Кровавая принцесса, растоптавшая трон

      Во дворце Цзюйяна царил тот особенный хаос, который его служащие уже давно научились не замечать, потому что когда твой начальник прошедший огонь, а заодно и пару десятков боёв, то свитки, разбросанные там, куда их бросили — самое безобидное, что может случиться с интерьером, особенно если сам генерал в данный момент сидит, уставившись в одну точку на стене, которую он, кажется, готов прожечь взглядом. Фэн Синь же в этот момент перечитал один и тот же свиток уже четыре раза, и каждый следующий злость нарастала, как снежный ком, который катится с горы и уже достиг того критического размера, когда остановить его невозможно.       — «Пение утренних птиц», — передразнил он, и из его горла вырвался грубый смешок, больше похожий на лай. — Какая, к чёрту, поэзия, когда кругом кровь? Идиоты… — смех резко оборвался, сменившись привычным рычанием. — «Кровавая принцесса, растоптавшая трон», какое идиотское прозвище, — швырнул свиток на стол, но тот, будто издеваясь, соскользнул на пол, присоединившись к кипе таких же помятых бумаг.       «Растоптавшая трон».       В его голове вот совершенно не укладывалось, как это вообще можно было связать с той мелкой девчонкой с огромными глазами и вечно растрепанными волосами, которая называла его «дядей», причём с такой интонацией, будто это было самое естественное слово на свете, а потом окрестила «тётей» и делала это с таким ехидством, что иногда хотелось зашить ей рот, если бы умел держать нитку.       — «Сама выбралась из своего гроба», — прочитал он вслух следующий абзац, когда поднял опять свиток. — Да что за… — резко поднялся, отодвинув кресло с таким грохотом, что за перегородкой кто-то из служащих испуганно охнул. — Её похоронили! — рявкнул в пустоту, размахивая руками так, будто пытался разогнать невидимых демонов, столпившихся вокруг. — Живьём! А эти… эти безмозглые бумагомаратели пишут про подвиги, словно она на прогулку собралась, а не из гроба выбралась! И где мы все были? — прорычал уже тише, опуская руки, которые вдруг стали тяжелыми.       Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа, и Фэн Синь, честно говоря, не ждал ответа, потому что он и сам его знал, что они были на Небесах, жили своей вечной небесной жизнью, разбирали жалобы, ходили на собрания, сражались с демонами, покуда она лежала в земле, царапая крышку гроба ногтями, пока те не сломались и не начали кровоточить, а никто не пришёл…       Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует вена на виске, и подумал, что, наверное, это и есть расплата за то, что ты живёшь слишком долго: ты начинаешь забывать, что смертным больно и страшно.       «Я сам хотел отдать её богатой семье», — эта мысль ударила под дых. Фэн Синь помнил тот момент отчётливо, как они бежали, а эта мелкая была просто обузой и проблемой, которую надо было решить, и он предложил избавиться от ребёнка, потому что такое один ребёнок на фоне войны и скитаний?       — Чтоб тебя, Фэн Синь, — прошипел он себе под нос, садясь обратно в кресло и утыкаясь лицом в ладони. — Что за воин? Ребенка предлагал сбагрить, как ненужный хлам? И что теперь, когда этот «хлам» в одиночку сделал то, на что у целой армии не хватило бы смелости?       Он сидел так несколько минут, а в голове одна за другой проносились картины, которые он давно закопал под слоями рождения своего ребенка, но они оказались живучими: вот она, совсем крошечная, ползает по полу, исследуя каждую щель, словно весь мир состоит из тайн, которые нужно раскрыть; вот в первый раз называет его «дядей» а вот она уже с собранными в хвост волосами и с каким-то странным выражением лица, смотрит на него серьёзными глазами и говорит:       «Я знаю, что ты не хотел меня брать», — и пауза, такая долгая, что он успевает подумать, не заплачет ли она сейчас. «Но я всё равно буду тебя так называть, потому что ты — мой дядя».       Тогда он отмахнулся, как от назойливой мухи, а сейчас эта фраза врезалась в него, как кинжал в незащищённое горло, она ведь не капризничала даже… Просто видела в нём родного человека…       — «В одиночку, там, где многие мужи колебались», — прочитал он следующий абзац, выплюнув слова сквозь зубы, и горькая усмешка искривила его губы, потому что слово «мужи» в этом контексте звучало почти как издевательство. — Мужи, говорите? — переспросил он пустоту, которая молчала, ведь А-Сюя сейчас во дворце не было. — А она, что просто «девчонка, которой повезло»?       