Тень под дождём.

За окном барабанил дождь. Не ливень, а именно барабанил — тяжелыми, редкими каплями, которые разбивались о стекло с настойчивостью раздраженного соседа. Сеул тонул в серой мартовской слизи, и этот свет, белый, больничный, просачивался сквозь облака, делая лица прохожих на улице плоскими и неживыми. Джимин стояла у окна своей квартиры, кутаясь в огромный мужской свитер, и сжимала в пальцах потухшую сигарету. Она не курила. Она просто держала её, чувствуя шероховатость бумаги и вспоминая, как вчера Эри взяла такую же из её пачки, прикурила и тут же закашлялась, засмеявшись. Звук уведомления на телефоне резанул по тишине. «Она уехала на съемки в Шанхай. Я сейчас приду». Джимин выдохнула, хотя не осознавала, что задерживала дыхание. «Сейчас приду» — это было лучшее сочетание слов в корейском языке. Она быстро оглядела комнату: разбросанные ноты на диване, пустая чашка из-под рамена, её собственная растерянность. Нужно было привести себя в порядок. Или не нужно? Эри видела её разной. Но сегодня хотелось быть красивой. Для себя? Или чтобы перебить тот образ, который наверняка остался на коже Эри от прикосновений Нин? Джимин натянула свободные джинсы и мягкий бежевый свитер с широким воротом, оголяющим ключицу. Волосы распустила, лишь убрала челку заколкой-невидимкой. В зеркале отразилась девушка с тоскливыми, слишком взрослыми глазами для её двадцати трех лет. Глаза, которые ждали. Эри появилась через двадцать минут. Вся мокрая, промокшая насквозь, в легком бежевом плаще, который совсем не спасал от погоды. Темные волосы прилипли к вискам и шее, ресницы слиплись, а на губах блестели капли дождя, смешанные с остатками бальзама. — Там просто потоп, — сказала она, стягивая плащ и вешая его на крючок, даже не глядя на Джимин. — Я думала, такси быстрее, но водитель попал в аварию, пришлось идти пешком от парка. — Ты дрожишь, — Джимин шагнула к ней, но остановилась в полуметре, не решаясь прикоснуться. Всегда этот полуметр. Всегда эта грань. — Иди в душ. Я сделаю чай. — Джимин… — Эри наконец подняла глаза. В них была усталость. Тяжелая, вековая усталость человека, который несет неподъемный груз. — Не надо чай. Можно я просто посижу здесь? Пять минут. И пойду. — Куда? — вопрос прозвучал резче, чем хотелось. — К ней? Её же нет в городе. — К себе. Просто к себе. Она прошла в комнату и опустилась на диван, прямо на разбросанные ноты. Джимин смотрела, как Эри поджимает под себя ноги в мокрых кедах, как обхватывает себя руками, пытаясь согреться. Белая шелковая блузка промокла насквозь и липла к телу, делая её беззащитной. — Ты простудишься, — Джимин села на пол у её ног. Близко. Слишком близко. Она протянула руку и взяла ступню Эри в мокром кеде. — Давай снимем. Эри не сопротивлялась. Она смотрела, как Джимин расшнуровывает кеды, ставит их сушиться у батареи, как заботливо, но будто невзначай касается её щиколоток. — Знаешь, что она сказала перед отъездом? — голос Эри был тихим, безжизненным. — Сказала: «Пришли мне фото своего нового платья, я хочу убедиться, что ты не опозоришь меня на премьере в следующем месяце». Она не спросила, как я. Она не спросила, буду ли я скучать. Ей важен только мой внешний вид. Аксессуар должен быть идеальным. Джимин замерла. Внутри всё сжалось в тугой узел — смесь жалости, злости и той самой непрошенной любви, от которой хотелось выть. — Зачем ты с ней? — вопрос, который она задавала уже сотню раз. И каждый раз Эри находила новый повод, новую причину, новую ложь, в которую сама же и верила. — Потому что… — Эри запнулась. — Потому что, когда она смотрит на меня при людях, в этих её глазах такая гордость. Будто я её награда. И иногда мне кажется, что если я уйду, этой гордости не будет. Будет пустота. И я не хочу быть той, кто сделает её пустой. — Она сделает пустой тебя, — Джимин поднялась с пола и села рядом, почти вплотную. — Она уже делает. Посмотри на себя. Ты горишь. Ты таешь. Ты становишься её тенью, Эри. Тени не живут своей жизнью. — Я знаю, — прошептала Эри и вдруг повернулась к Джимин. Их лица оказались в опасной близости. Джимин видела каждую поры на её бледной коже, каждую каплю дождя, застывшую на ресницах, каждую трещинку на её искусанных губах. — Знаю. Но когда я здесь, с тобой, я чувствую себя еще более виноватой. — Перед кем? Перед ней? — горько усмехнулась Джимин. — Эри, она спит с половиной съемочной группы. Ты думаешь, я не вижу эти сплетни в интернете? Ты думаешь, она хранит тебе верность? — Не говори так, — Эри дернулась, попыталась встать, но Джимин схватила её за запястье. — Буду говорить. Потому что я люблю тебя. Потому что я смотрю на тебя и вижу не аксессуар, а человека. Потому что, когда ты не приходишь, я схожу с ума. Потому что… — она осеклась. Слишком много правды. Слишком много боли. Тишина повисла между ними, густая, как туман над Ханганом. Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную стену воды. — Не надо, — прошептала Эри. — Не надо так. Я не могу. — Можешь, — Джимин не отпускала её запястье. — Ты просто боишься. Боишься быть счастливой. Боишься, что если уйдешь от неё, то докажешь всем, что была всего лишь никем. Но ты не никем, Эри. Ты — всё. Она потянула девушку на себя, и та поддалась. Сопротивление длилось секунду, а потом Эри рухнула в объятия Джимин, уткнулась носом в её шею, в этот мягкий свитер, пахнущий порошком и домом. — Я устала, — выдохнула она, и плечи её затряслись. Она плакала. Беззвучно, без рыданий, просто слезы текли сами собой, впитываясь в ткань. Джимин гладила её по мокрым волосам, чувствуя, как сердце разрывается на части. Хотелось сказать: «Останься. Навсегда. Будь моей». Вместо этого она прошептала: — Останься сегодня. Просто останься. Я не буду ничего требовать. Поспим. И всё. Эри подняла голову. Её глаза, красные, опухшие, с размазанной тушью, смотрели на Джимин с такой благодарностью и такой мукой, что у той перехватило дыхание. — Ты всегда слишком хорошая для меня, — сказала Эри. — Нет, — Джимин провела пальцем по её щеке, стирая слезу. — Я просто люблю. Иди в душ. Согрейся. Она проводила Эри до ванной, дала чистое полотенце, свою пижаму — шелковую, бирюзовую, которую купила в прошлом месяце, надеясь, что когда-нибудь Эри её наденет. Мечты сбываются. Только цена у них какая-то высокая. Пока шумела вода, Джимин сидела на кухне и смотрела на свои руки. Они дрожали. Она достала телефон, пролистала контакты. Ким Минджон. Та самая, с которой она пыталась забыться в ту ночь, когда Эри отменила встречу ради внезапного ужина с Нин. «Привет», — написала она. И тут же стерла. Зачем? Зачем она делает это? Минджон была хорошей. Теплой. Она смотрела на Джимин с надеждой, когда они лежали в постели, и гладила её по спине, шепча что-то ласковое. А Джимин тогда закрыла глаза и представляла, что это Эри. Минджон всё поняла. Утром она ушла тихо, лишь на прощание сказала: «Твоё сердце занято. Не мучай ни себя, ни других». Умная девочка. Слишком умная для такой дуры, как Джимин. Вода в ванной стихла. Джимин убрала телефон и поставила чайник. Когда Эри вышла, закутанная в халат, с влажными волосами и раскрасневшимся лицом, она казалась почти счастливой. Почти. — Твоя пижама пахнет тобой, — сказала она, садясь за стол. Джимин протянула ей кружку с имбирным чаем и медом. — Это хорошо или плохо? — Хорошо. Уютно. Они пили чай молча. За окном выла сирена пожарной машины, где-то лаяла собака, мир жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, что в маленькой квартире на девятом этаре решаются судьбы. — Ложись, — Джимин забрала пустую кружку. — Я сейчас приду. Она задержалась на кухне, давая Эри время улечься. Когда вошла в спальню, та уже лежала под одеялом, свернувшись калачиком, спиной к двери. Джимин легла рядом, на самый край кровати, боясь прикоснуться. Тишина давила. — Иди сюда, — вдруг прошептала Эри, не оборачиваясь. — Не надо на краю. Джимин подвинулась. Теперь их разделяли сантиметры. Она чувствовала тепло тела Эри, слышала её дыхание. Это было мучительно. Это было прекрасно. — Джимин, — голос Эри дрогнул. — Поцелуй меня. — Что? — она не поверила своим ушам. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать себя живой. Хотя бы раз. Хотя бы с тобой. Джимин перевернулась на бок, приподнялась на локте. Эри смотрела на неё снизу вверх, и в этих глазах плескалась такая бездна отчаяния, что отказать было невозможно. Она наклонилась и поцеловала её. Мягко, нежно, пробуя на вкус. Губы Эри были теплыми, пахли мятой и чаем. Ответ был мгновенным — Эри прильнула к ней, запустила пальцы в её волосы, притягивая ближе. Поцелуй углублялся, теряя всю свою нежность, превращаясь в голод, в жажду, в отчаянную попытку утолить ту боль, что жила внутри обеих. Джимин скользнула рукой под бирюзовый шелк, коснулась горячей кожи талии. Эри выдохнула ей в губы, выгибаясь навстречу. — Подожди, — Джимин оторвалась от её губ, тяжело дыша. — Эри. Ты уверена? Я не хочу быть для тебя способом забыться. Я не хочу быть твоим «прости» перед ней. — Ты не способ, — Эри провела пальцем по её нижней губе, глядя прямо в глаза. — Ты — реальность. Моя единственная реальность в этом фарсе. Пожалуйста. Просто будь со мной. Сейчас. Слова «я люблю тебя» застряли в горле Джимин. Она не могла их сказать. Не сейчас. Не тогда, когда Эри так ранима. Вместо этого она поцеловала её снова, медленно, чувственно, изучая каждый миллиметр её рта. Комната погрузилась в полумрак, только свет уличных фонарей пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя полосы на их телах. Джимин стянула с Эри пижамную куртку, провела губами по ключице, впадинке на шее, чувствуя, как бьется её пульс — часто, испуганно, жадно. Эри кусала губы, чтобы не застонать слишком громко, её пальцы впивались в спину Джимин, оставляя красные полумесяцы. Это было больше, чем просто секс. Это была исповедь. Это была молитва. Это было «прости» и «люблю» одновременно, сказанные на языке прикосновений. В какой-то момент Джимин замерла, всматриваясь в лицо Эри, искаженное страстью и болью. По её щеке катилась слеза. — Ты плачешь, — прошептала Джимин, останавливаясь. — Не обращай внимания, — Эри притянула её обратно. — Это просто дождь.

