может быть, в следующий раз

‎уэнсдэй задыхалась. она знала, что это сегодня случится, с самого утра было плохо, но она терпела до последнего. она не взяла таблетку с утра, а теперь полусидит-полулежит на полу школьного туалета и ждёт чуда, у которого большие голубые глаза и кончики волос сине-розовые. ‎ ‎всё началось как-то странно. уэнсдэй так и не смогла понять причину всего этого. всё было как всегда, но в случайный момент времени в мозгу терялась какая-то мысль, уэнсдэй напрягалась, пытаясь ее вспомнить, а потом в глазах мутнело, тело становилось ватным, переставало хватать кислорода. она начинала часто и загнанно дышать, стягивать галстук, расстёгивать верхние пуговицы на рубашке. ‎ ‎а потом она сваливалась на пол и теряла сознание. ‎ ‎она камнем могла пролежать час или два, прежде чем это пройдёт и она сможет продолжить самостоятельно функционировать. ‎ ‎однажды свалившись так прямо на уроке и загремев в лазарет, уэнсдэй молилась всем существующим и несуществующим тварям на то, чтоб это не рассказали ее матери. видимо плохо молилась. мама самая первая об этом узнала и чуть не приехала в невермор. папа очень вовремя утащил ее на карибские острова отдыхать. ‎ ‎она грозилась забрать дочь домой и не выпускать ее оттуда, пока они не разберутся до конца в способностях уэнсдэй и их последствиях (потому что все беды она списывала именно на это), но какие-то магические таблетки, которые из ниоткуда появились у медсестёр, попали в руки уэнсдэй. ‎ ‎два раза в день. утром и вечером. не использовать дар. прогуливаться, дышать свежим воздухом. больше времени проводить в движении. тогда, может, станет легче. ‎ ‎но кто такая уэнсдэй, чтобы кого-то там слушать? она эти таблетки есть не собирается, кто бы и чего там не говорил. после двух недель употребления чёрных пилюль уэнсдэй не могла даже вспомнить любимые строчки из «божественной комедии» данте, которые с десяти лет знала наизусть. а дальше что? ее способности канут в лету? нет, так дело не пойдёт. ‎ ‎после этого она перестала их употреблять. неделю с ней ничего не случалось, а на восьмой день протеста она свалилась в обморок, благо, у себя в комнате. на глазах у энид. ‎ ‎и хорошо, что энид подумала, что уэнсдэй просто уснула за столом. ‎ ‎дальше хуже. по всем канонам уэнсдэй. задыхалась она всё чаще, а выход из своей проблемы так и не находила. перелопатив почти с десяток книг, она почти ничего не нашла. либо у этих варев срок действия маленький, либо ингредиенты не достать, либо зачарование некому наложить. и так далее по списку. уэнсдэй с этим не смирялась, но чувствовать себя слабой ненавидела. поэтому всё больше времени проводила в комнате, лишь бы не свалиться на людях. ‎ ‎иногда она прогибалась под систему, съедала ненавистные таблетки, но не чаще, чем раз в четыре дня. ‎ ‎она ненавидела себя и свой организм. ненавидела его реакцию на окружающую среду и ненавидела эти приступы слабости. ‎ ‎она не могла встать, не могла пошевелиться. была способна только сидеть на холодном кафеле в поту и подступающих слезах со снятым галстуком и тремя расстегнутыми пуговицами белоснежной рубашки. обездвиженная, словно кем-то душимая. ‎ ‎глухие шаги в коридоре. уэнсдэй знала, что это энид, знала, что она в фиолетовой полосатой форме, в руках у нее бутылка воды, а в кармане — блистер с таблетками. она зажмурилась и отвернула голову от места, где сейчас появится энид. ‎ ‎дверь открылась. ‎ ‎— уэнсдэй? ‎ ‎она не отозвалась. сейчас энид сделает три шага, повернёт голову, замрёт и подойдёт. ‎ — ты же знаешь, что я обойду все кабинки и… — она замерла, увидев на полу свое самое главное в жизни несчастье. она подошла к полулежащей на полу уэнсдэй. — не притворяйся спящей, я знаю, что ты уже очухалась. ‎ ‎уэнсдэй продолжала молчать и старалась не дышать. вдруг пронесёт, вдруг хищнику станет неинтересно играться с мертвым зверьком… ‎ ‎— я тебя сейчас на руках понесу в комнату, — после этого глаза уэнсдэй распахнулись и свой уставший взгляд она направила на энид, — вот так-то лучше. ‎ ‎они помолчали. энид присела на корточки. ‎ — как ты? ‎ ‎— ужасно, — уэнсдэй почувствовала, как же сухо было у нее в горле. ‎ ‎— как думаешь, сколько ты уже здесь? — энид слегка наклонила голову набок. ‎ ‎— час-полтора… — прохрипела уэнсдэй под скрип фольги блистера. ‎ ‎— два часа точно. занятия закончились в три, время — пять с половиной почти. чувствуешь, с каждым днём всё херовее и