Пролив между нами

Пролив был спокоен, как дохлая рыба, никакого тебе волнения, никакого ветра, только тяжелая, маслянистая гладь, которая тянулась к горизонту и там сливалась с небом в мутную серую линию, где невозможно было понять, где кончается вода и начинается воздух. Дин стоял у штурвала и поглядывал на часы, попивал кофе из старого многострадального, принадлежащего еще отцу термоса, с облупившейся краской и вмятиной на боку. Шесть сорок семь. Через тринадцать минут его единственный вечерний пассажир, как обычно, появится из-за поворота дороги, ведущей к причалу, с этим своим портфелем, с этим своим лицом, на котором редко увидишь что-то кроме легкой, почти незаметной усталости вокруг глаз, которую Дин научился замечать только потому, что три месяца подряд вглядывался в это лицо каждые полчаса пути. В рубке пахло соляркой, старым деревом и кофе, на приборной панели лежала забытая кем-то из пассажиров газета трехдневной давности. Дин все собирался выбросить, но рука не поднималась, потому что газета лежала именно там, где лежала, и ее отсутствие почему-то нарушило бы привычный порядок вещей. За иллюминатором медленно темнело, августовское небо наливалось синевой, и первые звезды уже пробовали зажечься на востоке, хотя солнце еще золотило верхушки деревьев. Дин глотнул кофе и поморщился. Термос держал тепло просто отвратительно и напиток был уже чуть теплым, с горьковатым привкусом металла, но Дин привык. Он вообще ко многому привык время жизни на воде: к запаху соли, который не выветривался из одежды, к вечному гулу двигателя, к тому, что люди садятся на паром и сходят с него, и ты никогда не узнаешь, куда они идут и зачем. Уже привычно появился единственный вечерний пассажир в шесть пятьдесят восемь. Дин специально засекал уже третью неделю, пунктуальность пассажира была кошмарно неизменной. Темный костюм, мятый после рабочего, ткань собралась складками на локтях и коленях, темно-синий, в мелкую полоску галстук, затянутый слишком туго узел идеальный, почти геометрически правильный, и Дин каждый раз смотрел на этот узел и думал, что так и задохнуться недолго. А еще пальто, перекинутое через локоть, потому что август на воде все-таки теплый, хоть к вечеру и тянет тонкой, липкой сыростью, которая пробирается под воротник и оседает на коже. — Добрый вечер, — мужчина ступил на трап, кивнул Дину, как кивают знакомым, с которыми не хочется разговаривать, но и игнорировать неприлично. Винчестер придерживал металлическую крашенную синей краской, створку ворот, но также кивнул. Воротца всегда заедали, если не подпереть их коленом и Дин уже автоматически делал это движение, даже не задумываясь — плечо в упор, колено под нижнюю перекладину, рука на задвижке. — Вечер добрый, — отозвался он. — Погода сегодня закачаешься. Штиль такой. — Да, — сказал пассажир, проходя на палубу. Дин только лениво посмотрел, как он идет чрезвычайно странной походкой, слишком ровной. Плечи расправлены, спина прямая, но при этом в каждом движении чувствовалась какая-то скрытая усталость, глубокая, застарелая, как боль в суставах, с которой уже научился жить. Мужчина всегда садился на одну и ту же скамью, ту, что слева от рубки, ближе к корме. Затем ставил портфель рядом, снимал пальто, аккуратно складывал и только потом поднимал взгляд на воду. Дин знал этот ритуал наизусть. Три месяца. Пять дней в неделю. Иногда по субботам. Один и тот же человек, одни и те же слова о погоде и расписании. Сегодня мужчина замешкался на секунду дольше обычного. Дин заметил, он вообще много чего замечал за этим человеком, сам не зная почему. Вот мужчина поправил манжет белой, идеально выглаженной рубашки, хотя весь остальной костюм уже измялся за день. Вот провел рукой по волосам, темным, чуть вьющимся на концах, давно не стриженным, они падали на лоб, мужчина убирал их машинальным жестом, будто забыл, что можно просто постричься. Вот сел на скамью, чуть помедлив, будто что-то вспоминал. Дин поймал себя на том, что засмотрелся, и отвернулся, чувствуя себя почти вуайеристом. Он отвязал швартовы — толстые канаты, мокрые, пахнущие тиной и рыбой, с узлами, которые Дин завязывал с закрытыми глазами уже лет двадцать. Запрыгнул обратно на