Гримёрная тишины

Ли Николас был самой сексуальной моделью в Америке. Его лицо появлялось на обложках брендовых журналов чаще, чем у любой звезды с пышной грудью. В свои шестнадцать он был идеален во всем: длинные белокурые волосы, спадающие до колена, подчеркивали тонкую талию, а большие голубые глаза притягивали взгляды словно магнит. Пирсинг в ушах и кольцо в середине нижней губы придавали ему дерзкий, но женственный образ. Все хотели Николаса — он был красив, богат и чертовски харизматичен. На публике Ли вел себя как последняя сука — не потому, что ругался или был груб, а потому что его взгляд и осанка говорили сами за себя. Но никто не знал настоящего Николаса. Или, по крайней мере, так думали. Джон Грейнджер, модельер бренда Николаса, знал его настоящим. Он видел, каким растерянным Ли становился, когда не понимал, что происходит вокруг. Знал, каким милым он был, когда спал, и что за дерзкой оболочкой скрывался очень нежный и неуклюжий парень. Джон видел Николаса без длинных париков, украшений и одежды — просто таким, какой он есть. И только Джон знал, что Ник не любит свою карьеру, что она давит на него, заставляет чувствовать себя пленником. Но больше всего Джон знал, что Николас умеет любить. И он любит — только его, несмотря на разницу в почти пятнадцать лет. Ник обожает моменты, когда после тяжелого дня они возвращаются домой, и Джон любит его по-своему — на любой поверхности, в любой позе.

***

Джон подошел к Нику, руки которого дрожали от волнения и желания. Ли смотрел на него своими большими голубыми глазами, полными доверия и нежности. — Ты уверен? — тихо спросил Джон, касаясь пальцами лица Николаса. — Да, — ответил Ник, улыбаясь. — Я хочу этого с тобой, прямо здесь и сейчас. Их губы встретились в долгом поцелуе, который растопил все сомнения и страхи. В гримерке, среди зеркал и ярких ламп, они были только друг для друга — без масок, без ролей, без ожиданий. Это был их маленький мир. Дверь гримёрки щёлкнула на замок, и мир сузился до зеркал, оправленных в лампочки. Николас почувствовал, как спадает с него напряжение дня — то самое, что сквозило в каждом его профессиональном взгляде из-под накладных ресниц. Он откинул голову, и его собственные, невероятно длинные волосы шелковым водопадом скользнули по спине. Джон стоял сзади, положив ему на плечи твёрдые, привыкшие к тонким тканям руки. В отражении их глаза встретились — вымученная холодная синева Николоса и спокойный, всё понимающий серый цвет Джона. — Устал от себя? — тихо спросил Джон, его пальцы разжали зажим у оснований лопаток Ли. — Устал от не-себя, — выдохнул Ник, и это была чистая правда. Он повернулся, отстранившись от зеркала, от того идеала, который в нём смотрелся. Его пальцы, украшенные кольцами, дрогнули, потянувшись к пряжке ремня Джона. — Покажи мне… меня... Джон позволил, наблюдая, как исчезает дерзость, заменяясь той самой милой, чуть растерянной неуклюжестью. Парень грыз свою проколотую губу, борясь с застёжкой на брюках Грейнджера. Когда пояс расстегнулся, а брюки отошли, воздух в душной комнате стал густым и сладким от аромата пудры и чего-то острее — желания. Джон притянул его к себе, к груди, и Николас уткнулся лицом в его шею, вдыхая знакомый запах мыла и холста. — Здесь... — прошептал Ник, блуждая ладонью по спине Джона, вниз, к поясу. Джон в ответ лишь развернул его, мягко прижав к прохладной стене у края туалетного столика. Рассыпавшиеся бутылочки зазвенели. — Здесь, — голос Джона прозвучал низко и окончательно, его ладонь легла на живот Ника, прижимая его к шершавой поверхности. Он губами коснулся позвонка у основания шеи, и Ник вздрогнул, выпустив тихий стон. Пальцы Джона, грубые от работы с иглой и ниткой, скользнули под тонкую шелковую рубашку, обнажая горячую кожу. Ткань со скрипом порвалась у плеча — звук, от которого по спине Ли пробежали мурашки. Он больше не был манекеном для нарядов, куклой в чужих руках. В этом разрушении была правда. — Джон… — его голос сорвался, когда зубы стилиста впились в его плечо, оставляя влажный, жгучий след. — Молчи, — прошептал Джон в его ухо, одной рукой расстёгивая его брюки опуская внмз вместе с боксерами, обножая Ли. — Я вижу тебя. Всего. Палец, грубый и уверенный, скользнул в анус без предупреждения, и Ник вскрикнул, вжавшись лбом в стену. Боль, острая и чистая, смешалась с облегчением — наконец-то что-то настоящее. Зеркало напротив отражало его гримасу: разомкнутые губы, затуманенный взгляд, искажённый не маской, а чувством. — Ещё, — выдохнул он, отталкиваясь от стены, чтобы встретить движение. Джон захватил его за бедра, повернув к себе. Его взгляд был тяжёлым и тёмным. Он приподнял Ника, как тряпичную куклу, посадив на край стола. Флаконы грохнули на пол. — Смотри, — приказал Джон, и Ник поднял глаза на зеркало. Увидел себя: растрёпанного, раздетого, с помадой, размазанной по щеке. И Джона за его спиной — властного, неумолимого. Осколки парфюмерных флаконов закрутились по кафельному полу, выплескивая в воздух едкую смесь амбре и жасмина. Стол, холодный и твердый, впивался в голую кожу бедер Ника. — Смотри, — повторил Джон, продолжая растягивать его задницу , смыкая вторую руку на талии Николоса. В зеркале Ник видел, как большая, прожилковая ладонь стилиста медленно, с