***

В другом конце города, в своей минималистичной квартире с панорамными окнами, Минджон сидела с бокалом вина и смотрела на дождь. Телефон молчал. Она знала, что он будет молчать. Провела пальцами по экрану, открыла переписку с Джимин. Последнее сообщение от неё было неделю назад: «Спасибо. Ты заслуживаешь лучшего». И её ответ: «Я знаю. Но лучшее — это ты. Жаль, ты этого не видишь». Она допила вино и поставила бокал в раковину. Завтра на работу. Новая жизнь. Новая попытка забыть девушку с глазами, полными тоски по другой. Дождь всё лил. Сеул умывался слезами тех, кто любил не тех.

***

Утро встретило их серым небом и запахом кофе. Эри стояла на кухне в своей вчерашней блузке и пила американо. Джимин наблюдала за ней из дверного проема, подвязав пояс халата. — Уходишь? — Надо. У меня съемка в полдень. И Нин… — она запнулась. — Нин просила прислать фото платья. — К черту её платье, — Джимин подошла и встала сзади, обняв за талию. — Эри. Подумай. Просто подумай о том, что я сказала вчера. Эри замерла в её руках, потом медленно повернулась. Лицо её было спокойным, но в глазах плескалась буря. — Я подумаю. Обещаю. Но не сейчас. Сейчас я должна идти. Она чмокнула Джимин в щеку быстрым, почти невесомым поцелуем и скользнула к выходу. Дверь щелкнула замком, отрезая Джимин от всего мира. Она стояла посреди пустой квартиры и слушала тишину. На полу валялась бирюзовая пижама, которую Эри сняла и бросила. Джимин подняла её, прижала к лицу, вдохнула запах. Дождь кончился. Выглянуло солнце, злое, весеннее, заливающее комнату неоновым светом. А на душе было пасмурно. Телефон завибрировал. Сообщение от Эри: «Спасибо за вчера. Прости меня. За всё». Джимин долго смотрела на эти слова. Потом набрала ответ: «Не за что просить прощения. Я всегда буду здесь. Даже когда ты в тени». Она не отправила. Стереть. Написать заново. «Я люблю тебя». И отправить. Телефон упал на диван. Джимин закрыла глаза. Ответа не было ни через минуту, ни через час. Он пришел только вечером, когда она уже перестала ждать. «Я знаю». Три буквы. Три слога. Ничего не значащий ответ, который разбил сердце вдребезги.

***

Ичжоу вернулась через три дня. Эри встречала её в аэропорту, как положено, с букетом белых роз. Нин вышла в огромных черных очках, в идеально сидящем пальто, с улыбкой для папарацци. Она чмокнула Эри в щеку для камер, взяла цветы, даже не взглянув на них, и прошествовала к машине. В машине она наконец сняла очки и посмотрела на Эри. — Ты похудела. Хорошо. Это платье будет сидеть идеально. Покажи фото. Эри протянула телефон. Нин пролистала фотографии, одобрительно кивнула и уставилась в окно. Молчание. Ни «как ты?», ни «скучала?». Ноль. — Ичжоу, — тихо начала Эри. — Можно поговорить? — О чем? — Нин даже не повернула головы. — О нас. — А что с нами? — голос стал холодным, как лед. — Всё отлично. Ты выглядишь хорошо, я выгляжу хорошо. Нас пригласили на Каннский фестиваль. Поедешь со мной. Не подведи. — Я не вещь, — вырвалось у Эри. Тишина в салоне стала вакуумной. Нин медленно повернулась, смерила её взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь сиденье. — Конечно, нет, — сказала она с ледяной вежливостью. — Ты та, кого я выбрала. Цени это. Она отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Эри смотрела на её идеальный профиль, на тонкую руку с кольцом от Cartier, на эту неприступность, и вдруг с ужасающей ясностью поняла: Джимин была права. Она тень. Она аксессуар. Её здесь не любят. Её здесь терпят за красивые глаза и умение молчать. Но сил уйти не было. Пока не было. Она достала телефон, набрала сообщение Джимин: «Я знаю, что ты знаешь. Я не могу сейчас. Просто будь. Жди». Ответ пришел мгновенно: «Буду. Всегда». За окнами машины проплывал вечерний Сеул, подсвеченный миллионами огней, и Эри вдруг показалось, что она видит среди этих огней маленькое окно на девятом этаже, где её ждут. Где её любят. Но машина ехала в другую сторону. В сторону холодного пентхауса, дорогого белья и фальшивых улыбок. В сторону её тюрьмы, которую она сама для себя построила. Неделя пролетела как один длинный, тягучий день, полный фальшивых улыбок и обязательных мероприятий. Эри существовала на автомате: встреча с прессой, примерка