первый кнут доносчику

черные птицы из детских глаз выклюют черным клювом алмаз алмаз унесут в черных когтях оставив в глазах черный угольный страх

Кориолан бездумно проводит ладонью по траве, жмурясь от палящего из самого зенита солнца, и спустя пару секунд чувствует, что пальцы становятся какими-то липкими. нехотя открывает глаза и переводит взгляд на руку, с досадой замечая, что на ней остались желтые пятна. – опять изгваздюкался весь.., – раздается совсем рядом с его правым ухом. на шуточное ворчание Сеяна Корио не обращает никакого внимания – ну, почти.  – изгваздюкался? ты где такие слова берешь?  Сеян улыбается, дергает плечом, одновременно и от осы, и от Кориолана отмахиваясь, дескать, если ты так не говоришь – не значит, что никто не говорит, умник. – как думаешь, до ужина успеем? – Корио сканирует глазами лужайку, пытаясь сообразить, есть ли здесь какой-нибудь родник или ручей, чтобы противную липкость с руки смыть, но не обнаруживает ничего, кроме болотистой лужи. – да нам бы успеть засветло вернуться… далеко зашли сегодня. отсюда полтора часу ходу. – это да… ну, зато красиво.  – в следующий раз с Люси Грей сюда придем, – Сеян бросает это, свою извечную безразмерную сумку к себе притягивая и начиная в ней искать что-то – может быть, пластыри от мозолей, или, может быть, печенье. Корио надеется на печенье. – ты думаешь, она не была? – хмыкает Сноу. ему бы и в голову не пришла мысль, что практически уроженка Двенадцатого дистрикта, знающая здесь каждую Богом забытую тропинку, каким-то образом могла бы пропустить такой живописный уголок совсем рядом с протоптанной дорогой.  – ну-у-у.., – немного замявшись, Сеян выкручивается, – с нами-то – точно нет! а это уже… это уже – совсем другое.  с этим Кориолан не спорит – Сеян, в сущности, абсолютно прав, а еще Сеян… – лови! …кидает ему большую бутыль с водой, которую тот с неожиданной для себя самого ловкостью ловит, и в груди гордость расползается – не опростоволосился, поймал! но на бутыль и на Сеяна только попеременно смотрит непонимающе – он, кажется, не говорил, что пить хочет, почему Сеян решил… – руку ополосни, дуралей. и побыстрее, а то впитается, потом не отмоешь так просто. гордость за ловкость и смекалку стремительно покидает Кориолана. – а мне анекдот Мод Беж недавно рассказала… «началось…» – обреченно думает Корио. хоть и сдружились они по-настоящему, но что-что, а чувство юмора Сеяна он точно никогда не разделял. чувство юмора Сеяна было… своеобразным. чувство юмора Сеяна было до пошлости примитивным и, как бы это сказать…  «Капитолию – бублик, дистриктам – дырку от бублика… это и есть Панемская республика» в сердцах бросил Сеян, впервые выйдя в город из казармы. или… или еще в Капитолии, в школе, лет в двенадцать, когда в учебнике увидел блеклую фотографию зебры, сказал громко «надо же, как Капитолийцы лошадь исполосовали!» когда они изредка попадали на транслирование вечерних новостей в комнате отдыха по рябящему и шипящему телевизору, Сеян неизменно бросал «раньше сказки начинались со слов «в некотором царстве, некотором государстве…», а теперь, в Панеме, сказки начинаются с герба и играющего "алмаз Панема, город великий…"» а буквально вчера Сноу услышал, как Сеян с улыбкой и смешками несколько раз подряд называл Кларка Кармина главным диссидентом, после того, как тот на проржавевшую водопроводную трубу прачечной Котла посмотрел и бросил «да здесь всю систему менять надо…» в общем, да… чувство юмора Сеяна было своеобразным. – да не кривись ты, послушай сначала… Двенадцатый дистрикт. школа. учительница первого класса говорит детям: «в Панеме каждый вкусно ест и красиво одевается. в Панеме у каждого есть своя прекрасная квартира. у всех детей в Панеме много красивых игрушек». тут один ребенок начинает плакать. учительница спрашивает, мол, что случилось? а ребенок отвечает «я хочу… я хочу жить в Панеме!» Кориолан не может сдержать страдальческий стон. а Сеян, и не ожидая реакции Корио, сам смеется зычно, хоть и горько немного, жмурится, плечи ходуном ходят, и Корио невольно расплывается в улыбке, несмотря на то, что покачивает головой и пытается куда-то в сторону коситься. Сеян откидывает голову, практически касаясь затылком спины, и шея, укрытая глухим воротом рубахи, на несколько секунд обнажается. но даже этого времени Сноу хватает, чтобы увидеть ровный ряд фиолетово-бордовых гематом, окольцовывающий все шею. резко выдохнув, побледневший Кориолан за плечи дергает Сеяна на себя, дрожащими руками оттягивая ворот и бегая взглядом по ранам, из которых, кажется, начинает сочиться кровь. в голове тысячи вопросов роятся, к горлу подступает склизкая сладковатая тошнота, и отчего-то вдруг очень хочется голову руками обхватить, уши затыкая.  – что случилось? почему ты мне не рассказал? мы же… мы же вместе всегда… почему я.., – слова повисают в воздухе, будто бы еще продолжая дребезжать. а в груди новая волна, волна обиды и испуга поднимается – и скрыл, что ему опасность угрожала (а ведь такая же беда могла висеть и над Кориоланом!), и после не поделился ничем, (хотя, наверное, Кларк Кармин и Барб Лазур уже все знали, им-то Сеян точно все рассказал, не стал утаивать ничего), и анекдот идиотский рассказывал со своей улыбкой глупой, а о том, что Сноу должен узнать, что произошло Сеян, разумеется, даже и не подумал, и сейчас Сноу из-за него совсем безмозгло выглядит, глаза вылупив и спрашивая непонимающе «а что случилось?» – а ты забыл, Корио? – он кладет свои удивительно ледяные для такого жаркого дня ладони поверх вцепившихся в его ворот ладоней Кориолана, смотрит на него своими птичьими глазами, не переставая широко улыбаться. а Корио вдруг замечает, как неестественно тихо вокруг – ни шелеста рогоза, ни жужжания стрекоз, ни пения пересмешниц. будто бы…  нет, конечно, нет. Кориолан практически затрясся от негодования – Сноу никогда и ничего не забывают, и если Сеян о таком заикается снисходительно, может, стоит вообще…  и как только Сеян мог подумать, что он что-то забыл?  он помнил и шершавую поверхность кнопки под мокрым от пота пальцем; помнил, как в попытках отговорить Сеяна его голос унизительно на визгливые ноты срывался; помнил, как, задыхаясь, кричал, видя, как Сеяна переливающиеся радугой змеи на части рвут; помнил, как Люси Грей тянула «ты превратил не одну жизнь в ад» хрипло, так не похоже на ее обычное мелодичное пение; помнил, как держал его лицо в руках, бегая глазами от расширившихся зрачков к пятнам пота на воротнике и моля не признаваться в убийствах, которые не совершал; помнил, как убеждал себя лихорадочно, что обойдется все, что он правильно поступил, что Сеян уже летит в Капитолий со своим папашей, пока он вынужден на плацу по четыре часа кряду торчать; помнил, как накануне ареста, какому-то невнятному порыву повинуясь, смазано поцеловал Сеяна в щеку, морщась от царапающей губы только-только начавшей расти щетины, а после взгляд отвел, не выдерживая понимания в его повлажневших глазах; помнил, как одно только слово «измена» разобрал и рот искривил уродливо, зажмурился и уши попытался плечами прикрыть, чувствуя себя мальчишкой десятилетним в одежде не по размеру и впалыми щеками, не понимающим, почему его сестра за шиворот оттаскивает от мамы, чья постель стала отчего-то алой. помнил, как ревел по-детски, раскачиваясь и руками себя обхватив, рот набив печеньем из коробки Сеяна, тупого, наивного, надоедливого, мертвого Сеяна. помнил он и то, как Сеян обратился пересмешницей и, крича пронзительно, клювом острым ему в губы и шею впивался, проходя насквозь и оставляя клеймом горячие черно-красные раны в гортани. мысли были путанные, из десяти слов одно выхватить удавалось, увесистое мраморное сердце из коробки Сеяна будто бы прожигало ногу сквозь карман тонких брюк, горло сдавило тугой пенькой и изнутри разрывало – Корио слышал про это раньше, Тигрис называла это отеком Квинке, Корио знал, что от этого умереть можно, Корио был к этому готов, давно уже был готов. поскуливая, он перевернулся на жалобно скрипящей койке лицом к стене, и крепче пальцы прикусил, проваливаясь в поющее и галдящее на все лады забытие.  днем, на Луговине, съел бездумно какую-то дурную ягоду, перепутал то ли с ежевикой, то ли с земляникой – их он тоже путал постоянно, хоть Сеян и называл терпеливо десятки раз названия всех встречаемых растений, шутливо его локтем толкая, хоть Люси Грей, смеясь, и набивала его карманы сочными спелыми ягодами, ероша едва отрастающие волосы Кориолана. сначала и не почувствовал ничего, а потом понял, что ягода была как две капли воды похожа на ту, пурпуром красиво отливающую, за которой он, разомлевший, потянулся у речки как-то, руку о сухой камыш оцарапав, а Люси Грей его по этой же руке и ударила – ну куда ты полез? сто раз говорила же, спрашивай, перед тем, как рвать. тогда он, пристыженный, руку опустил моментально, к туловищу ее прижав, и до самого вечера так ни одной ягоды и не сорвал. Люси Грей