непререкаемой собственностью, скользит вниз по его животу. Каждое прикосновение оставляло на коже невидимый шрам, след, который он жаждал ощущать еще долго после. Его собственное отражение казалось чужим — расширенные зрачки, алый беспорядок на губах, испачканный в помаде воротник шелковой рубашки. — Ты этого хотел, — голос Джона не был вопросом. Это был приговор, вынесенный над трясущимся телом у него в руках. Его пальцы впились в бедра Ника, и тот закинул голову, чувствуя, как стрижка Грейнджера грубо трется о его шею. Горячее дыхание обожгло ухо. — Хотел, — прошипел Ник в ответ, его ногти впились в край стола, когда Джон резким, точным движением вынул пальцы из ануса. Холодный ужас и лихорадочное ожидание свели живот в тугой узел. В зеркале он поймал взгляд Джона — темный, лишенный всякой театральности, голодный. — Перестань дрожать, — рычаще прошептал Джон, проводя губами по сухожилию на шее Ника. Его рука легла на горло модели, не сдавливая, а просто напоминая о своем присутствии, о власти. И тогда модельер вошел в него. Медленно, неумолимо, разрывая напряженную тишину только прерывистым стоном Николоса. Боль была яркой и ослепляющей, пронзающей насквозь. Ник вскрикнул, его спина выгнулась, а взгляд в зеркале помутнел от внезапно нахлынувших слез. Он видел, как его собственное лицо исказила гримаса первобытного страдания, а за спиной, слившись с ним в одно целое, был Джон — его каменное выражение, его руки, державшие Ника так крепко, будто собирались сломать. Боль смыла все — стыд, мысли, даже страх. Она стала единственной реальностью, раскаленным прутом, пронзившим его насквозь. В зеркале его отражение закатило глаза, а губы, испачканные помадой, беззвучно закричали. — Так лучше, — голос Джона прозвучал прямо в ухо, низкий и влажный. Он не двигался, давая Ли привыкнуть к боли, стать её частью. Его ладонь на горле сместилась к челюсти, грубо повернув лицо манекенщика обратно к зеркалу. — Смотри. Смотри, что я с тобой делаю. Как ломаю тебя. Слезы катились по вискам Ника, смешиваясь с потом на шее Джона. Он смотрел. Видел, как его собственное тело, обмякло и покорилось под тяжестью другого. Джон начал двигаться — не спеша, каждый толчок расчетливый и глубокий, выжимающий из Ника новые звуки: хриплые стоны, прерывистые вздохи и нечто похожее на всхлипы. Рука стилиста скользнула с его живота ниже, касаясь члена Ли, и Ник вздрогнул всем телом от нового вторжения. Джон стал надрачивать Нику. — Ты чертовски узкий, — констатировал Джон, и в его голосе прозвучало темное удовлетворение. Его бедра ритмично бились о тело Ника, заставляя осколки стекла скрежетать по полу. В зеркале их отражение плыло и двоилось — два тела в роскошном аду, связанные болью и чем-то более острым чем желание. Рубашка Ника порвалась под другой рукой Джона, и обнажившийся бок был покрыт красными отметинами. Джон наклонился, прижавшись грудью к его спине. — Говори, кого ты видишь. — Тебя, — выдохнул Ник, его длинные розовые ногти впились в кафель стола. — Вижу… только тебя. Ткань рубашки с хрустом расстегнулась до конца под лезвием ножа — маленького, с перламутровой ручкой, который Джон достал неизвестно откуда. Холодное лезвие легло плашмя на горячую кожу живота Ника. — Только меня, — повторил Джон, и его толчоки стали грубее, выбивая воздух из легких. — А себя? Видишь себя, шлюху? Лезвие скользнуло вверх, к соску, остановилось. Ник замер, затаив дыхание, его взгляд в зеркале стал стеклянным от невыносимой смеси ощущений. Боль внизу превратилась в пульсирующую волну, смешиваясь с леденящим ужасом от острого края на груди. — Я… — голос сорвался. Он видел. Видел растрепанные волосы, запятнанный макияж, свое тело, искривленное в неестественной позе подавления. Это был он, настоящий Николас которого видел только Грейнджер. — Нет, — выдавил он наконец, и это было правдой, вырванной из самой глубины. Джон усмехнулся, и его зубы блеснули в отражении. Лезвие оторвалось от кожи, оставив лишь призрачное ощущение. Вместо этого его пальцы впились в свежие синяки на боку Ника. — Хорошо. Забудь его. Он тебе не нужен. Его движения ускорились, стали почти яростными, погоняя их обоих к краю. Стол качался, стеклянные осколки впивались в колени Ника, но он, казалось, этого не замечал. Все его внимание было приковано к зеркалу, к картине того, как он переделывает, перекраивает прекрасное создание под себя. Одна рука Джона снова обхватила горло Ника, не сдавливая, а просто фиксируя, владея. Джон прильнул губами к его уху. — Скоро, — прошептал он, и в этом слове была обещание и угроза. — Кончишь прямо здесь, грязно, на осколках. И это увижу только я. Только я. Его свободная рука скользнула между их тел, снова обхватила член Ника, и модель содрогнулся, его спину выгнуло дугой. Зеркало запотело от их дыхания, стирая грани. Пот с век смешался со слезами, образовав соленые ручьи на щеках Ника. В отражении он поймал собственный взгляд — дикий, разбитый, и от этого еще более прекрасный. Джон застонал, его бедра судорожно придвинулись вплотную. — Смотри, — хрипло приказал он, ударяя бедром так, что Ника бросило вперед. — Смотри, как ты это хочешь. Рука Джона двигалась с жестокой точностью, ладонь скользила по влажной коже, и Ник не смог сдержать резкий, сдавленный