платьев, ужин с продюсерами, где Нин блистала, а она сидела в углу, как дорогая ваза, которую выставили напоказ, но не наливают в нее воду. Сообщения от Джимин приходили каждый день. Короткие. Теплые. «Как ты?», «Выспалась?», «Сегодня видела в небе облако в форме сердечка, подумала о тебе». Эри читала их в ванной, украдкой, пока Нин принимала душ или говорила по телефону с агентом. Ответы были скупыми: «Нормально», «Угу», «Мило». Она боялась писать больше. Боялась, что Нин увидит, прочитает, поймет. Боялась своих чувств, которые с каждым днем становились все громче, заглушая голос разума. Нин чувствовала эту отстраненность. Чувствовала, но не придавала значения. Для нее Эри была вещью, а вещи не имеют настроения. Вещи либо удобны, либо нет. Пока Эри удобна — все хорошо. Вечер пятницы выдался тяжелым. Нин вернулась со съемок раздраженной: режиссер потребовал переснять сцену, костюмерша подала не то платье, водитель опоздал на пять минут. Эри встречала ее в прихожей, как всегда, с ужином и улыбкой. — Ты чего такая довольная? — бросила Нин, швыряя сумку на пуф. — Сидишь тут целыми днями, ничего не делаешь, хоть бы улыбалась нормально. — Я улыбаюсь, — Эри сглотнула ком в горле. — Ужин готов. Твой любимый токпоки. — Не хочу токпоки. Хочу выпить. Налей вина. Эри молча прошла на кухню, достала бокал, бутылку «Шато Марго», которую Нин держала для особых случаев. Руки дрожали. Она знала это состояние — сейчас начнется. Сейчас Нин будет искать повод сорваться, и она его найдет. — Ты что, воды налила? — Нин скривилась, сделав глоток. — Температура не та. Ты вообще способна что-то сделать правильно? — Ичжоу, — Эри поставила бутылку на стол. — Может, поговорим? Ты явно устала. Я могу сделать массаж. — Не прикасайся ко мне, — Нин отшатнулась, будто Эри была прокаженной. — Знаешь, в чем твоя проблема? Ты слишком навязчивая. Все время лезешь. Хочешь угодить. Это отвратительно. Эри замерла. Слова падали на сердце раскаленными углями. — Я просто пытаюсь… — Ты просто пытаешься занять место, которое тебе не принадлежит, — перебила Нин. — Ты никто, Эри. Ты была никем, когда я тебя встретила, и останешься никем. Моя популярность не делает тебя популярной. Мои деньги не делают тебя богатой. Ты просто тень. И тени должны молчать. Тишина взорвалась в ушах Эри. Она смотрела на идеальное лицо Нин, на эти холодные глаза, на красиво очерченные губы, из которых лилась отрава, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. То самое «что-то», что держало ее рядом все эти месяцы. Надежда. Иллюзия. Глупая вера в то, что однажды лед растает. — Ты правда так думаешь? — голос Эри был тихим, но в нем звенела сталь. — Я не думаю. Я знаю. — Тогда зачем я тебе? — Эри сделала шаг вперед. — Если я никто, если я просто тень, зачем ты держишь меня рядом? Нин усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Для статуса. Для фото. Чтобы было кого приводить на мероприятия, чтобы люди не думали, что я одинокая старая дева. Ты красивая. Ты удобная. Ты молчишь, когда надо. Это твоя функция. Не придумывай лишнего. Эри показалось, что пол уходит из-под ног. Она схватилась за столешницу, чтобы не упасть. В груди разрасталась черная дыра, засасывающая все светлое, что еще оставалось. — Я люблю тебя, — прошептала она, и это было ошибкой. Самой большой ошибкой в ее жизни. Нин расхохоталась. Холодно, отрывисто, будто услышала самую глупую шутку. — Любишь? — переспросила она, подходя ближе. — Ты даже не знаешь, что это такое. Ты любишь не меня, ты любишь идею. Идею быть с известной актрисой, купаться в лучах чужой славы. Не надо вешать на меня свою инфантильность. — Не смей, — Эри почувствовала, как слезы обжигают глаза. — Не смей так говорить. Я отказалась от работы ради тебя. Я переехала в эту страну. Я терпела твои измены, твое равнодушие, твои приступы ярости. Я все терпела, потому что думала… думала, что однажды ты увидишь… — Что увижу? — Нин шагнула еще ближе, нависая. — Ничтожество? Тряпку, которая позволяет себя унижать? Ты думаешь, после этого можно испытывать уважение? Ты сама виновата, Эри. Ты позволила так с собой обращаться. Ты выбрала эту роль. Пощечина прилетела неожиданно. Эри даже не поняла, что это сделала она