палубу, приложив ладонь о поручень он ощутил то, что металл был еще теплым от дневного солнца, но уже отдавал вечерней прохладой, и только затем включил двигатель. Старый дизель кашлянул, чихнул сизым дымом, который ветер тут же развеял над водой, и затарахтел ровно, привычно, этим своим ритмом, который Дин чувствовал не ушами, а всем телом, каждой косточкой, каждой мышцей. Паром отчалил, оставляя за кормой маслянистый след, который тут же смыкался, будто его и не было, будто люди никогда не проплывали здесь. Остров виднелся на горизонте темной полоской, на которой к вечеру уже зажигались редкие огни. Дин знал каждый из них: вон тот, мигающий был старым, еще довоенным маяком, старый, сейчас он почти не использовался, но лампочку меняли исправно. Три огня повыше — рыбацкий поселок, там жили семьи тех, кто работал на лодках. И один огонь отдельно, на самом краю, у обрыва вел к дому отца этого единственного вечернего пассажира. Дин знал это, потому что однажды, когда паром вставал на ремонт и пришлось задержаться на три часа, он сказал: «Мне нужно на остров, к отцу». И все, больше ни слова. Три месяца — ни слова. Дин тогда еще подумал, что странно говорить о таких вещах незнакомому человеку, но, видимо, мужчине было все равно с кем говорить или он просто устал молчать. Дин глянул в боковое окно рубки. Стекло было мутным от соляных разводов, и пассажир виделся сквозь него расплывчатым силуэтом, темным пятном на фоне светлеющего неба. Дин протер стекло рукавом и стало чуть лучше, но все равно пришлось прищуриться, чтобы разглядеть детали. Мужчина сидел на своей скамье, смотрел на воду, и ветер шевелил его темные волосы. Винчестер смотрел, как пряди поднимаются и опадают, как мужчина не делает ничего, чтобы их убрать, просто сидит и позволяет ветру делать что хочет. Интересно, о чем он думает? О работе? Об отце? О том, что будет ужинать сегодня? Или вообще ни о чем — просто смотрит на воду, как смотрят люди, у которых внутри пустота, заполнить которую можно только вот таким вот созерцанием? — Эй, — Дин высунулся из рубки, упершись ладонями в косяк двери. Дерево под пальцами было шершавым, с занозами, которые Дин давно перестал замечать. — Кофе хотите? Пассажир повернул голову и в сером вечернем свете его глаза были почти черными, но Дин знал, что на самом деле они синие, очень синие, как та глубокая вода, что под килем, как небо в безлунную ночь, как сапфиры, которые Дин видел только на картинках в журналах. — Благодарю, не стоит. — Ну как знаете, — Дин пожал плечами. — А я вот без кофе никуда. Привычка. Знаете, как у моряков бывает: без кружки в руке и руль не держится. В ответ лишь вежливый, отстраненный кивок и медленный поворот головы обратно к воде. Дин посмотрел на профиль представший перед ним: прямая линия носа, резко очерченная челюсть, губы, чуть приоткрытые, будто мужчина хотел что-то сказать, но передумал. Интересно, у него всегда такое лицо или только когда он один? Дин поймал себя на том, что снова засматривается, и заставил себя вернуться в рубку. Он отхлебнул кофе, который был уже не горячим, а просто теплым, горчил и отдавал кислотой, но Дин все равно пил, потому что привык, потому что кружка в руке создавала иллюзию занятия, потому что если не пить кофе, придется просто стоять и смотреть вперед, а это значило бы признаться себе, что он ждет не острова, а того момента, когда можно будет снова выглянуть и увидеть этого странного человека на скамье. Через двадцать минут, когда до острова оставалось минут десять ходу, поскольку уже виднелись причальные огни, уже можно было разглядеть отдельные деревья на берегу, послышался натужный «чих» двигателя. Дин тут же нахмурился, прислушиваясь. Дизель работал неровно, с пропусками, и этот звук Дин знал слишком хорошо, поскольку так бывало перед тем, как все окончательно встанет. — Давай, родной, — сказал он вслух, погладив приборную панель. — Еще немного, всего десять минут. Двигатель чихнул еще раз. Потом еще. Потом закашлялся, как старый курильщик, пытающийся откашляться после сорока лет курения и решительно заглох. Дин всегда удивлялся, как громко может быть тихо, когда замолкает мотор, но в этот раз тишина навалилась так внезапно и