание удара, который обязательно должен последовать.       Но удара нет. И рваный стрекот мужика преподносит на золотом блюде все нужные разгадки.       - Ничейная…- повторяют ей уже благоговейным шёпотом.       Варвара щёлкает языком и отводит взгляд, будто эта маленькая, грязная фигурка почему-то нарушает порядок мира.       Тяжелое слово падает между ними глухо, как камень в воду и брызги его орошают бледный царский лик. И всё же Княгиня протягивает руку. Не мягко, скорее рвано, как человек, который давно разучился по собственной воле касаться живых.        - Поднимайся, - говорит она наконец. - Пока я не передумала.       Девчонка смотрит на руку так, будто это ловушка. Потом, медленно, осторожно вкладывает свою ладонь в раскрытую ладонь Варвары. Она холодная и лёгкая, как птичья косточка. И отчего-то вдруг Варвара понимает одну неприятную вещь.       Теперь эта девчонка - уже не ничейная.       Ничейная оживает не сразу. Сначала тянется и мнется, точно крохотный пуганный зверёк, которого слишком часто били за попытку приблизиться. Ноги у неё подкашиваются, и Варваре приходится дернуть её вверх резче, чем хотелось бы. Тонкое тело оказывается неожиданно лёгким. Слишком лёгким.        Княгиня хмурится, недобрым взглядом окидывая редкую толпу, испуганно хлопающую глазами.        - Ты что, только траву ела? - бурчит она, словно сердясь не на ребёнка, а на сам мир, который допускает такие вещи. - Отчего в тебе так мало сил?        Девчонка не отвечает. Только стоит рядом, покачиваясь на посвистывающем ветру и неласково смотрит исподлобья. Теперь, когда она ближе, видно: на щеке засохла дорожка грязи и пролитой соли, тонкие губы потрескались, а в темных волосах запуталась грубая солома.       Нищая. Потерянная. Непрошенная.       Варвара отпускает её руку, но девчонка почему-то не убегает. Просто стоит рядом, словно уже смирилась, что её место - здесь, у чужого локтя. У чужих сафьяновых сапог.        Это раздражает.       - Как тебя зовут? - спрашивает Княгиня.       Ветер снова проходит по полю резвой поступью низкого рокота, треплет полы плаща, принося вслед за собой запах сырой притоптанной царскими войсками земли.       - Василиса, - наконец выдыхает девчонка.       Голос у неё хриплый, будто давно она им не пользовалась. Будто и не говорили с ней никогда. Варвара медленно кивает, словно примеряет имя на язык.       - Василиса.       Она повторяет его почти беззвучно и вдруг усмехается краешком алеющих кровью губ устало, криво. Чужое слово перекатывается на влажном кончике словно отобранная из устрицы жемчужна.        - Теперь слушай, Василиса, - говорит она и наклоняется чуть ближе.  - У меня нет ни времени, ни терпения возиться с сопляками.       Девчонка вздрагивает, но не отступает. И это почему-то снова заставляет сердце Варвары пропустить удар.       Кого-то она напоминает ей своей невинной мордашкой. Кого-то покинутого и забытого. Погибшего в безжалостной игре между Добром и Злом. И эта странная память молит о том, чтобы дать шанс, который не был дозволен в прошлом.       - Оттого я даю тебе выбор, - продолжает Княгиня спокойно. - Либо ты идёшь со мной…       Она делает паузу. Тёмные глаза девчонки с интересом поднимаются к её красивому алебастровому лицу.       - Либо остаёшься здесь.       Варвара уже знает, что скажет девчонка. Но всё равно ждёт. Василиса не смотрит назад - туда, где дорога, поле и пустота. Она смотрит только на Варвару. Глядит, не сводя сурового взгляда, даже когда её незаметно пихает под локоть замерший позади старик. И тихо, почти упрямо говорит:       - Я не пойду.       Словно другого ответа никогда и не существовало.       Варвара замирает. Она смотрит на девчонку, словно пытаясь понять, что за пружина сейчас сжалась внутри этого маленького тела. Это больше, чем просто упрямство. Это что-то старое, что глубоко зарыто, не пускает её вперёд.       И этот категоричный отказ становится новым началом их маленькой странной истории.        Годы бегут, безжалостно сменяя друг друга. Варвара все так же цветет снаружи, медленно увядая внутри. Темный цветок зла с каждым прожитым годом сильнее пышет здоровьем, дозволяя Варваре плести паутину, опутывать сетями страшных интриг бесхитростного Добрыню. Глупого. Искренне проверившего в то, что она смела бы его полюбить.        Смешно.        Иногда Варвара даже ловит себя на том, что едва не смеётся вслух - тихо, глухо, как смеются люди, которым давно не до веселья.       