крик. Его пальцы впились в край стола, костяшки побелели. Боль и наслаждение сплелись в тугой, невыносимый узел где-то под ребрами. — Джон… — имя сорвалось с губ как мольба и признание поражения. — Молчи, — отрезал тот, но его губы приникли к влажному виску Ника, и язык провел горячую полосу по коже. — Просто прими. Прими то, что ты мой. До последнего вздоха. В зеркале их тела слились в один дрожащий, мокрый от пота силуэт. Джон наклонился, зубы сомкнулись на крае ушной раковины, не кусая, а владея. Его дыхание обожгло. — Я оставлю на тебе следы, которые не сотрутся, — прошептал он прямо в уха, касаясь губами множеста колец в его ухе, и от этих слов по коже Ника пробежала новая волна дрожи. — Никто больше не увидит этого тела, не почувствует его, не услышит этих стонов, кроме меня. Ты понял? Ник не ответил. Он уже падал в белую бездну, его тело напряглось как тетива. Джон почувствовал это, его пальцы впились в бедра Ника, и последний толчок был таким жестоким и окончательным, что стол с грохотом съехал на несколько сантиметров, собирая под собой осколки в мелкую крошку. Грейнджер прижался грудью к спине Ли, становясь влажным от их общих испарений. Он надавил на шрам на груди Ли, шрам-печать, история которого никогда не расскажитс. Рука Джона скользнула вверх, по шраму, пока большой палец не нашел жесткий сосок. — Здесь, — прошептал Джон, и его голос был похож на скрежет камней в глубине. — Твой рубец будет здесь. Не от ножа. От меня. Он сжал сосок между пальцами, и Ник выгнулся, тихий стон вырвался из его пересохшего горла. Боль была острой и чистой, как луч света, разрывающий туман. Джон отпустил, и его ладонь легла на сердце Ника, чувствуя под кожей бешеную пляску жизни. — Он будет болеть при каждом ударе сердца. При каждом взгляде на другого. Это напоминание о том, кому принадлежит эта плоть. Он начал двигаться снова, медленно, почти мучительно, заставляя каждый нерв Ника петь от напряжения. Его свободная рука опустилась, пальцы обвили хрупкое основание горла Ника, не сжимая, а просто ощущая пульсацию крови в венах. В зеркале их глаза встретились. Взгляд Джона был темным, как смола, поглощающей все отраженное в нем. Взгляд Ника — разбитым, полным сдавшихся обломков прежней воли. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — хрипло выдавил Ник, и это была самая страшная правда из всех. Джон усмехнулся, и это было похоже на треск льда. Его губы прижались к позвоночнику Ника. — Конец? Милый, это только начало.

***

Пальцы Джона сжались у основания горла Ника сильнее, оставляя на бледной коже светлые отпечатки — временные метки, исчезающие с каждым ударом сердца. Он поднял другую руку, мокрую от их смешавшегося пота и смазки, и провел ею по губам Ника. — Открой. Голос был приказом, низким и властным. Ник послушно разомкнул губы, и палец Джона вошел в его рот, надавив на язык — соленый, с железным привкусом крови от его собственной прикушенной губы. Джон медленно двигал бедрами, каждый толчок заставлял тело Ника съезжать по зеркалу, оставляя влажный след. — Ты будешь помнить этот вкус. Вкус того, как твоя свобода растворяется на моей коже. Из внутреннего кармана брошенных джинсов Джон достал небольшой предмет. В тусклом свете лампы блеснула сталь — не нож, а полированный медицинский скальпель с одноразовым лезвием. Ник замер, его дыхание прервалось, но он не отстранился. Адреналин ударил в виски сладкой, пьянящей волной. — Не бойся. Это будет неглубоко. Всего лишь надпись. Лезвие коснулось кожи слева от соска, там, где только что были пальцы Джона. Первый укус стали был холодным и точным. Лезвие скользнуло с мясным шёпотом, оставляя за собой тонкую алую линию, которая тут же набухла и выступила идеально ровными каплями. Джон дышал ровно, сосредоточенно, как гравёр за работой. Боль была острой, чистой, и Ник впился зубами в сустав его большого пальца, сдерживая стон. — М… — произнёс Джон, ведя скальпель вниз коротким уверенным движением. — О… Кровь текла теперь ручейком, смешиваясь с потом и смазкой, окрашивая кожу в ржавый цвет. Ник сгрёб её пальцами, размазал по грудной клетке, и Джон одобрительно хрипло вздохнул. Зеркало за его спиной запотевало от каждого выдоха, превращая их отражения в размытые призраки в клубах пара. — Й. Последняя буква, вертикальная и решительная. Джон отложил скальпель на раковину с тихим лязгом. Его ладонь легла поверх свежей надписи, прижимаясь, и жгучая боль сменилась давящим теплом. — Теперь ты носишь моё имя под кожей. Оно зарастёт, но шрам останется. Напоминание. Он снова двинул бёдрами, вошёл глубже, и Ник выгнулся, чувствуя, как буквы «МОЙ» пылают на его груди в такт каждому толчку. Взгляд его упал на тёмную перчатку из лайкры, брошенную на плитку — ту самую, что Джон снял с правой руки перед тем, как взять скальпель. Палец Джона, всё ещё пахнущий сталью и кровью, снова прошёлся по его губам. — Кончи на неё. На мою метку. Покажи, как она тебе нравится. Ник проглотил солёный воздух, смешанный со своим потом и запахом крови Джона. Приказ прозвучал не как просьба, а как окончательный приговор. Его тело вздрогнуло, уже на краю, подожжённое болью, владением и нестерпимой близостью. Он откинул голову назад, обнажив горло, и тихий рёв вырвался из его груди, когда горячая и обильная