обескураживающе. Тихо, будто извиняясь плескалась вода о борта, где-то крикнула чайка, далеко-далеко. И все. — Твою ж дивизию, — выдохнул Дин. Его голос в этой тишине прозвучал слишком громко, почти неприлично. Дин крутанул ключ зажигания и стартер жалобно, обреченно завыл, но дизель даже не чихнул. Пришлось попробовать еще несколько раз, но судно не отзывалось. — Серьезно? — Дин стукнул ладонью по приборной панели и от этого удара что-то звякнуло внутри, но двигатель не ожил. — Вот серьезно, сейчас? На палубе послышались ровные, размеренные шаги и в следующий момент пассажир стоял в дверях рубки, и на его лице впервые за три месяца появилось что-то похожее на эмоцию — легкое недоумение, чуть приподнятые брови, чуть приоткрытые губы. В сумраке рубки он казался почти призрачным со своим бледным лицом, темными глазами, почти черными волосы, и только его белая рубашка светилась в полумраке. — Что-то случилось? — Да нет, — Дин мрачно усмехнулся, откидываясь на спинку кресла, на что-то жалобно скрипнуло, — просто решил устроить нам незапланированную экскурсию. Романтика, понимаете? Ночь в открытом море, луна, звезды, полный штиль. Красота! Мужчина моргнул и Дин заметил, как дрогнули его длинные, темные ресницы, которые делали взгляд одновременно мягким и пронзительным. — Мы не в открытом море. До острова меньше мили. — Технически вы правы, — Дин вылез из рубки, проходя мимо мужчины так близко, что почувствовал запах, но не одеколона, нет, чего-то другого, чистого, мыльного, с легкой ноткой древесины. — Технически мы в проливе. Технически нам все равно нужен буксир. Дин обошел паром, заглянул в машинное отделение, в маленький отсек, где пахло маслом и железом, где все блестело от постоянного ухода, потому что Дин хоть и ругался на старую посудину, но следил за ней как за ребенком. Мотор стоял молчаливый и темный, и Дин понял по одному только виду, что сегодня он не заведется. Ничего другого не оставалось, понятное дело, что ремонт прямо сейчас ничего не даст, поэтому Дин достал старую, еще армейского образца, с потертой резиной на кнопках рации, нажал вызов. — База, это паром. Прием. Треск. Шипение. Голос Бобби, механика, который вечно пах перегаром и рыбой, пробился сквозь помехи, как сквозь вату. — Слышу тебя, Дин. Чего хотел? — Заглох. Прямо посреди пролива. Дизель молчит как партизан на допросе. — Ясно, — Бобби вздохнул так, что динамик захрипел. — Буксир сейчас на ремонте. У него тоже движок накрылся. Баржу пригоним, но не раньше пяти утра. — Пяти? — Дин закрыл глаза. — Бобби, у меня пассажир. — А у меня буксир без двигателя, — голос Бобби звучал устало и виновато одновременно. — Извини, Дин. Держись на якоре, если снесет. К утру будем, заберем твоего клиента и механиков тебе пришлю. Рация замолкла. Дин постоял еще минуту, глядя на черную воду за бортом. Где-то там, в глубине, наверное, плавали рыбы, или просто темнота, или то, что остается от затонувших кораблей. Пассажир стоял у перил, засунув руки в карманы брюк. Пижон, даже пальто не надел, хотя ветер уже тянул прохладой, и Дин видел, как ткань брюк облегает его ноги, как ветер шевелит волосы на затылке. Он смотрел на остров, на тот самый одинокий огонек у обрыва, и в его лице было что-то такое, отчего у Дина защемило под ложечкой. — Ну что, — сказал Дин, подходя ближе. Его собственные шаги по палубе звучали глухо, дерево отзывалось под подошвами. — Похоже, вы задержитесь. Мужчина повернулся к нему и вновь в темноте его лицо казалось вырезанным из серого камня — острые скулы, твердая линия челюсти, глубокие тени под глазами, которые сейчас, в сумерках, казались провалами. — Я слышал, — кивнул он. — Пять утра. — Ага. — Значит, будем ждать. — Значит, будем, — Дин хлопнул ладонями по куртке, разгоняя неловкость. — Располагайтесь. У меня есть плед в рубке, если что. Пассажир кивнул и отошел к своей скамье. Дин смотрел, как он все так же прямо, все так же аккуратно садится, достает из портфеля книгу, раскрывает. Дин глянул на корешок мельком, но только понял, что это какие-то древние греки, наверное, философия. Ну конечно, кто еще будет читать философию на пароме посреди пролива? Дин прошелся по палубе, проверяя крепления, хотя знал, что все в