Но Добрыня смотрит на неё так, будто перед ним само солнце. Словно в её ладонях сосредоточено ласковое тепло, а не холодные нити, которыми она терпеливо, год за годом, затягивает тугие витые петли.       Глупый.       Он говорит о верности. О доме. О будущем, которое можно построить, если просто… довериться.       Варвара слушает, как положено доброй мудрой жене.       Склоняет голову всё так же - старой облезлой совой. Медленно моргает, скрывая насмешку в тени длинных белесых ресниц.       Он не видит. Он вообще много чего не видит. И многое важное проходит мимо его слуха.        Иногда воспоминания всплывают внезапно.       Медовый взгляд.       Сжатые кулаки.       Тихое, упрямое: «Я не пойду».       Диковинным чудится ей, когда пальцы с нанизанными перстнями задумчиво перебирают острые пики золотого венца, сброшенного с высокого чела.       Столько лет прошло, а Варвара до сих пор помнит этот голос яснее, чем сотни других.       - О чём помышляешь? - спрашивает Добрыня однажды.       Он сидит напротив, тёплый, живой, доверчивый. Слишком настоящий для мира, в котором Варвара давно научилась сменять бесконечные роли.       Она поднимает глаза. И вдруг понимает почти с раздражением, что не может упомнить, когда в последний раз кто-то отказывался от неё.       Кроме той девчонки.       - Ни о чём, - отвечает она обманчиво мягко.       Лжёт легко, ибо это искусство дается куда проще, чем дышать.       А где-то далеко, за пределами её аккуратно расставленных ловушек и хитрых дорог, живёт девочка, которая когда-то сказала «нет». И это «нет» почему-то продолжает звучать в её памяти упрямым колоколом. Словно начало. Незавершенный конец.       Они встречаются многим позже.        У Варвары все те же мертвые глаза и ледяной властный тон. Она все больше черствеет, не прощает ошибок, пусть и свершенных по глупой детской воле. И эта злопамятность играет с ними злую шутку.        Встреча случается почти ненароком. По крайней мере, так кажется всем, кроме самой Варвары. Той чудится, будто сама Судьба вновь сталкивает их вместе.        Она узнаёт её сразу.       Не по лицу - годы безжалостным мазком стирают трогательные детские черты, вытягивают их, делают резче. Не по голосу - теперь тот звучит ниже, спокойнее, увереннее.       Она узнает по глазам.       По тем же тлеющим тёмным углям. Только теперь в них нет ни грязи, ни слёз. И той маленькой, упрямой девочки тоже почти нет.       Василиса стоит прямо, не склоняя головы. Смотрит на Княгиню без страха, без раболепия - так, как смотрят гордые люди, которые однажды уже сказали «нет» и умудрились выжить.       А Варвара вдруг вспоминает дорогу. Пыль. Сухую траву вплетенную в чужие волосы. Холодную ладонь, которую тогда не приняли.       Это воспоминание царапает и взбунтовавшимся осиным роем жалит её изнутри.       - Значит, выросла, - говорит она тихо.       Голос всё тот же - холодный, ровный, как лёд на глубокой воде. Василиса отвечает спокойно:       - Выросла.       Никаких оправданий. Никакого покаяния. И именно это Варвара ненавидит больше всего.       Она не прощает ошибок. Даже детских. Особенно тех, что вновь сделали её…отвергнутой.       В округе становится тихо. Воздух будто густеет, наполняется старой, тёмной силой, которой Варвара давно научилась пользоваться так же легко, как словами. Она делает вороватый шаг ближе.       - А в домёк ли тебе, что бывает с теми, кто выбирает не ту дорогу? - спрашивает Княгиня с поддельной мягкостью. - Не ту сторону и не ту Власть?        Василиса не отвечает. Но и не отступает.       Глупая. Всё такая же как и прежде.       Варвара вздыхает - устало, почти разочарованно. И поднимает руку. Заклятие слетает с губ тихо, как дыхание. Мир на мгновение вздрагивает, прежде чем уродливые кривые осколки опадают к ногам.        Тело Василисы сжимается, ломается, складывается внутрь себя, будто её с силой втягивают в слишком тесную форму. Небесного цвета платье падает на пол пустой тканью. И там, где секунду назад стояла девушка, остаётся лишь маленькая зелёная лягушка.       Она моргает золотистыми глазами. Живая. Бессильная перед нагрянувшим роком.  Варвара долго смотрит на неё. Потом усмехается краем губ.       - Теперь, - холодно говорит она, - тебе будет проще молчать.       Лягушка сидит неподвижно. Маленькое зелёное тело едва заметно вздрагивает от дыхания.       - Ты ведь сама того хотела, - продолжает Княгиня тихо. - Свободу. Свой путь. Помнишь?       Прыжок.       Лягушка делает короткое движение - не к распахнутой двери, не к окну.       К Варваре.       