Он встал и подошёл к окну, глядя на вечно сияющие огни Небесной столицы.       — Она одна пошла на целый дворец…       В голове всплывали разговоры с ней на Небесах или скорее попытки поговорить, потому что разговором это можно было назвать с большой натяжкой, — её колючие ответы и демонстративное нежелание идти на контакт, он тогда думал: «Ну и характер, вся в отца, которого никто не знает, вот кого-кого, а эту девчонку точно не назовёшь покладистой», — а сейчас в голове лишь проскальзывало: «Кто бы после такого остался добрым и мягким? Кто бы после собственных похорон?..»       — «Говорят, резня во дворце началась вместе с восходом солнца», — прочитал он снова, ведя пальцем по строчкам, которые уже начинал с трудом различать. — Какая, к чёрту, резня? — выдохнул генерал. — Это была… — слов было подобрать невозможно, всё было каким-то слишком плоским по отношению к ней, ведь такой масштаб вообразить даже с Се Лянь сложно.       Фэн Синь уставился на смятый свиток.       — «Небеса приняли её», — процитировал он по памяти, и голос прозвучал глухо. — Да, а что оставалось? Мы не приняли её, когда она была маленькой и нуждалась в помощи, а когда выросла и вытащила себя из Диюя, что мы могли сказать? «Прости, мы были заняты и не заметили, как тебя закапывают»?       Сколько раз он пытался с ней заговорить? А в ответ на колкости отворачивался, думая: «Ну и ладно, не хочешь общаться — не надо, я и без тебя проживу», — а она, наверное, смотрела ему в спину и думала: «Опять уходит, как и все»…       — «И потому народ говорит, что Цзинь Хуа достойна называться Богиней войны», — процитировал он из того места свитка, которое въелось в память.       Он вспомнил, как она, ещё совсем маленькая, два годика было, пыталась тренироваться с палкой, подражая взрослым, как упрямо сжимала губы, когда у неё что-то не получалось, как раз за разом поднималась после падения, вставала на подгибающиеся ноги и снова замахивалась этой дурацкой палкой, нанося удары по воображаемому врагу.       — Ты злишься на меня, — прошептал он, обращаясь к пустоте. — И ты права. Я был дураком, думая, что ты капризная девчонка, которая хочет внимания. А ты… ты просто хотела, чтобы кто-то тебя заметил, как Цзиньхуа. Но знаешь что? — продолжил, и в его голосе зазвучала та самая упрямая нотка, которая была свойственна ему всегда. — Я всё равно буду тебя называть «мелочью», потому что для меня ты всегда будешь той самой девчонкой, которая назвала меня «тётей».       Он перевёл взгляд на подоконник, где среди груды бесполезных безделушек, лежал тот самый камень: синий и совершенно бесполезный. Фэн Синь даже не знал, зачем он вообще его хранил. Сначала положил в рукав, потому что рука сама потянулась, а потом переложил в сундук, потому что было лень выбрасывать, а потом оставил на самом видном месте, хотя никому во всём дворце не было дела до какой-то каменюки. Служащие, наверное, думали, что это талисман или артефакт. А это был просто камень, который подарила ему мелкая девчонка с серьёзными глазами, сказав: «Чтобы помнил всегда».       Фэн Синь медленно подошёл к окну и взял камень в руку.       — Зачем ты мне его дала? — спросил он у пустоты, и голос прозвучал глухо. — Чтобы я вспоминал, какой я был дурак? Или чтобы не забывал, что ты вообще существуешь?       Камень молчал, ведь камни не умеют отвечать.       Фэн Синь сжал его в кулаке, чувствуя, как грани впиваются в ладонь, и подумал, что, наверное, она была права, ведь он просто сделал вид, что забыл, потому что так было проще. Легче притворяться, что эта вечно огрызающаяся богиня войны — просто коллега и не вспоминать, что когда-то она держала его за штанину и верила, что «дядя» значит «тот, кто не бросит».       — Дура, — прошептал он, но прозвучало это совсем не как оскорбление. — Надо было мне тогда не камень дарить, а вправить мозги. Может, и не выросла бы такая… такая, как есть, — затем разжал кулак и посмотрел на камень, который зачем-то всё ещё держал. — Ладно, — выдохнул Фэн Синь и сунул его обратно в рукав. — Буду помнить, раз обещал. Хотя ты, наверное, уже и не рада этому обещанию.