порядке, просто нужно было чем-то занять руки. Он провел ладонью по поручням — металл уже остыл, стал прохладным и влажным от вечерней сырости. Проверил якорь — старый, ржавый, но надежный, еще дедовский. Заглянул в рубку, убедился, что навигационные огни горят — красный и зеленый, как новогодняя гирлянда, отражающаяся в черной воде. Когда делать стало совсем нечего, Дин сел на скамью напротив пассажира, чтобы видеть его лицо. Тот читал, склонив голову, и в сгущающейся темноте Дин видел только силуэт и белые страницы книги, которые мужчина подсвечивал маленьким фонариком. Стемнело быстро, как всегда в августе. Сначала погас розовый, нежный, совсем не вязавшийся с их положением закат, с этим застрявшим паромом, с этой вынужденной близостью двух совершенно незнакомы, хотя и видевшихся каждый день людей. Краски заката менялись каждую минуту: от нежно-розового к оранжевому, потом к багровому, потом к фиолетовому, и наконец все схлопнулось в темноту. Потом медленно зажглись первые звезды, робкие, по одной, а потом вдруг, сразу сотнями, тысячами, усыпали небо от горизонта до горизонта, как рассыпанная соль, как блестки на черном бархате. Пролив потемнел, стал черным, как смола, и только редкие огни на материке и острове напоминали, что где-то есть люди, что мир не состоит из одной только воды и неба. Дин выключил навигационные огни, все равно никто не плывет, а так хоть какая-та экономия, оставил только дежурный фонарь над рубкой. Света от него было чуть, тусклый желтоватый круг на палубе, но глаза привыкли, и Дин даже находил в этом какую-то уютность. Он сходил в рубку, достал старый, клетчатый, шерстяной, пахнущий соляркой и домом плед с бахромой по краям, которую выдрала когда-то давно кошка и мимоходом набросил на плечи мужчины, который так и сидел в одном костюме, читая. — Замерзнете, — буркнул Дин. Рука на мгновение задержалась на чужом плече и через ткань пиджака и рубашки он почувствовал тепло тела и то, как напряглось а потом расслабилось тело от прикосновения. — Спасибо, — фонарик подсвечивал лицо мужчины снизу, делая черты резкими, почти гротескными и он был совершенно потусторонним, будто и не живым. Он закутался в плед, не отрываясь от книги. Дин постоял рядом, чувствуя исходящее от мужчины тепло, смешанное с запахом шерсти и мыла, потом махнул рукой и отошел к перилам, оперся локтями о холодный металл, глядя в черную воду. — Вы всегда читаете в темноте? — спросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, будто вода съедала звуки. — Только когда есть чем подстветить, — прозвучал ответ и в голосе Дин уловил легкую насмешку. Он обернулся и заметил как мужчина смотрел на него поверх книги. — Что читаете? — Аристофана. — Это который комедии писал? — старательно призадумавшись спросил Дин. Дин заметил как четко, почти идеально изогнулась темная линия брови на чужом лице. — Вы знаете Аристофана? — Ну, — Дин пожал плечами, чувствуя себя неловко под этим взглядом, — в школе проходили. «Облака», кажется. И еще что-то про женщин, которые войну остановили. — «Лисистрата», — кивнул мужчина, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Да. — А вы чего его читаете? Типа для работы? — Нет, — мужчина закрыл книгу, заложив страницу длинным, тонким пальцем с аккуратным ногтем. — Просто… для себя. — А, — Дин отвернулся обратно к воде, чувствуя, что краснеет, и радуясь, что в темноте не видно. — Ну, бывает. Повисла тишина, вода плескалась о борта, где-то далеко на острове залаяла собака. Или показалось. Дин вслушивался в темноту, пытаясь понять, реален ли звук, и не мог. — Можно спросить? — вдруг сказал пассажир. Его голос после некоторого вслушивания в пустоту и тишину прозвучал неожиданно громко и Дин вздрогнул. — Валяйте, — махнул он ладонью. — Только я первый. Как вас зовут? Пассажир замер. Дин видел, как напряглись его плечи под пледом, едва заметно, будто он решал, стоит ли отвечать на этот простой вопрос или это вторжение в какое-то запретное пространство. Книга лежала у него на коленях, палец все еще закладывал страницу, и в этом жесте было что-то почти детское, так дети держат игрушку, когда боятся, что ее отнимут. — Кастиэль, — сказал он наконец. — Меня зовут Кастиэль. А вас? В темноте