сперма затопила пылающие буквы. Джон наблюдал, как белая сперма Ли смешивается с алой кровью на коже Ника, и низкий, удовлетворённый звук заструился из его глотки. Он не замедлил ритм, а ускорил его, ударяя бёдрами резче, глубже, требуя ещё. — Вижу, — прошептал он, губами касаясь раковины уха Ника. — Вижу, как ты принимаешь это. Как тебе это нравится. Твоя кожа пожирает моё имя. Его рука соскользнула с груди Ника вниз, к его животу, пальцы впились в плоть, отмечая каждое судорожное движение изнутри. Другой рукой он взял со стола холодную пластиковую бутылку с водой. Лёд тронулся, но вода всё ещё была леденящей. — Но грязь нужно смыть, — задумчиво произнёс Джон. — Чтобы видеть чистую работу. Он приподнялся, давая струе ледяной воды хлестнуть по окровавленной груди Ника. Тот дёрнулся, зашипел от шока, но не отстранился. Боль от свежей раны вспыхнула новым, ярким огнём, смытая до розовой, сверкающей кожи и трёх чистых, отчётливых линий. Джон отшвырнул бутылку, и она гулко покатилась по полу. — Идеально, — проворковал он, снова наклоняясь, чтобы провести языком по мокрой, воспалённой плоти, чувствуя под ним выпуклость свежего шрама. Его зубы слегка зацепили край буквы «Й». — Теперь ты никогда не забудешь. Даже когда я внутри тебя. Особенно когда я внутри. Он сменил угол, одной рукой заломив Нику руку за спину, прижимая его лицо к прохладному зеркалу. Запотевшее стекло оставило влажный отпечаток. — Смотри, — хрипло приказал Джон. — Смотри на себя. На мою метку. Ты теперь мой пейзаж. Моя территория. В зеркале сквозь пар проступало размытое отражение: их сплетённые тела, тёмная голова Джона на его плече, и на груди Ника — влажный, яростно-красный рубец, уже живой, уже частью его. Лёд воды был адом и благословением, смывая кровь, но обжигая нервные окончания до хрустальной ясности. Ник видел в зеркале, как его собственные глаза, широко раскрытые, отражали не страх, а голод — тот же самый, что горел в тёмном взгляде Джона, прижатого к его спине. Зеркало запотевало от их дыхания, и контуры старой метки на груди — «ДЖОН», вырезанно ножом, — проступали сквозь пар, как проклятие из другого мира. Грейнджер двинулся снова, и это уже не было просто обладанием. Это было межевание. Каждый толчок вгонял модель на грань, где боль от свежих шрамов сплеталась с волнами грубого наслаждения, создавая порочный вихрь. Рука Джона, всё ещё сжимавшая его запястье за спиной, не давала отстраниться ни на миллиметр. — Чувствуешь? — Его голос был похож на скрежет камня. — Как буквы входят вглубь? Они будут помнить каждый мой толчок. Внутри Ника всё сжалось, а затем распахнулось. Он не мог отвести взгляд от своего отражения, от человека, чьё тело превращалось в карту, начертанную болью и похотью. Своей свободной рукой, дрожащей, он потянулся к зеркалу, коснувшись кончиками пальцев отражения своих губ. Джон заметил этот жест. Низкий смешок обжёг шею Ника. — Хочешь прикоснуться? — Он резко сменил ритм, заставив Ли вскрикнуть, а его палец смазал дорожку по стеклу. — Трогай. Трогай следы, которые я оставляю на тебе повсюду. Его собственная рука соскользнула вниз, нащупывая доказательство его мучительного возбуждения, и сжал его в кулак — обещание и угроза в одном жесте. Воздух в гримерке стал густым, как сироп, и каждый вздох обжигал лёгкие. — Скажи, чья это плоть, — приказал Джон, и его зубы впились в связку мышц на плече Ника, оставляя новую, временную отметину поверх вечной. — Скажи, прежде чем я разорву тебя на части. Ник выдохнул стон, превратившийся в хриплое признание прямо в запотевшее стекло. — Твоя. Это плоть — твоя. Слова повисли в воздухе, густом от пара и боли. Джон одобрительно рыкнул, его захват на запястье Ника ослаб на миг, лишь чтобы тут же перестроиться. Теперь его ладонь легла поверх руки Ника на зеркале, пригвоздив ее к холодной поверхности, заставив их отражения слиться в один искаженный силуэт. — Правильно, — прошептал Джон в самое ухо, и горячее дыхание обожгло сильнее, чем его зубы. — И теперь она будет помнить это по-другому. Свободной рукой он провел по мокрой коже спины Ника, по шрамам-буквам, которые вздымались, как горные хребты на незнакомой земле. Боль была острой, чистой, пронзающей туман в голове. Ник выгнулся, его бедра прижались к Джону в немом призыве. — Джон… — его голос сорвался. — Молчи. Просто смотри. Джон заставил его поднять голову, смотреть в свои собственные глаза в зеркале — темные, полные неконтролируемой ярости и одержимости. Каждый толчок был теперь медленным, невыносимо глубоким, заставляя Ника чувствовать, как каждая буква имени на его груди впивается в него изнутри. Это было не просто обладание. Это было переписывание. Создание нового ландшафта, где шрамы были не ранами, а корнями, впивающимися в его суть. Ладонь Джона скользнула с его бедра на внутреннюю сторону, грубо и требовательно. Ник вздрогнул. Конденсат стекал по стеклу, как слезы. Влажный воздух сгустился вокруг них, превращая комнату в паровой шкаф, где каждое движение отзывалось влажным шлепком кожи на кожу. Джон не просто касался — он изучал, как хирург перед операцией, каждый мускул, каждый нервный узел под пальцами. — Твоя, — выдохнул Ник еще раз, но теперь это было не признание, а молитва. Джон ответил движением — резким, точным, вонзившим Ника глубже в зеркало. Отражение кривилось, размывая границы между двумя телами в один сплошной, страдающий силуэт. — Не «твоя», — проворчал Джон, его губы прижались к мокрой шее Ника, — Моя. От первого рубца до последнего вздоха. Его пальцы, жесткие и неустанные, проскользнули по старым шрамам на спине Ника — тем самым, что Ник пытался скрыть годами. — Эти… это прошлое, — Джон говорил, каждый толчок акцентировал слово, — Но сегодня… сегодня я дам тебе новые. Ник вскрикнул, когда ногти Джона впились в кожу выше талии, не разрывая, но обещая — обещая новые отметки, новые истории боли. — Смотри, — приказал Джон, вновь заставляя Ника встречаться с его взглядом в зеркале, —Смотри, как твое старое тело исчезает. Как я делаю его чистым для своих нужд. Боль смешалась с чем-то другим — острым, электрическим предвкушением. Ник почувствовал, как ладонь Джона двигается ниже, к внутренней части его бедра, где кожа была наиболее тонкой, наиболее чувствительной. Грубое касание там вызвало новый, прерывистый стон, и Ник бессознательно подвинулся, предлагая больше. Джон уловил движение, его рот растянулся в жестокой усмешке. — Так. Вот где мы и начинем переписывание. Его свободная рука обхватила Ника за горло, не сдавливая, но держа — жесткий ободок обладания. — Каждый след, который я оставлю сегодня… ты будешь носить его. И когда кто-то увидит… они будут знать. Знать, кто здесь главный. Конденсат стекал по стеклу, смешиваясь с солеными каплями на лице Ника. Мир за зеркалом исчез — остались только они, пар, и медленное, неотвратимое превращение одного человека в владения другого. Звук был влажным, отчетливым — шлепок ладони Джона на ту самую нежную кожу внутренней поверхности бедра, обещание будущих синяков. Ник вздрогнул всем телом, и его стон растворился в запотевшем воздухе. — Вот, — прошипел Джон ему в ухо, наблюдая, как по щеке Ника стекает слеза, смешиваясь с конденсатом на зеркале. — Первая буква моего нового алфавита. Его пальцы, все ещё влажные от пота Ника, скользнули вдоль позвоночника, останавливаясь на выпуклом рубце у основания — старом, полученном в уличной потасовке, о которой Ник никогда не рассказывал. Джон надавил подушечкой большого пальца прямо на шрам, и Ник выгнулся, беззвучно открыв рот перед своим размытым отражением. — Этот старый… он был за глупость, — пробормотал Джон, его голос был низким, как далекий гром. — А этот… — Он резко опустил руку, ногти оставили на коже бедра мгновенно вспыхнувшие алые дорожки. — Этот будет за то, что ты сегодня отдался мне полностью. Боль пронзила Ника, острая и очищающая, выжигая изнутри стыд и память. Он почувствовал, как ладонь Джона легла ему на живот, чувственная и тяжелая, прижимая его еще сильнее к холодной поверхности зеркала. Контраст температур заставил его кожу покрыться мурашками. — Дыши, — приказал Джон, и Ник послушно втянул в легкие влажный, спертый воздух. — Дыши и смотри. В зеркале сквозь пелену пара проступали их силуэты: один — напряженный, подчиненный, другой — неумолимый архитектор этой сцены. Джон придвинулся ближе, и Ник почувствовал жар его тела по всей длине спины, его губы на своем плече — не поцелуй, а скорее метка, прикус, который оставит синяк в форме полумесяца. — Всё твое прошлое сейчас стирается, — голос Джона звучал прямо в его сознании. — Остаюсь только я. И мои следы. Его рука снова двинулась, исследуя, требуя, и модель, предавшись, позволил голове упасть на стекло, готовый принять любое новое имя, которое тот выгравирует на его шрамах. Джон прижал его сильнее, и холод зеркала просочился в кости. — Видишь разницу? — Его дыхание обжигало ухо Ника. — Твоё дрожание — мой ритм. Пальцы скользнули ниже, обвиняя каждый позвонок в неповиновении. Ник зажмурился, но тут же почувствовал грубую хватку за волосы. — Я сказал — смотри, — Отражение показало ему его собственные широко раскрытые глаза, заблудившиеся в глазах Джона. — Этот шрам — твоя первая ложь мне. Ноготь большого пальца Джона впился в старую рану, и по спине Ника пробежала судорога. — Но сегодня ты будешь честен до конца. Внезапно его свободная рука обхватила горло Ника, не перекрывая дыхание, а лишь обрамляя — властная оправа для бьющегося пульса. — Каждый твой вздох теперь мой. — Джон прикусил мочку уха, и Ник издал звук, средний между стоном и рыданием. Его тело, прижатое к стеклу, начало медленно сползать, но железная хватка удерживала его на месте. — Ты никуда не уйдёшь. Пока я не решу, что алфавит завершён. Влажное тепло смешалось с пронизывающим холодом, создавая невыносимый контраст. Ник почувствовал, как Джон освобождает одну руку, и услышал звук расстегивающегося ремня. Стук кожи о пол прозвучал громче любого удара. Джон вынул ремнь из своих брюк, медленно — он отпустил его одним резким движением, позволив металлической пряжке грохнуться на каменный пол, словно объявляя начало нового порядка. Ремень оставил на воздухе мстительный свист. Ник пытался зацепиться взглядом за что-то в отражении — за трещину в стекле, за пыльную тень — но Джон уже придвинулся так близко, что мир за пределами их двоих растворился. Зеркало теперь отражало только их: Джона, похожего на хищника, замершего перед прыжком, и Ника, пригнутого, с позвоночником, выгнутым в унизительную арку