Останавливается у самого края её бархатной туфли. Княгиня опускает взгляд. И вдруг становится ясно: Василиса все так же не просит пощады.       Она всё ещё не выбирает её.       Варвара чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается — тонкой, злой ниткой.       - Упрямая, - шепчет она.        Она протягивает руку. Совсем как тогда. Но уже осторожно. Почти медленно. Будто касается чего-то редкого и опасного. Лягушка не отскакивает. Только чуть поворачивает голову, и золотой глаз смотрит прямо на неё. Варвара вдруг чувствует - это неприятно, почти болезненно, что она снова тянется к ней. Как когда-то на той пыльной дороге. А затем, чуть помедлив, отнимает ладонь, подталкивая лягушку носком туфли.       Не сильно. Но достаточно, чтобы та откатилась на пару ладоней по полу.       - Посмотрим, сколько продержится твоя гордость, - говорит Варвара уже громче.       Она щёлкает пальцами и стройное тело её вспыхивает ярким всполохом белоснежных крыльев. Громкий совиный клик эхом отбивается от стен нищей избы и птица упархивает, оставляя после себя лишь единственную бледную кляксу - опавшее перо, да покрытое тиной голое болото, поглотившее деревню, в которой Василису однажды на беду приютили.        Василиса дрожит, когда темная совиная тень из раза в раз молчаливо нависает над ней - смазанным пятнышком, умело прячущимся в темноте. И огромная птица неустанно навещает её под пологом гнетущей ночи, безмолвно взирая с многовековых пустынных ветвей.       Сова, кажется, вечная. Её холодная тень не отступает, и с каждым возвращением Василиса чувствует, как собственная сила тает, как её уверенность в своём пути исчезает в тумане этой темной ночи.       Так они и живут.        В тени.        В тени друг друга. Варвара - как ночь, чья тень всё ещё властна. А Василиса - как утро, с каждым днём всё более неуверенное в своей свободе.       Она беспрестанно ускользает от великой Птицы. Ускользает, чтобы вновь безвольно вернуться вспять. И изгнанная из так и непринявшего её до конца царства Княгиня тянется к ней - хрупкой и нежной, источающей силу, но ранящей так же как прекрасные неожиданные шипы на ветвях кустовых роз.       Варвара вспоминает, как когда-то давно, так же тянулась рука её к дикому цветку, поросшему острыми иглами терновника, зная, что коснись - и прольется собственная безродная кровь. Тянулась, не в силах отступить. С ядовитой жадностью, с блещущими алчным блеском глазами.       Проходят долгие годы, прежде чем выскользнувшая из цепких мраморных рук Василиса находит старую ведьму Ягу, что дарует ей временное освобождение. Прежде чем окончательно становится дочерью дороги и войны. Войны бесконечной, бессмысленной. Войны, которую ведет сама с собой, отчаянно увещевая, убеждая разум в том, что свалившийся из ниоткуда Иван-дурак судьба её, которой наградили милосердные Боги свыше.       Василиса выкована из стука копыт и лязга закаленной стали сошедшихся в яростной битве мечей. Её взгляд сквозит прямотой яростных ударов, в её молчании - присяга не королям, но гуляющему по просторам Земли русской ветру.          Варвара знает - не принадлежит Василиса горделиво развевающимся на башнях возведенных грубыми мужичьими руками палат царским знаменам. Не чтит в должной мере установленный твердой государственной дланью закон. Оттого и любовь для неё - недозволенная. Затаенная не в словах. Далекая от спасения.        И не к Ивану.        Княгиня несет в себе пепел бушующий в тронном зале. И имя её - звучное, протяженное, тихим шепотом все еще изредка сквозит в сказаниях мудрых Волхвов, способных читать безмолвно погибшие звезды. Её не забыли, но сердце давно выжжено предательством и холодом родной крови, что отринула её в далеком позабытом прошлом, кажущимся дивным сном.       Там, где прежде величала корона, теперь зиждется раскосый шрам. Там, где клубился черным туманом долг - пустота. Но рядом с Василисой, пустота эта отзывается в глубине тонким отзвуком света и боли, отчего Варвара понимает - пока жива.        Их встречам не нужны свечи. Им достаточно сумерек, когда безустанный мир перестаёт задавать лишние вопросы. Варвара снимает перчатки власти, и пальцы её дрожат, но не от страха, от желания быть слабой. Василиса не обещает будущего: её руки знают лишь настоящее - крепкое, как связанный в спешке узел, и острое, как выточенный пыщущими жаром кузнецами клинок.       - Нам нельзя, - сиротливой поступью мягкого шелеста шепчет юная воительница и голос её ломается, точно под молитву.       - Нам и не было можно жить иначе, - отвечает Княгиня, не отводя масляных красных от колючей сухости глаз ибо женщине, подобной ей, не пристало лить слезы.       Запретная любовь не просит оправданий. Она растёт, как безвольная сорная трава меж камней крепостной стены - упрямая, жадная к мягко льющемуся свету. За неё платят изгнанием, кровью, одиночеством. Но каждая их ночь, украденная у жестокой судьбы, стоит целой жизни, прожитой по правилам под высящимся над припекаемыми головами красным солнцем.        И если однажды меч Василисы упадёт, а имя Варвары сотрут из летописей, останется это: след двух сердец на ничейной земле, где любовь была сильнее противоборствующих царств, законов и страха.       Земля здесь пьёт кровь без разбора, и трава поднимается гуще там, где люди клялись друг другу вечностью. Варвара знает это место, оно похоже на неё саму: лишённое имени, отвергнутое, слишком правдивое, чтобы быть прощённым.       Василиса всегда приходит с закатом, когда туман стягивает раны ночи, но не лечит их. Она выслеживает невидимые птичьи следы в полутьме, точно бродячий волк и на ладонях её кроются раскосые следы чужих не проигранных битв, а на губах - стылая тень слов, которые нельзя произнести вслух. Сегодня она дольше обычного молчит, и в этом молчании звенит приговор.       - Это в последний раз, - говорит она наконец. - Я чувствую.       Варвара улыбается - устало, почти нежно. Она и сама знает, что Роголеб просто так не отступит. Но лживая Княжеская кровь учит встречать безрадостный конец с достоинством. А сердце - предатель, сжимается не от страха смерти, а от страха остаться. От страха узреть, как Василиса уходит. Покидает её вслед за Иваном. Как становится матерью, получая все то, что недоступно даже Варваре. То, что не окупишь ни магией, ни кровью, ибо Княгиня - не бравый муж.       Всего лишь женщина…             Варвара гладит чужие гладкие волосы, путает теперь лишенные тяжелых колец пальцы в чужой водопадной россыпи, пахнущей полынью и морошкой. Прижимает теснее крепкое обнаженное тело, что впервые за долгие дни мирно отходит ко сну. И целует. Целует мягко, нежно. Так, как не позволяла дарить любовь никому больше. Даже собственному почившему мужу.       На рассвете она не дозволяет себе последнего поцелуя. Его заменяет невинное прикосновение лбами, короткое, как вдох перед смертельным ударом. Василиса пахнет железом и дымом, и Варвара думает, что именно так должна пахнуть её судьба.       Когда они встречаются вновь, мир снова делится на «до» и «после». Василиса выходит ей навстречу одна, ибо воин всегда платит первым. Варвара медлит, впервые в жизни не имея права приказать.       Клинки поют недолго. Василиса сражается яростно, словно хочет рассечь саму неизбежность, но законы сильнее любви. Глухой удар возродившегося чудовища находит её между ключиц, там, где сердце поет ближе всего к заветной свободе. Она падает на колени, не выпуская меча, и смотрит только на Варвару.       Не «прости».       Не «помни».       Лишь взгляд, данный как клятва, которую нельзя нарушить, даже умерев. И могучие корни сжимаются сильнее, забирая юную воительницу вслед за собой, в темноту холодной промозглой темницы, спрятанной под землей.       Варвара обращается в птицу, совершая последний облет, прежде чем угодить в смертельную пасть Колобка. И только танцующий ворох снежных перьев напоминает Белому Свету о том, что когда-то была она здесь. Ходила по Священной Земле Белогорья.       «Глупая кончина для глупой Княгини» - сказала бы названная Мать.       Трон снова пустеет, холодный и чужой, а золотая корона больше не давит сильнее цепей.       Все кончается так же быстро, как и началось. Первый вдох дается Василисе со слезами, проступающим на глазах. Иван нависает над ней, заботливо утирая соленые дорожки теплыми сухими руками, отчаянно шепчет ненужное успокоение, наивно думая, будто бы по себе самой и по жалостливой судьбе своей проливает горькие слезы Василиса.        Ночами, когда тяжелая мужья рука ниспадает с её тела, она вором крадется в темнеющий сад. Там растёт терновник, привезённый с ничейной земли. Его шипы больно впиваются в ладони, и багровая точно солнце кровь капает на пока ещё слабые корни, но Василиса не отдёргивает руку.       Пусть болит.       Пусть ранит.       Пока боль жива - жива и любовь.       Под корнями в рыхлой земле спрятано перо - толстое и белое. Пахнущее мятой и солнечным ветром.        А на их ничейной земле весной поднимается алая трава. Люди говорят - дурное место, проклятое. Но никто не знает, что это просто любовь, которой не дали шанса.