сама. Ладонь обожгло, а на щеке Нин расплылось красное пятно. На секунду в глазах актрисы мелькнуло что-то живое. Удивление? Боль? Но тут же сменилось ледяной яростью. — Ты… — выдохнула Нин, касаясь щеки. — Ты ударила меня? — Ты заслужила, — выплюнула Эри, пятясь к выходу из кухни. — Ты заслужила каждую секунду этого ада, который устроила мне. Но больше нет. Слышишь? Больше нет. Она развернулась и побежала в ванную. Щелчок замка — и она наконец одна. Одни в белоснежном кафеле, под стерильным светом ламп, сжимаясь в комок на холодном полу. За дверью слышались шаги. Нин подошла, постояла, потом раздался глухой удар кулаком по косяку. — Открой. Молчание. — Эри, открой дверь. Мы не договорили. Молчание. — Пошла ты, — вдруг выдохнула Нин, и шаги стихли. Хлопнула входная дверь. Ушла. Опять ушла. К кому-то, кто удобнее, кто не устраивает истерик, кто просто молчит и принимает. Эри сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Слез не было. Только пустота. Та самая пустота, о которой говорила Джимин. Она накрыла с головой, заполнила легкие, не давая дышать.

***

Джимин пыталась заглушить тоску алкоголем. Третий коктейль «Мохито» стоял нетронутым — мята уже осела на дно, лед растаял, превратив напиток в мутную жидкость. Она знала, что Эри сегодня не придет. Чувствовала кожей. В сообщениях та была слишком сдержанной, слишком чужой. «Нормально», «Угу», «Потом» — эти слова резали больнее ножа. — Опять смотришь в телефон? — раздался голос справа. Джимин подняла глаза. Ким. Короткая стрижка, темные волосы уложены небрежно, в ушах серьги-кольца, на губах легкая улыбка, за которой прячется понимание. На ней была простая белая рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы, и темные джинсы. Никакого макияжа, только блеск для губ. — Минджон? — Джимин моргнула, прогоняя наваждение. — Ты здесь? — Работаю, — та кивнула на барную стойку. — Подменяю подругу. У нее температура. А ты, я смотрю, решила утопиться в мяте? — Пытаюсь, — усмехнулась Джимин. — Плохо получается. Минджон села рядом, жестом попросила у бармена колу с лаймом. — Не пьешь? — удивилась Джимин. — Не хочу быть похожей на тебя. Одна пьяная дура в баре — это атмосферно. Две — уже жалко. — Я не пьяная. — Пока нет. Они замолчали. В баре играл джаз, низкий, грудной саксофон, смешивался с гомоном голосов и звоном посуды. Где-то смеялись, где-то ссорились, где-то знакомились. Жизнь кипела, равнодушная к их маленьким трагедиям. — Она не придет? — тихо спросила Минджон, помешивая колу трубочкой. Джимин дернулась, будто от удара. — Откуда ты… — Ты смотришь на дверь каждые три минуты. И на телефон — каждые две. Математика простая. И еще у тебя на лице написано «брошенная, но надеющаяся». — Звучит как диагноз. — Это и есть диагноз. Хроническая любовь к тем, кто не может ответить взаимностью. Джимин усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Ты психолог? — Нет. Просто тоже через это проходила. — Минджон допила колу и отставила стакан. — Знаешь, в чем разница между нами? Ты продолжаешь ждать, а я перестала. В тот момент, когда утром после нашей ночи я увидела твои глаза и поняла, что ты не со мной. Ни на секунду. Даже когда мы занимались любовью. Повисла тишина. Джимин смотрела на Минджон, на ее спокойное лицо, на легкую грусть в уголках губ, и чувствовала себя последней дрянью. — Прости, — выдохнула она. — Я не должна была… — Не извиняйся, — перебила Минджон. — Я взрослая девочка. Сама выбрала пойти с тобой. Сама надеялась, что смогу что-то изменить. Не смогла. Это жизнь. Она встала, поправила рубашку. — Пойду работать. А ты… — она посмотрела на Джимин сверху вниз. — Ты либо допивай и иди домой, либо оставайся. Но не надо здесь тонуть. Это некрасиво. — Минджон, — Джимин поймала ее за руку. — Подожди. Та замерла. — Что? — Можно… можно я просто посижу здесь? Пока ты работаешь? Мне почему-то легче, когда ты рядом. Минджон долго смотрела на нее. В глазах мелькнула борьба — разум говорил бежать, сердце… сердце молчало, потому что было разбито еще в прошлый раз. — Сиди, — коротко бросила она и ушла за стойку. Джимин осталась одна. Вернее, не одна — в компании своего остывшего коктейля и тихой музыки. Она смотрела, как Минджон двигается за барной стойкой, как улыбается клиентам, как ловко смешивает напитки, как поправляет прядь волос, падающую на лоб. Красивая. Живая. Настоящая. И не нужная. Вспышка телефона вырвала из размышлений. Сообщение от Эри. «Я устала. Очень. Не пиши сегодня. Просто не пиши». Джимин впилась глазами в экран, перечитывая снова и снова. «Не пиши сегодня». Не «люблю», не «скучаю», не «приезжай». Просто «не пиши». Она набрала: «Что случилось?» И тут же получила ответ: «Ничего. Всё как всегда. Я потом расскажу. Не сейчас». Джимин сжала телефон так, что побелели костяшки. В груди разрастался холод. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Минджон. Та смотрела на нее с барной стойки, и в этом взгляде было всё: понимание, сожаление и легкая, едва уловимая надежда, которую она тщетно пыталась скрыть. Время тянулось резиной. Час, два, три. Бар постепенно пустел. Музыка стала тише, свет приглушеннее. Минджон закончила смену, сняла фартук и подошла к Джимин. — Закрываемся. Пошли, провожу. — Я сама. — Знаю. Но провожу. Они вышли на улицу. Ночной Сеул дышал прохладой, где-то вдалеке гудели машины, пахло выхлопами и жареными каштанами из круглосуточного ларька. Джимин шла, глядя под ноги, Минджон — рядом, засунув руки в карманы куртки. — Ты как? — спросила Минджон. — Нормально. — Врешь. — Знаю. Они дошли до перекрестка. Красный свет заставил остановиться. В воздухе повисло напряжение, густое, как сироп. — Джимин, — Минджон повернулась к ней. — Можно задать вопрос? — Валяй. — Если бы не она. Если бы не Эри. У нас бы что-то получилось? Джимин замерла. Вопрос повис между ними, требуя честности. Она могла бы соврать, могла бы сказать «да», чтобы не ранить, чтобы смягчить. Но Минджон заслуживала правды. — Не знаю, — тихо ответила она. — Честно, не знаю. Ты… ты замечательная. Ты теплая. Ты настоящая. Но мое сердце… — Занято, — закончила за нее Минджон. — Я знаю. Просто хотела услышать. Свет сменился на зеленый. Они перешли дорогу и остановились у подъезда Джимин. — Спасибо, что проводила, — сказала Джимин, чувствуя неловкость. — Не за что. — Минджон помялась, потом вдруг шагнула вперед и быстро, легко поцеловала Джимин в щеку. — Береги себя. И если когда-нибудь освободится место… ты знаешь, где меня найти. Она развернулась и пошла обратно, не оборачиваясь. Стройная фигура в куртке быстро растворилась в полумраке. Джимин смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри что-то щемит. Не любовь. Нет. Сожаление. Сожаление о том, что нельзя заставить сердце любить того, кто идеален на бумаге, но не твой. Она поднялась в квартиру, бросила ключи на тумбочку, рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Телефон молчал. Эри молчала. Где она сейчас? С Нин? Плачет? Злится? Думает о ней? В голове всплыло лицо Минджон, ее тихий голос: «Если освободится место». Место в сердце не освобождается. Оно либо занято, либо мертво.

***

Но в ванной комнате роскошного пентхауса Эри сидела на полу уже три часа. Телефон разрядился. Свет она не включала — только уличные фонари пробивались сквозь матовое стекло, рисуя причудливые тени. Холод от кафеля пробрал до костей, но она не могла заставить себя встать. Мысли путались. Нин, Джимин, Нин, Джимин. Качели, на которых ее разрывало на части. С одной стороны — холод, равнодушие, боль. С другой — тепло, забота, любовь. Но любовь пугала. Любовь требовала ответа. Любовь была настоящей, а значит, опасной. Она вспомнила, как Джимин смотрела на нее вчера (или позавчера? время потеряло смысл), как гладила по волосам, как шептала: «Ты не одна». И слезы наконец пришли. Тихо, беззвучно, просто текли по щекам, падали на колени, впитывались в джинсы. Где-то далеко хлопнула дверь — вернулась Нин. Шаги, шорох одежды, звон бокала. Она даже не подошла к ванной. Не постучала. Не спросила, жива ли. Эри закрыла глаза и провалилась в тяжелый, липкий сон без сновидений. А на другом конце города, в своей постели, Джимин сжимала подушку, пахнущую бирюзовой пижамой, и считала минуты до рассвета. А Минджон, сидя в пустой квартире с чашкой холодного чая, смотрела в окно и думала о том, что чужие сердца — самые желанные, а те, что бьются в такт с твоим, почему-то всегда остаются незамеченными.

