Цена алого

Роза была белой. Конечно, не такой, как нежная белизна облаков, а как его собственное лицо. Мертвенной, бледной, той, что бывает у старинных фарфоровых кукол или трупов. Когда Пьеро смотрел на бутон бумажного цветка, ему казалось, будто тот смеётся над ним. Он должен был стать алым. Она любит алый. Клоун — в алом костюме. Она его любит. Значит, и цветок обязан не выделяться своей цветовой гаммой. Краски, карандаши или, о боже, цветная бумага — варианты для слабаков. Он решил раскрасить розу кровью. Своей кровью. Так красивее. Так драматичнее. Так интереснее. План пришёл быстро, а вот осознание последствий и действий — задержалось. Хотя, если быть точнее, о них он даже не думал. Стоя за углом кофейни, где закрывала смену его «дама сердца», Пьеро без долгих раздумий с силой ударился головой о стену. Раздался мерзкий звук. Не просто стук, а хруст свежего яблока, раздавленного тяжёлым армейским сапогом. Сначала клоун ничего не понял, он даже не почувствовал! Просто осел на колени, и мир вокруг перевернулся. В голове успело пронестись: «А чего так тихо?» А потом пришло тепло. Оно потекло по лбу, щеке и залило глаз, капая крупными каплями на штанины сценического костюма и лепестки бумажного цветка. По переулку пронёсся запах железа. Тягучего, горячего железа, которого в нём, Пьеро, всегда было так мало. Капли падали на лепестки, окрашивая их в алый, но голова не была занята ничем. Ничем, кроме предвкушения. Ей обязательно понравится.

***

Возвращался в цирк он, мягко говоря... странно. Его немного покачивало, а место удара, заклеенное своеобразным цветастым пластырем, который был наклеен немного криво и уже насквозь пропитался кровью, неприятно пульсировало, отдавая в виски. Но это не главное. Главное, что ей понравилось. Пусть даже эта глупышка и не поняла, что это были ни краска, ни карандаши, ни цветная бумага, — ведь насыщенно-алый цвет дала именно его кровь. Пьеро с теплом вспоминал её улыбку и очаровательную реакцию на подарок, когда наконец увидел очертания своего шатра. О, как же она была рада! Такая милая и смущённая неожиданным подарком... Ну очаровашка, а не девушка! Оставалось всего пара метров, когда из-за угла розового шатра показались бирюзовые глаза и запахло медикаментами. — Надо же... Я чую запах крови... Пьеро, дорогой друг, как же можно быть таким неаккуратным? — раздался голос Доктора. Он чеканил слова с особой... садистской интонацией, пробирающей до костей даже бывалых монстров, и, пожалуй, многих чересчур заядлых наркоманов и алкашей, что забрели на территорию цирка. Широкий шаг вперёд, и Пьеро неосознанно, а скорее инстинктивно, попятился назад. Словно дикий зверь при виде более крупного хищника. Доктор принюхался к еле чувствующемуся запаху железа, и бирюзовый свет из линз сменился ярко-красным. Ему нравился запах крови. Или, если быть точнее, просто сама кровь. Её цвет, текстура и запах действовали на Пятого как своеобразное успокоительное, но к тому же... оно раскрепощало в нём желание ещё. Больше крови, больше брызг, больше экспериментов. И эта жестокая мания не всегда заканчивалась удачно для его «пациентов». Расстояние между ними было ровно таким, чтобы можно было протянуть руку. Раз — и коснулся плеча собеседника. Но это точно не для душевного разговора. Не к нему ведёт нездоровый блеск в «глазах» цвета артериальной крови. Доктор был больше, шире в плечах, и сейчас, пока алый клоун всё ещё пошатывался в попытках прийти в себя, — гораздо сильнее. Проблема была не в том, что Пьеро не мог дать сдачи — мог, ещё как. Она была в том, что ему физически не хотелось навредить члену своей разношёрстной «семьи». Арлекина он мог лупить, пока их не разнимут, но здесь — уважение, личные отношения и какая-то крупица страха смешались в один коктейль, похлеще «Кровавой Мэри». Поэтому он использовал план «Б» — «бежать». Конечно, на трясущихся ногах это было сделать трудно, но всё же. Это было лучше, чем оказаться разделанным монстром на операционном столе у такого же монстра. За спиной слышались тяжёлые, громоздкие шаги. В голове металась мысль: «А куда бежать?» Нужно было место, где он сможет переждать страстную тягу Дока к крови. Но где? И почему он не подумал об этом раньше?! В свой шатёр он уже однозначно не попадёт — слишком большой крюк делать, а ноги и так еле несут. К Арлекино не пойдёт из принципа (обойдётся, лягушка зелёная), Билетёр давно спит, а будить его не хотелось категорически. Осталось только... — Что у вас здесь происходит? — Билетёр появился на пороге фиолетового шатра (что он там делал в такой поздний час, если обычно в это время спит без задних ног?). Идеально отлаженный костюм был помят, цилиндра не было, чёрные волосы чуть-чуть взлохмачены, а маска изображала еле скрываемое раздражение. Но оно не помешало Пьеро заскочить за его спину. Билетёр отреагировал... никак. От слова совсем. Лишь принялся поправлять лацканы своего пиджака, придавая измученной ткани хоть какой-то презентабельный вид. Доктор остановился прямо перед ним, разглядывая сверху вниз. Будто в первый раз видел. Глупо. Они ведь разговаривали пару часов назад. Об экспериментах, гостях, сортах кофе... — Шут, отдай мне его на пару часиков, — обратился Доктор уже к вышедшему Джестеру, когда за него заскочил алый клоун. Почему-то, за спинами этих двоих, Алый испытывал... странное чувство защищённости. Выглядел фиолетовый гораздо лучше, чем Билл, если исключить немного криво завязанный бант лилового халата. — Мне нужно провести анализ крови, ведь... Пьеро оборвал его, начиная размахивать руками, пытаясь что-то судорожно объяснить. Лицо фиолетового клоуна оставалось бесстрастным, можно сказать, даже с лёгкой скукой. Ему было глубоко «фиолетово» на все эти танцы с бубном. Эти трое определённо идиоты. Правда, когда в команду этих «идиотов» успел прийти Билетёр — загадка, ответ на которую был известен только драматичной «матери» цирка. На его лице буквально читалась такая гамма гнева и раздражения, обращённая целиком и полностью на спину Билетёра, что уже можно было лезть на стену и выть от переполняющих и противоречивых эмоций. Он резко вскинул руку, призывая Пьеро перестать размахивать руками. Тот повиновался и тут же вздрогнул, стоило тёмной руке с безумно острыми когтями коснуться его лица. Шут вертел его в разные стороны, рассматривал пластырь на лбу и кровавые подтёки. Он даже издал смешок. Его действительно это веселило? Может быть. А может, в цирке просто перестали случаться особо интересные эпизоды, и ему стало забавно даже с этого смешения влюблённости, садизма и идиотизма. Его взгляд метнулся к Доктору. — Это ты его так? — голос Джестера отдавал лёгкой хрипотцой. Словно он только что проснулся, но все знали: Шут ложится не раньше четырёх утра, просыпаясь раньше всех, и так раз за разом. По кругу. Ежедневно, без перерывов на обед и выходные. — Он таким уже вернулся, и я подумал... — тот почесал затылок и попытался воодушевить бесстрастного фиолетового клоуна своей новой идеей об изучении крови, а также строении тела их общего друга. Но казалось, что его тирада не воодушевила этого клоуна. Хотя даже казаться тут было нечему... Действительно не удивила. Выражение его лица не поменялось ни на каплю, а лишь обрело ещё большие нотки скуки. Джестер лениво перевёл взгляд своих фиолетовых глаз в его, что горели безумным огнём, и... просто отстранился от алого клоуна, бросив напоследок: «Пьеро, пошли, обработаю. Билл, запомни, на чём мы остановились». Клоун поплёлся за ним, с опаской поглядывая на Доктора, который смотрел ему вслед. Пару минут Билл водил взглядом от порога шатра до безумца и обратно. Доктор, чей цвет глаз снова стал потихоньку возвращаться к бирюзовому, измученно вздохнул. — Пропал мой эксперимент... — обиженно бросил он и с досадой уставился на Билетёра. — Что ты здесь вообще забыл? — Мы... обсуждали рабочие вопросы. — Двуликий кивнул сам себе, словно это объясняло все загадки мироздания, научные и личные вопросы разом, разворачиваясь ко входу. — Доброй ночи, Док. — Доброй... — бросил тот, разворачиваясь в сторону своего шатра и бурча себе под нос о «вечной несправедливости мира», о том, что «задолбали со своими "рабочими вопросами", от стонов потом не уснуть. У них мигрени, а я лечу, никакой благодарности»... Издалека его бурчание напоминало чириканье недовольной птицы. Что ж... Ещё один зарождавшийся инцидент был подавлен. Можно считать это днём без происшествий.