тогда поглядывала на него со смешинкой в глазах, так ничего и не сказав. а на прощание протянула бумажный кулек разноцветных ягод, которые весь день собирала украдкой – держи, горе ты луковое…  и как вспомнил только о той ягоде, его сразу в жар бросило, а перед глазами звенящие пятна заплясали. попытался рвоту вызвать – а вызвал только слезы и лицо с ладонью слюнями перепачкал. после, хныкнув коротко, еле как грубой рубашкой обтерся – теперь точно лицо коркой красной покроется и болеть будет, а губы опухнут и потрескаются все, только какая разница, если умрет он здесь и сейчас, или, как минимум сознание потеряет, а там и умрет вскоре, кто ж его найдет – и пошел, покачиваясь, в город, чувствуя, как с каждым шагом палящее солнце прямо внутрь головы бьет, ослабляя его.  к вечеру совсем плох стал, боялся, что, как бы сказал Сеян, он кони двинет, что, как бы сказала Люси Грей, он окочурится, что, как обычно говорил он сам, никакого выхода и спасенья уже не будет. но, к счастью, практически обошлось – всю ночь без сна прометался на кровати в жаре, бесконечно оправляя на себе насквозь мокрую майку и простынь в комок сбивая, чувствуя, как лицо раздувается, а гортань и ротовая полость волдырями пузырящимися покрываются, и вытекающий из них гной уже в легкие попадает; а утром сразу же к зеркалу метнулся – лицо бледным было, пошедшим алыми пятнами, а, оттянув щеку, он увидел, только появившиеся во рту небольшие язвочки, заставляющие его морщиться каждый раз, когда он случайно проводил по ним языком.  помучился он с этим с пару дней, пытаясь через рот аккуратно дышать и кривясь, беззвучно постанывая, когда удавалось от других на плацу или в кабинетах отвернуться, пока Улыба ему на обеде не бросил беззлобное «хорош скулить, сил нет никаких слушать и твои дерганья смотреть… если болит че-то, к медику сходи, нам на мозги не капай». их, капитолийский, врач домой отправился – то ли в отпуск, то ли сам с чем-то слег, Корио не запомнил. ему и вспомнилось, что Блоха с Улыбой вообще обсуждали это, лишь когда в медчасти увидел другого человека – одутловатого безвозрастного мужчину, лениво крутящего в руках карандаш, занесенный над каким-то кроссвордом. на пороге Сноу замялся – он, кажется, уже и зашел, но никак не мог решить, как обратить на себя внимание, чтобы тот не разозлился, или, наоборот, не посчитал Кориолана нерешительно жалким; а знает ли он вообще, кто такой Кориолан Сноу? их-то врач знал, всегда с удивительным сочувствием к нему относился, давая любые требуемые лекарства, даже если Сноу совсем что-то нелепое просил, вроде мази от прыщей или масла для рук? а этот, наверное, в лицо рассмеется, когда узнает, как Сноу опростоволосился, или, наверное, догадается, что за ягоды были, и командиру доложит, где Сноу шастает; или… прерывает размышления случайной толчок уже приоткрытой двери, которая оказывается до ужаса скрипучей. врач переводит красноватые с поволокой глаза на Кориолана: – заходи, чего мнешься… как зовут-то?  – Маркус.., – неожиданно для самого себя брякает Кориолан. и, раз уже начал с нелепой случайной лжи, добавляет быстро, – я из Третьего.  – ну, и с чем пришел, Маркус из Третьего?  Сноу пускается в пространственные путанные объяснения, чувствуя, как под не спускаемым с него взглядом врача краска заливает его шею и горящие уши – мол, понимаете, я собирал землянику рядом с казармой, но было это уже в сумерках, и, понимаете, я, скорее всего, вместе с земляникой, в темноте, какую-то другую ягоду сорвал, не заметил, съел ее. я ягоду описать не смогу, я же, понимаете, из промышленного дистрикта, здесь мне впервые эти ягоды на кустах показали, вот я и могу перепутать, а сейчас у меня такие, не знаю, язвы в горле и во рту, страшно болят, мне товарищ и посоветовал к врачу сходить… – может, у вас есть какое-то лекарство? мазь? – Сноу выдыхает тяжело, чувствуя, что от такой быстрой и нелепо сбивчивой речи у него не только шея и уши раскраснелись, но и раны во рту особенно сильно ныть начали.  врач смеется снисходительно, снова окидывая горе-служаку таким же снисходительным взглядом. а после, головой покачивая, вновь кроссворд в руки берет, по сальным волосам большой рукой проводя, и, кажется, полностью теряет к нему и так крайне слабый интерес. Корио начинает чувствовать, как краснота предательски переползает на щеки и нос, хочет было что-то еще добавить, дать понять этому деревенщине, что...  – ишь чего удумал… мазь… вон, товарищей попроси шалфея нарвать тебе, раз сам не можешь ни черта, отвар сделай… а это пусть будет тебе уроком, в рот не совать, что ни попадя. насмешка так проста и от того так унизительна, что Корио все слова невысказанные проглатывает и вымолвить ничего не может, желает в комок сжаться и думает отчаянно только о том, как же, наверное, до убогого жалко он выглядит, если заслуживает только пренебрежительного «смотри, что в рот суешь, дуралей», да раздраженного «хорош скулить, всем надоел уже».  «вот так ты и разрушишь последние ничтожные остатки величия дома Сноу», – ядовито думает Корио и вдруг резко языком на язвы под верхней губой надавливает, на несколько секунд его там задерживая. и, пошатываясь, идет к двери, все усилия прилагая к тому, чтобы от яркой боли не взвыть и не скривиться жалобно. а у самого выхода Корио вдруг разворачивается и, видя, что врач тоже перевел взгляд на него, хрипит необычайно тихо, прямо ему в темные-темные глаза смотря: – спасибо… я… извлеку урок. и он руку готов на отсечение дать, что в щелку закрывающейся двери он видит россыпь гематом на шее врача, с улыбкой бросившего «конечно, извлечешь, Корио». до поезда в Капитолий остается еще несколько часов, никаких работ для него больше нет, поэтому он направляется в лес. далеко не заходит – за кустами могут поджидать клыкастые змеи, к озеру один подойти боится, страшась фигур, которые прячутся на дне и наверняка захотят в него клювы, клыки и когти свои вонзить, крича пронзительно. поэтому, не проходит и часа, как он, небольшой круг сделав, каждую минуту беспокойно оправляя сползающий ремень уже взятой с собой дорожной сумки, возвращается на Луговину. с облегчением выдыхает – и только тогда замечает, как напряжен в лесу был, от каждого шороха дергаясь, от каждого птичьего вскрика голову в плечи вжимая. и, повинуясь невнятному порыву, о котором он точно не захочет задумываться позже, он воровато оглядывается и торопливо обрывает с кустов несколько полных горстей пурпурных ягод и в карман бесформенной сумки высыпает, несколько из дрожащих рук все-таки упустив. а одну в рот закидывает, на языке прокатывая и раскусывая так, что зубы друг о друга громко стучат. и, не оглядываясь на дикий, беспокойный лес, уходит быстрым шагом, больше напоминающим неумелый марш. и с упорством, достойным лучшего применения – хоть и колотящееся сердце больше бьющуюся в агонии птицу напоминает – игнорирует нестройный хор пересмешниц, знакомым голосом про ожерелье из пеньки ему кричащих. в Капитолии Кориолану – Корио – находиться невыносимо, в Двенадцатом – невозможно. от тошнотворно приторного запаха роз болит голова, от привкуса крови – тошнит. от величия дому Сноу ни кирпичика не осталось, от самого Кориолана – тем более. во сне изо рта бежит желчь напополам с практически черной пузырящейся кровью, сбегая на такие же кровоточащие руки, а изуродованное насмешливым оскалом лицо Люси Грей, у которой змеи, языками сплетаясь, кишат вместо кос, сменяется изуродованно-раздувшимся синим лицом Сеяна, в птичьем крике из потрескавшихся губ которого угадывается хриплое «ма». яд пузырится в стаканах людей, чьи имена исчезают в круговерти времени и очередных умозрительных идей, а сам Сноу с упоением глотает свою причитающуюся долю, каждый раз задерживая ее во рту на несколько секунд. и черную рвоту с лица стирает мелко трясущимися мокрыми ладонями, с досадой все думая о том, что вокруг губ наверняка красная корка от раздражения появится.  один урок Сноу выучил точно – контроль над другими в его руках прямо пропорционален контролю над самим собой. и это, честно говоря, (а он говорил только честно, обличать мысли в слова итак представлялось Корио непосильным и довольно бессмысленным трудом, а если еще и пытаться лгать…), казалось ему самым логически справедливым, что есть в их разорванном кричащем мире. жаль только, что понял он это так поздно, когда все эссе в далеком прошлом остались, и за такую мысль доктор Галл уже точно не сможет поставить ему высший балл.  второй урок, выученный им и с методичной кровожадной тщательностью преподаваемый всем другим, гласил, что Сноу всегда берут верх. на этот урок времени у него ушло мало. куда меньше, чем на то, чтобы выучить третий урок. урок о том, какой ценой это происходит и где оказываются Сноу, взявшие верх.  вспотевшими руками срывая клапан с шершавого желтоватого конверта с двумя вензелевыми цифрами, Корио гулко сглатывает, старательно проходясь языком по извечно ноющим язвам во рту.