под давлением. — Алфавит, — произнес Джон голосом, который был низким и густым, как смола. Его пальцы, еще не отпустившие горло Ника, слегка сдвинулись, нащупывая пульс, который колотился, как птица в клетке. — Мы начинаем с буквы "А". Агония. Он не ударил ремнем. Первое касание было почти исследующим — холодная, гладкая кожаная сторона полосы легла вдоль бедра Ника, уже нагретого от напряжения и страха. Ник вдохнул резко, и его тело автоматически попыталось отпрянуть, но стекло и рука на его горле держали его в идеальной неподвижности. — Буква "Б", — продолжал Джон, его дыхание теперь смешивалось с дыханием Ника в отражении. — Безмолвие. Ремень перевернулся. Жесткая, ребристая сторона теперь касалась той же линии кожи, просто лежала там, обещая. Ник сглотнул, его глаза в зеркале умоляли, но Джон лишь улыбнулся — улыбкой без тепла, улыбкой человека, который знает каждую следующую букву и наслаждается их предвкушением. — Теперь буква "В", — сказал Джон, и его свободная рука, та, что раньше держала ремень, опустилась ниже, скользя по дрожащему животу Ника. — Власть. Он не делал ничего больше. Он просто оставил свою руку там, тяжелой и неоспоримой, в то время как ремень все еще лежал на бедре. Контраст ожидания и контроля был почти хуже, чем действие. Ник почувствовал, как его собственное тело, предательское, реагирует на эту многослойную угрозу — мускулы напрягались и расслаблялись в бесполезном цикле, а в глубине живота загоралось тепло, которого он не желал. Джон увидел это в зеркале — крошечное изменение в выражении Ника, быстрое расширение зрачков. Он наклонился, его губы почти коснулись шеи Ника. — "Г", — выдохнул он прямо в кожу. — Готовность. Губы Джона скользнули по вспотевшей коже шеи, оставляя после себя не поцелуй, а обжигающий след осознания. Ник затрясся, но это была не дрожь страха — тело выдавало реакцию, которую он отчаянно пытался подавить. Ремень по-прежнему лежал на бедре ребристой стороной, тяжелым и холодным обещанием. — "Д", — голос Джона стал тише, интимнее, проникновеннее. — Дрожь. Он наконец сдвинул ремень. Кожаная полоса скользнула вверх, оставляя на мокрой от пота коже едва заметную розовую дорожку, прежде чем замерла у самой чувствительной внутренней части бедра. Ник издал звук, нечто среднее между стоном и выдохом. Его пальцы судорожно уперлись в холодное стекло. — "Е", — продолжил Джон, наблюдая, как в отражении глаза Ника теряют фокус. — Единство. Единство боли... Он коснулся рукой горла, сменив её на ласкающее движение большого пальца по прыгающей артерии. Металлическая застёжка звякнула, второй каплей после пряжки ремня. — "Ё", — выдохнул Джон, и его дыхание стало горячим в ухе Ника. — Ёмкость. Насколько ты сможешь заполнится мною? Ник зажмурился, но это не помогало — все ощущения лишь обострялись. Холод стекла на груди. Горячее дыхание за спиной. Обещание кожи и метала на коже. Он чувствовал, как под пальцами Джона его собственное тело предательски отзывается, стремясь навстречу унижению. Его бедра непроизвольно подались вперёд, навстречу лезвию ожидания. — "Ж", — заключил Джон, и в его голосе впервые прозвучало удовлетворение. — Жажда. Ремень оторвался от кожи, чтобы в следующее мгновение вернуться — уже не плоской стороной, а ребром, коротким, точным ударом точно по внутренней поверхности бедра. Боль была острой, ясной, очищающей. Ник вскрикнул, и его крик разбился о зеркало. Тело выгнулось, прижавшись к Джону сильнее. — Забудешь буквы, — прошептал Джон, прижимаясь к нему всем телом, давая почувствовать твёрдую, неумолимую реальность своего желания. — Забудешь всё, кроме алфавита, который я пишу на твоей коже. Кожаный язык ремня лизнул горячую кожу еще раз, выше, почти у самого корня напряжения. Боль сливалась с невыносимым нарастающим давлением в паху, и Ник понял, что это и есть то самое "единство". Слеза скатилась по его виску размазываясь по стеклу. — "И", — голос зазвучал прямо в ушной раковине, влажный и низкий. — Искренность. Вот она, твоя. Джон опустил руку с горла к члену Ли не касаясь, лишь намечая путь. Модель зарычал, ударив ладонью о зеркало. В отражении его лицо было искажено стыдом и похотью. — Йод, — провоцирующе произнес модельер, и его зубы сомкнулись на мочке уха Ника, уже не ласково. Ремень упал на пол с глухим стуком. Его рука наконец вторглась в тесное пространство, обхватывая Ника через тонкую ткань трусов. — Йод жжёт, обеззараживает. Я выжгу из тебя всё лишнее. От прикосновения Ник дернулся всем телом, его затылок ударился о плечо Джона. Тот только хрипло рассмеялся, а его пальцы стали медленно, неумолимо задирать ткань рубашки вверх, обнажая живот, ребра. Холодный воздух и горячий взгляд смешались на его коже. — "К", — прошептал Ник сам, прежде чем Джон успел открыть рот. Его голос был сломан. — Контроль. Его… нет. — Ошибаешься, — поправил Джон, прижимая ладонь к оголенному животу, заставляя чувствовать каждый мускул. — Контроль мой. А твоя буква — "Л". Лесть. Твое тело лебезит, молит об одном. Скажи. Его рука скользнула ниже. Палец провел по влажной коже у самого основания члена модели. Ник застонал, и это был звук полной капитуляции. Его бедра сами потянулись навстречу прикосновению, предательски ища хоть какого-то трения, хоть капли облегчения.