херовее… если ты рот не откроешь, я открою его сама. — энид протянула ко рту уэнсдэй руку, чтоб положить в него таблетку. ‎ ‎уэнсдэй повиновалась. приоткрыла рот, а энид положила в него маленький чёрный шарик. уэнсдэй проглотила, чувствуя, как этот шарик скребёт глотку. ‎ ‎энид открыла бутылку и подсела ближе. она встала на колени. ‎ ‎— давай, я слышу, как ты хрипишь, — энид поднесла бутылку к лицу уэнсдэй. ‎ ‎глоток. второй, третий. она чувствовала, как ее желудок наполняется жидкостью. ‎ ‎энид, покончив с этим, глянула на наручные часы. ‎ ‎— полчаса, полчаса… — проговорила она под нос, закрыв бутылку. ‎ ‎она отодвинулась от уэнсдэй и села напротив на кафельный пол. ‎ ‎— у нас с тобой есть целых полчаса, представь себе! — энид засекла полчаса на телефоне и, положив его рядом, повернулась обратно к уэнсдэй, — как тебе такая новость? — хуже некуда, — уэнсдэй смотрела в стену, но не на энид. лишь бы не видеть ее больших голубых глаз. они молчали пару минут. энид подтянула к телу ноги, обняла их руками и положила на колени голову, смотря, почти не моргая, на уэнсдэй, слыша, как дыхание ее выравнивается. — почему ты не уходишь? — что? — энид словно отмерла и вперилась в уэнсдэй осознанным взглядом. — таблетку ты мне дала. она скоро подействует. иди в комнату и занимайся своими делами, — уэнсдэй смотрела хмуро, как и всегда. — не, пока ты на ноги не встанешь и пока я не увижу, что ты дошла до комнаты в целости и сохранности, я никуда от тебя уйду. вдруг ты там опять свалишься, тогда на тебя выйдут медсёстры, — энид смотрела на свой маникюр, говоря совершенно непринуждённо. уэнсдэй промолчала. как же бесила энид. ее беспокойство, глупость и наивность заставляли внутренности сжиматься, а пальцы — сгибаться в неконтролируемых судорогах. — кстати, — энид достала из кармана маленький блокнотик — уэнсдэй аддамс, — она изобразила, как надевает на нос очки, пальцем толкая их к самой переносице, и продолжила серьёзным напускным голосом — с момента начала моих наблюдений прошло уже двадцать два дня, офигеть! за это время… уэнсдэй прикрыла веки и закатила глаза. энид вела какой-то блокнот и отмеча в нем дни, когда уэнсдэй брала таблетки и сваливалась в обморок. ужасно. — … ты девятый раз в обморок падаешь, в девятый!!! это не много, не? — уэнсдэй прослушала ее реплику и не знала, что ответить. поэтому тактично промолчала. энид начинала раздражать. — ну ладно, если ты собралась молчать, тогда скажу я: это охренеть как много, уэнсдэй!!! даже охуеть!.. это сколько, — она подняла голову вверх и прищурилась, — типа ты… раз в три дня точно падаешь в обморок, даже почти раз в два дня… это очень плохо… а если «плохо» для тебя «хорошо», то это «плохо», как для меня, понимаешь… типа в прямом смысле. уэнсдэй молчала. что она скажет на эту гневную тираду? ни-че-го. с энид спорить смысла нет, она говорит сущую правду. это ужасно. — напомни, почему ты не принимаешь лекарство? — энид наклонила голову набок, надеясь, что так сможет привлечь ее внимание. — уэнсдэй, если не заговоришь со мной, то я понесу тебя на руках в комнату… — потому что начала забывать информацию, которую знаю наизусть более десяти лет, — уэнсдэй повернула голову на блондинку. черными глазами начала сверлить в ней микрочерную дыру, но, видимо, не получалось. словно перед энид стояла стена из дребезжащего лучистого света, зашищающая ее от уэнсдэй. словно озоновый слой перед ультрафиолетом. — мне кажется, ты ее забываешь, потому что головой часто ударяешься… — энид улыбнулась слишком ярко под аккомпанемент хмурого взгляда уэнсдэй, — прости, — она закрыла рот руками и пропустила пару смешков. успокоившись, она продолжила: — а если серьёзно, то это, мне кажется, реально так. типа… блин, как сказать, — энид подняла взгляд вверх и бегала глазами по плитке на потолке, — я читала, что такая… болезнь? я не знаю, но она появляется у таких как… ты? ну, у провидцев и тому подобное, — энид смотрела в пол, шевеля вытянутой ногой, которая почти касалась уэнсдэй, — короче, это из-за переизбытка информации. там сложно, но как я поняла… подожди, — энид достала из кармана всё тот же блокнотик. — типа… вот! «переизбыток информации вызывает…» та-та-та… блин… ну, короче, там так: в голове собирается очень много информации, она не успевает структурироваться… — энид почесала затылок, вглядываясь в блокнот, — и… это вызывает торможение двигательных центров в мозге, и мозг