***

— Ты где так лицо разукрасил? — раздражённо спросил Шут, стирая остатки крови и грима с чужого лица спиртовой салфеткой. — В городе... Я это... сам сделал... — тихо ответил Пьеро, разглядывая свои руки. — Ты что, совсем придурок?! — взвизгнул Джестер, отвешивая ему достаточно сильный подзатыльник. Фиолетовый клоун ругался, матерился и отвешивал люлей алому за «некомпетентность», «идиотизм» и «ебучие три извилины, из которых работает только одна, и то наполовину». — Молчит он! Нет, Билл, ну ты посмотри! Глазки в пол упёр, ждёт, пока я перебешусь! И не стыдно тебе?! Пьеро было стыдно. До ужаса. Бледные уши приобрели такой же оттенок, что и его костюм. Особенно невыносимым был направленный на затылок спокойный взгляд Билетёра, сидевшего за столом и попивающего кофе. Он, как и всякий хороший «отец», был не намерен влазить под горячую руку, дабы не отхватить. Конечно, если бы Пьеро спросили, повторит ли он это всё ради ещё одного бумажного цветка и своей дамы, — он бы радостно кивнул, без лишних раздумий. Но теперь, получая ещё пару подзатыльников и новый, агрессивно прилепленный пластырь на лоб, он... действительно задумался... А зачем он это сделал? Действительно, можно же было покрасить цветок краской... У него она была. Или цветной бумагой сделать! Она — у Арлекина. Шутки шутками, драки драками, но он бы дал пару листов, если бы было нужно. Всё это уже не казалось ему вариантами и уделами слабых... Понимая, что «дитя» его совсем не слушает, Джестер драматично всплеснул руками и, быстро наклонившись, поцеловал его в свежий пластырь, после вновь продолжая ругаться под тихий смех Билетёра. Да уж... Может, нужно было заранее подумать о последствиях?