***

Его поцелуй был не утешением, а продолжением пытки — влажный, требовательный, лишающий последнего воздуха. Ник ответил яростно, кусая, его руки вцепились в плечи модельера, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом водовороте. Джон оторвался, его дыхание, пахнущее кофе и властью, обожгло щеку. — Ложь, — выдохнул он, и его рука наконец обхватила Ника через ткань, твердо и точно, заставив того выгнуться дугой. — Вся твоя ложь здесь. И она упругая. Он начал двигать ладонью, медленно, с раздражающим, выверенным давлением. По его руке потекло влажное пятном от предсемени. Ник уронил голову на грудь Джону, его тело трепетало в такт каждому движению. Разум распадался на ошметки желания. — Проси, — приказал Джон, ускоряя руку. — Или я остановлюсь прямо сейчас. — Не смей… — хриплый протест Ника утонул в новом, более резком толчке бедер навстречу ладони. Его ноги подкосились. Джон поймал его, развернул и прижал лицом к прохладному зеркалу. Отражение: запятнанное похотью лицо, его собственная рубашка, задраная до сосков, и за его спиной — темная фигура Джона. — Смотри, — прошептал Джон, его возбужденный член вдавился в ягодицы Ника. Одной рукой он придерживал Ника за шею. Воздух ударил по обнаженной коже. — Смотри, как ты этого хочешь. Его пальцы провели по внутренней поверхности бедра Ника, к самой чувствительной коже, уже липкой. Ник зажмурился, но Джон грубо потянул его за волосы, заставляя смотреть. — Открой глаза. Прими то что ты шлюха. Зрачки Ника сузились, наблюдая, как его собственная рука, предательски, потянулась вниз, но Джон перехватил его запястье, резко заломив за спину. Боль, острая и чистая, смешалась с низким стоном, вырвавшимся из его груди. — Ты себя не трогаешь, пока я не скажу, — голос Джона обжигал ухо, губы скользнули по мочке, задев пирсинг. Его свободная ладонь легла плашмя на живот Ника, чувствуя, как под кожей бьется лихорадочный пульс, а затем опустилась ниже, обхватив болезненно напряженную плоть. Движение его руки было чертовски мастерским и исследующим, почти клиническим — измеряющим каждый сантиметр, каждый вздрагивающий нерв. Большой палец надавил на головку, собрал выступившую влагу, размазал ее медленно, с откровенным презрением. В зеркале Ник видел, как его собственное лицо исказилось мукой, губы разомкнулись в беззвучном крике. — Вот кто ты. Грязная, похотливая шлюха. А самое главное - моя, — проворчал Джон, ускоряя движения рукой, его бедра врезались в Ника с каждым толчком. — Вся твоя дерзость, весь твой сарказм сводятся к этому. К дрожи в коленях и немому прошению. Он ослабил хватку на запястье, и рука Ника, больше не сдерживаемая, рванулась вниз, наткнувшись на железную хватку пальцев Джона, сцепившихся с его. Они сжали член Ли вместе, кулак из двух рук, движущийся в едином, безжалостном ритме. Это было уже не ласка, а утверждение собственности, механическое и неотвратимое. — Джон… — имя вырвалось хрипом, мольбой, признанием поражения. — Что? — он пригвоздил Ника к зеркалу всем весом, его дыхание спуталось с дыханием жертвы. — Скажи. Скажи, чего ты хочешь. Или я оставлю тебя здесь одного, на этом месте, с этим видом в зеркале. Его движение замедлилось, став едва ощутимым обещанием, угрозой остановки. Ник выдохнул. И начал говорить. — Я… я хочу, чтобы ты… — слова застряли в горле, как осколки стекла. Он чувствовал, как его тело дрожит, как каждый нерв натянут до предела. В зеркале его глаза были широко распахнуты, полные отчаяния и чего-то еще, чего-то темного и запретного, что он не смел назвать. Джон наклонился ближе, его губы почти касались уха Ника. — Чтобы я что? Чтобы я остановился? Или чтобы я продолжил? Его пальцы на их сцепленных руках усилили давление, почти до боли, но Ник уже не чувствовал ее. Он чувствовал только жар, исходящий от Джона, и собственное, невыносимое желание. — Чтобы ты… — Ник зажмурился, пытаясь собрать мысли. — Чтобы ты… не останавливался. Чтобы ты… сделал это. Грейнджер усмехнулся, его дыхание опалило кожу Ника. — Сделал что, Ник? Будь точнее. Я хочу слышать каждое слово. Ник открыл глаза. — Чтобы ты… — его голос сорвался, превратившись в шепот, — Чтобы ты… сделал это со мной. Он почувствовал, как тело Джона напряглось, а затем расслабилось в новом, более глубоком ритме. В зеркале он видел, как его собственное лицо, еще недавно искаженное мукой, теперь расплывалось в предвкушении. Его рука, все еще сцепленная с рукой Джона, начала двигаться в унисон с их телами, подчиняясь чужой воле, но уже не с сопротивлением, а с нарастающим, пугающим согласием. — Вот так, — прошептал Джон, его голос стал мягче, но не менее властным. — Вот