***

Ночь растеклась по пентхаусу липким, тяжелым сиропом. Эри очнулась на полу ванной от холода, проникшего до самого костного мозга. Тело затекло, шея онемела, а в висках пульсировала глухая боль. За дверью было тихо. Слишком тихо. Она поднялась, с трудом разгибая затекшие колени, посмотрела в зеркало и не узнала себя. Опухшие глаза, синяки под ними, искусанные в кровь губы. Красивая кукла, которую разбили и даже не попытались склеить. Вода из крана обожгла ледяной свежестью. Эри умылась, пригладила волосы, заставила себя выпрямиться. Надо выйти. Надо посмотреть ей в глаза. Надо… Что? Уйти? Остаться? Извиниться? Потребовать извинений? Она не знала. Дверь в ванную открылась бесшумно. В коридоре горел приглушенный свет — Нин терпеть не могла яркие лампы, говорила, что они убивают атмосферу. Эри прошла в гостиную и замерла на пороге. Нин сидела в кресле у панорамного окна. На ней был длинный шелковый халат цвета слоновой кости, волосы распущены, в руке — бокал с вином. Она смотрела на ночной Сеул, и в этом взгляде было столько ледяного спокойствия, что у Эри перехватило дыхание. — Пришла в себя? — не оборачиваясь, спросила Нин. Голос ровный, без эмоций. — Да. — Садись. Это был не приглашение — приказ. Эри села на диван напротив, сцепила руки в замок, чтобы не дрожали. Тишина давила на уши. — Ты ударила меня сегодня, — сказала Нин, все так же глядя в окно. — Ты понимаешь, что это значит? — Ты оскорбляла меня. Ты унижала меня. Ты… — Я задала вопрос, — перебила Нин, и в голосе прорезался металл. — Ты понимаешь, что это значит для меня? Для моего лица? Для моей карьеры? Эри смотрела на нее и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, давно подавляемое. — Твоя карьера? — переспросила она недоверчиво. — Ты думаешь о карьере? Сейчас? — Всегда, — Нин наконец повернулась. Глаза ее были абсолютно пусты. — Ты существуешь ровно постольку, поскольку не мешаешь моей карьере. Это было условие с самого начала. Ты его приняла. — Я не принимала никаких условий! — Эри вскочила, но тут же замерла под тяжелым взглядом Нин. — Ты просто… ты просто втянула меня в это. Я думала, ты меня любишь. Нин рассмеялась. Тот же смех, что и несколько часов назад — холодный, колючий, уничтожающий. — Люблю? Боже, какая же ты наивная. Я никого не люблю. Я вообще не понимаю, что это за чувство. Для меня существуют только нужные люди и ненужные. Ты была нужной. Красивой. Удобной. Пока не начала устраивать истерики. Эри показалось, что земля уходит из-под ног. Она схватилась за подлокотник дивана, чтобы не упасть. — Зачем ты это говоришь? — Чтобы ты наконец поняла. Чтобы перестала жить иллюзиями. — Нин встала и медленно подошла к ней. Вблизи ее лицо было идеальным, как маска. Ни одной морщинки, ни одного следа эмоций. — Ты для меня — вещь. Красивая вещь, которую приятно иметь в коллекции. Но вещи не бьют хозяев. Вещи не требуют любви. Вещи просто есть, пока они нужны. — Я не вещь, — прошептала Эри, и в голосе ее звенели слезы. — Докажи, — Нин наклонилась, взяла ее за подбородок, заставила смотреть в глаза. — Уйди. Прямо сейчас. Собери вещи и уйди. И посмотри, что с тобой будет. Кто ты без меня? Кто ты вообще такая? Эри дернулась, пытаясь вырваться, но пальцы Нин сжались сильнее, до боли. — Никто, — прошептала Нин, почти ласково. — Ты никто. Твои родители — провинциальные учителя, твои друзья — такие же никчемные, как ты, твоя карьера — жалкая пародия на модельный бизнес. Я дала тебе всё. Этот пентхаус, эти шмотки, эти связи. Я сделала тебя. И я могу тебя уничтожить. Слова падали на сердце раскаленными каплями свинца. Эри чувствовала, как внутри что-то умирает. То последнее, что еще держало ее на плаву. — Отпусти, — выдохнула она. — Не хочешь уходить? — усмехнулась Нин, разжимая пальцы. — Правильно. Куда ты пойдешь? К своей подружке? К этой… как ее… Джимин? Эри вздрогнула. — Да-да, я знаю, — Нин отошла к окну, взяла бокал, сделала глоток. — Вы думаете, я слепая? Эти переглядки, эти сообщения по ночам. Ты думала, я не замечу? — Мы просто друзья, — выдохнула Эри. — Конечно. Друзья, которые трахаются, как только я уезжаю на съемки. — Нин обернулась, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Я все знаю, Эри. Я знаю, что ты была у нее. Я знаю, что вы делали. И знаешь, что самое смешное? Эри молчала, вцепившись в диван. — Мне все равно. — Нин улыбнулась, и это была самая страшная улыбка, которую Эри когда-либо видела. — Мне абсолютно все равно, с кем ты спишь. Потому что ты все равно возвращаешься ко мне. Ты всегда возвращаешься. Почему? Потому что я — твой наркотик. Без меня ты ломаешься. — Это не так, — прошептала Эри, но в голосе не было уверенности. — Проверим? — Нин поставила бокал и подошла к ней вплотную. — Давай поиграем. Ты