зацикливается на чем-то одном, и поэтому появляется паника, учащённое дыхание, и… ну как паническая атака, только мозг сам себя загоняет… ты поняла? она в надежде посмотрела на аддамс, глаза которой не вызывали ничего кроме тоски и злости. — получается, много информации в голове, мозг на чем-то зацикливается, сбивается его деятельность, и появляется паника и это всё… — энид потёрла переносицу и закрыла блокнот. уэнсдэй просчиталась. ужасно просчиталась. она искала лекарство от того, что не знала. а энид нашла, отрыла откуда-то эту дурацкую болезнь, даже записала, чтобы глупенькой уэнсдэй самой разложить всё это по полочкам. — да, я… я поняла. — она моргнула. вздохнула слишком судорожно и пошевелила пальцами рук. — во, уже руки работают, хорошо. а прошло всего-о-о… — энид посмотрела на экран телефона, — девять минут! еще чуть-чуть и ты поднимешься и мы пойдём в комнату! — энид обратно подтянула к себе ноги и обняла их, утыкаясь в колени лбом. пара минут прошла как вечность. — почему ты пришла? — уэнсдэй тяжело сглотнула, специально шевеля пальцами рук и ног, чтобы быстрее разогнать по ним кровь наконец встать на ноги. энид подняла два голубых глаза. на нее с окна светили лучи закатного солнца, освещая в взгляде частички света и добра, направленные на холодную обездвиженную уэнсдэй. энид знала, что уэнсдэй не будет рада ее присутствию, не будет благодарить за помощь. но она знала, что внутри уэнсдэй аддамс живет своей жизнью любовь. совсем маленькая и подавленная десятком других эмоций, но она была. выгрызала себе клочок места в черном смоляном сердце уэнсдэй. энид видела родителей уэнсдэй, их горящие глаза, видела, как они вели себя. и энид прекрасно знала, что яблочко от яблоньки недалеко падает. и знала, что уэнсдэй когда-нибудь станет такой же. может, не настолько открытой и многословной, но любить свою вторую половинку будет не меньше, если не больше. поэтому энид лишь мягко ей улыбнулась, откидываясь головой назад и касаясь затылком холодного жгучего кафеля. она бы сказала, что пришла, потому что безумно ее любит и желает ей только лучшего, хочет, чтоб она перестала так падать в обмороки и доводить энид до слёз и боли в груди. а не может. она прямо сейчас могла встать и поцеловать ее. коснуться пальцами ее щеки, прижаться лбом ко лбу. застегнуть эти дурацкие пуговицы, до удушья затянуть галстук. и опять целовать, целовать и целовать. но она прекрасно знает, что не может так. нет, она может, но не будет так говорить и делать. почему? — потому что я не брошу тебя. даже если ты меня пошлёшь далеко и надолго, — энид ворошит волосы на голове и смотрит на аддамс долго и томно, не замечая, как на сетчатке ее глаз что-то загорается ярким пламенем, сжигая все мысли, что сейчас нагло и глупо вертятся в глолове. уэнсдэй сглатывает, чувствуя эту панику всем своим нутром. чувствуя, как она рвёт плевру, выбивая из лёгких весь-весь воздух. что-то там, внутри, взорвалось. и уэнсдэй с этим ничего не может сделать. наверное, больше не хочет, чем не может. уэнсдэй-то может абсолютно всё, вне зависимости от того, чем это «всё» является. она поднимает вялые руки, дрожащими пальцами застёгивает три верхние пуговицы, еле-еле затягивает галстук потуже. энид не предлагает помощь, зная, что аддамс обязательно от нее откажется. энид смотрит на нее, смотрит на ее черные глаза, смотрит, как она старательно прячет взгляд в своих ногах. и энид молчит, чувствуя, что у самой пересохло в горле, но не отпивает из бутылки, стоящей рядом: вдруг уэнсдэй нужно попить. аддамс пытается подвигать ногой, слегка сгибает ее и руками мнёт бёдра, скрытые под черной длинной юбкой. энид снова утыкается носом в свои коленки, чувствуя, как от уэнсдэй несёт какой-то едва различимой смесью ароматов дерева, озона и мокрой холодной земли. еще немножко, и энид начинает тихо сопеть, что не скрывается от чуткого слуха аддамс. телефон пищит, оповещая о прошествии получаса, энид открывает глаза и поднимает голову, видя перед собой холодный кафель. уэнсдэй уже ушла. она улыбается, поднимая руки вверх и потягиваясь. энид встаёт, берёт бутылку. она чувствует запах уэнсдэй и продолжает улыбаться, как дурочка. она подходит к зеркалу, поправляет волосы, тянет ворот рубашки вверх. мажет блеском по губам, пальцами касается блёсток на щеках, чуть-чуть их размазывает. улыбается своему отражению и выпархивает из школьного туалета. может быть, в следующий раз. ‎