так, Ник. Скажи мне, чего ты хочешь. Скажи мне, что ты чувствуешь. Ник закрыл глаза, позволяя ощущениям захлестнуть его. Боль отступила, уступив место другому, более глубокому, более всепоглощающему чувству. Он чувствовал, как его тело откликается на каждое движение Джона, как его собственное желание переплетается с чужим, создавая нечто новое, нечто, что он боялся, но в то же время жаждал. — Я… я хочу… — он снова заговорил, его голос был хриплым, но твердым. — Я хочу, чтобы ты… взял меня. Полностью. Джон ответил ему не словами, а усилением напора, каждым движением утверждая свою власть, свое право. Ник почувствовал, как его тело дрожит, как нарастает напряжение, как мир сужается до этого момента, до этого ощущения, до этого человека. Он больше не видел себя в зеркале, он видел только Джона, его лицо, его глаза, его страсть, отраженную в его собственной, уже не сопротивляющейся, а отдающейся воле. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя, — повторил Джон, его голос был низким и глубоким, как раскат грома. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя всего. И я возьму. И в этот момент, когда слова Джона прозвучали как приговор и как обещание, Ник понял, что он уже не борется. Он сдался, егг тело пробила новая волна оргазма. И в этой сдаче было не поражение, а освобождение. Освобождение от себя, от своих страхов, от своей дерзости. Освобождение, которое пришло вместе с шепотом против стекла. Он почувствовал, как его тело выгнулось дугой, как невидимые нити натянули его до предела, и мир взорвался фейерверком ощущений. Крик, который он так долго сдерживал, вырвался из его груди, смешиваясь с низким рычанием Джона. В зеркале, сквозь пелену слез и пота, Ник видел два тела, слившихся в одно, два лица, искаженных экстазом. Его собственное лицо, еще недавно полное муки, теперь было расслаблено, губы разомкнуты в беззвучном стоне, глаза закрыты. Джон отстранился, но не полностью, его тело все еще прижималось к Нику, его дыхание все еще опаляло его кожу. Он ослабил хватку на запястье, и рука Ника, теперь свободная, медленно опустилась, но не для того, чтобы прикрыть себя, а чтобы обхватить Джона притягивая его еще ближе. — Вот так, — прошептал Джон, его голос был хриплым, но в нем звучала нотка удовлетворения. — Вот так, Ник. Ты мой. Ник не ответил, он просто прижался к модельеру , чувствуя, как его тело дрожит от пережитого. Он чувствовал, как его сердце бьется в унисон с сердцем Джона, как их дыхание сливается в одно. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время наполненным чем-то новым, чем-то, что он не мог понять, но что он знал, изменило его навсегда. Джон медленно повернул его, так что Ник теперь смотрел на свое отражение в зеркале. Его глаза были красными, волосы растрепаны, кожа покрыта красными пятнами и новыми шрамами. Но в его глазах не было ни стыда, ни сожаления. Было только принятие. — Смотри, — сказал Джон, его голос был мягким, но властным. — Смотри, кто ты. Смотри, что ты сделал. Ник смотрел на свое отражение, и впервые за долгое время он видел не только свою внешность, но и свою душу. Он видел человека, который был сломлен, но который также был возрожден. Он видел человека, который был побежден, но который также был освобожден. — Я… — Ник начал, но слова застряли в горле. Он не знал, что сказать. Он не знал, как выразить то, что он чувствовал. Джон наклонился и поцеловал его в ухо, его губы скользнули по пирсингу. — Ты мой, Ник. И ты всегда будешь моим. Ник закрыл глаза, позволяя словам Джона проникнуть в его душу. Он знал, что это правда. Он знал, что он принадлежит Джону. И в этом знании было не поражение, а победа. Победа над собой, над своими страхами, над своей дерзостью. Победа, которая пришла вместе с шепотом против стекла. Он почувствовал, как Джон отстранился, и холодный воздух коснулся его кожи. Он открыл глаза и увидел, что Джон уже одевается. — Куда ты? — спросил Ник, его голос был хриплым. Джон повернулся к нему, его глаза были темными и глубокими. — Мне пора идти. Подожди меня и мы продолжим дома. Ник кивнул. Он знал, что будет ждать. Он знал, что он всегда будет ждать Джона. Джон вышел из гримерки, оставив Ника одного. Ник подошел к зеркалу и снова посмотрел на свое отражение. Он видел человека, который был изменен, человека, который был сломлен, но который также был возрожден. Он видел человека, который был побежден, но который также был освобожден. Он провел рукой по своему отражению, чувствуя холод стекла под пальцами. Он знал, что его жизнь никогда не будет прежней. Он знал, что он всегда будет помнить этот день, этот момент, этот шепот против стекла.