остаешься. Ты делаешь все, что я скажу. Ты разрываешь с ней. Полностью. Без объяснений. Просто исчезаешь из ее жизни. И тогда я подумаю, оставить тебя или нет. — Ты не можешь… — Могу. — Нин наклонилась и прошептала на ухо, обжигая дыханием: — Ты моя. По документам ты никто, но на деле ты моя. Ты подписала контракт, помнишь? Тот самый, где ты обязуешься не вредить моему имиджу. А знаешь, что считается вредом? Любая связь, которая может стать достоянием общественности. Твоя маленькая лесбийская интрижка с никому не известной музыкантшей — это репутационный риск. Я могу тебя засудить. Я могу тебя разорить. Я могу сделать так, что ты никогда не найдешь работу в этой стране. Эри смотрела на нее и видела монстра. Красивого, идеального, безупречного монстра в шелковом халате, который улыбался ей самой ласковой улыбкой. — Зачем я тебе? — выдохнула она. — Если я тебе так безразлична, зачем все это? — Потому что ты — моя собственность, — просто ответила Нин. — А свои вещи я не выбрасываю. Я их либо использую, либо храню. Ты пока полезная. Ты красивая. Ты вызываешь зависть у моих коллег. Это приятно. А все остальное — твои проблемы. Эри почувствовала, как силы покидают ее. Она сползла с дивана на пол, сжалась в комок, обхватила колени руками. Нин стояла над ней, высокая, недосягаемая, и смотрела сверху вниз с выражением легкого любопытства. — Что ты чувствуешь сейчас? — спросила она, будто проводила эксперимент. — Страх? Боль? Унижение? — Ненависть, — выдохнула Эри. — Прекрасно, — Нин улыбнулась. — Ненависть — это почти любовь. Значит, я тебе небезразлична. Значит, ты останешься. Она развернулась и пошла в спальню, на ходу бросив: — Завтра у меня съемка в шесть утра. Приготовь завтрак к пяти. И надень то красное платье, которое я купила. Мы идем на ужин с продюсерами вечером. Не опозорь меня. Дверь спальни закрылась с тихим щелчком. Эри осталась одна в огромной гостиной, на полу, среди роскошной мебели и дорогих безделушек. Она смотрела в одну точку и чувствовала, как внутри разрастается чернота. Телефон, который она чудом нашла в ванной и успела поставить на зарядку, завибрировал. Сообщение от Джимин. «Ты как? Я волнуюсь. Напиши хоть что-нибудь». Эри смотрела на экран сквозь пелену слез. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Ответить. Рассказать. Позвать на помощь. И тут же перед глазами встало лицо Нин. Ее слова. Ее угрозы. «Разрываешь с ней. Полностью. Без объяснений». Она открыла чат, набрала: «Прости. Так надо. Не пиши мне больше. Пожалуйста». Палец завис над кнопкой «отправить». Сердце билось где-то в горле, разрываясь на части. Джимин. Ее свет. Ее тепло. Ее единственное настоящее в этом мире фальши. «Не пиши мне больше». Она нажала отправить и выключила телефон. Слезы хлынули сами собой. Эри лежала на холодном полу, свернувшись калачиком, и плакала беззвучно, чтобы не разбудить монстра в спальне. А в спальне Нин сидела на кровати с бокалом вина и улыбалась в темноте. Она слышала эти всхлипы через стену. Они звучали как музыка. Как подтверждение ее власти. Как доказательство того, что она может сломать кого угодно. — Маленькая глупая девочка, — прошептала она в пустоту. — Думала, я тебя отпущу? Ты даже не представляешь, какая ты полезная. Она допила вино и легла, засыпая с чувством глубокого удовлетворения. Завтра будет новый день. И Эри будет делать то, что ей скажут. Как всегда. Джимин не спала. Она сидела на подоконнике, глядя на ночной город, и ждала. Ждала ответа. Ждала чуда. Ждала, когда телефон загорится именем Эри. Он загорелся. «Прости. Так надо. Не пиши мне больше. Пожалуйста». Джимин прочитала сообщение раз, два, три. Десять. Сто. Смысл не менялся. Он резал, как лезвие, оставляя кровавые порезы на душе. Она набрала номер. Выключено. Еще раз. Выключено. Вот так. Просто. Без объяснений. Без возможности ответить. Телефон выскользнул из рук и упал на пол. Джимин сползла с подоконника, села на холодный пол, прижалась спиной к батарее и закрыла глаза. В голове билась одна мысль: «Что он с тобой сделал? Что она с тобой сделала, что ты так решила?» Ответа не было. Только тишина и разбитое сердце, которое пыталось собрать себя по кусочкам. Где-то далеко, в другом районе Сеула, Минджон тоже не спала. Она смотрела в потолок и думала о девушке с тоскливыми глазами, которая выбрала не ее. И о другой девушке, которую эта первая девушка любила так сильно, что готова была разрушить себя. — Любовь — это болезнь, — прошептала она в темноту. — И лекарства от нее нет. За окном начинался рассвет. Серый, холодный, безжалостный. Новый день, который принесет новую боль. Только Нин Ичжоу спала спокойно, с улыбкой на красивых губах. Потому что в ее мире все было правильно. В ее мире куклы не смели спорить с хозяином.