имя прозвучало странно, чужеродно, почти как заклинание. Оно не вязалось с мятым костюмом и слишком тугим галстуком, с этой ровной походкой и привычкой молчать. Но в то же время подходило идеально — такое же необычное, такое же отстраненное, такое же… другое. — Дин, — в свою очередь представился Винчестер. — Редкое имя у вас. Библейское, да? — Почти, — Кастиэль чуть наклонил голову. — Ангельское. — Ангельское? — Дин хмыкнул. — Что, родители хотели, чтобы вы ангелом были? — Они хотели, чтобы я был особенным, — Кастиэль говорил ровно, без эмоций, но Дин уловил в этом, то ли горечь, то ли смирение. — Не знаю, получилось ли. — Ну, — Дин посмотрел на него, на лицо в лунном свете, на книгу в руках, на плед на плечах, — особенный так точно. Я, например, за три месяца ни разу не видел, чтобы кто-то читал философию на пароме. — Это комедия, — поправил Кастиэль, и в голосе снова мелькнула легкая насмешка. — Аристофан — это комедия. — Какая разница, — Дин отмахнулся. — Все равно умно. Я вот уже лет десять ничего умнее этикетки на банке с пивом не читал. Кастиэль посмотрел на него долгим взглядом от которого у Дина внутри что-то переворачивалось. — Почему вы работаете на пароме? — А почему нет? — пожал плечами Дин. — Вы производите впечатление человека, способного на большее, — Кастиэль говорил ровно, буднично, как о погоде. — Не обижайтесь. — Я не обижаюсь, — Дин усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Просто… не знаю. Люблю воду. И тишину. На пароме никто не лезет в душу. Кастиэль чуть наклонил голову, задумался. Книга лежала у него на коленях, пальцы перебирали страницу, и Дин заметил, что ногти у него коротко, идеально острижены, а на костяшках ни царапины, ни мозоли, ни единой отметины. Чистые офисные руки человека, который никогда не держал ничего тяжелее ручки и книг. Дин мельком посмотрел на свои представлявшие совсем другую картину — мозолистые, в шрамах, с въевшейся в складки кожи соляркой, которую не отмыть никаким мылом. — А о чем нужно говорить? Ну, знаете, не часто просто… болтаю, — спросил Кастиэль явно пытаясь еще немного продержать начатый разговор. — Да о чем угодно. О жизни там. О работе. О том, почему вы каждый день на остров ездите, — стал перечислять Дин, но понял, что влез не туда, куда следовало бы. Кастиэль отвел взгляд и в лунном свете, который уже начинал пробиваться сквозь облака, Дин увидел, как дрогнули его ресницы, как напряглась челюсть. Едва заметно, но Дин заметил. Он вообще много чего замечал в этом человеке. — Простите, — сказал быстро Дин. — Не мое дело. — Нет, — Кастиэль медленно, будто через силу покачал головой. — Все в порядке. Я езжу к отцу. Он болен. Кажется я уже говорил. — Да, да… говорили. Ясно, — Дин кивнул, чувствуя, как внутри разливается что-то тяжелое и теплое одновременно. — Сочувствую. — Не надо, — Кастиэль говорил ровно, как о чем-то обыденном, будничном, как о том, что хлеб подорожал или что завтра будет дождь. — Он не узнает меня уже полгода. Я езжу, потому что обещал. И потому что… когда его не станет, мне нужно будет знать, что я был рядом. Дин смотрел на Кастиэля. На его прямую спину, на руки, сжимающие книгу так, что побелели костяшки, на то, как он смотрит в воду, избегая взгляда, на тонкую линию губ, почти исчезнувших в темноте. В голосе Кастиэля не было боли, только ровное принятие неизбежного. И от этого почему-то было еще больнее смотреть. — Мой брат живет в другом штате, — сказал Дин, сам не зная зачем. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать, стоит ли это говорить. — Мы не разговаривали пять лет. Я даже не знаю, женился он или нет. Есть ли у него дети. — Почему? — Потому что я идиот, — Дин усмехнулся без веселья, глядя на свои грязные руки. — Поссорились из-за ерунды. Он хотел, чтобы я поехал с ним в Калифорнию, а я не захотел бросать работу. И понеслось. Сначала гордость, потом обида, потом уже поздно было звонить. — Еще не поздно, — тихо сказал Кастиэль. — Вы правы, — сказал Дин. — Наверное. Где-то плеснула рыба, крупная, судя по звуку, тяжелому, как удар. Паром чуть качнуло, хотя волны не было. Просто дыхание моря, прилив или отлив, Дин никогда в них не разбирался, хоть и прожил на воде полжизни. — А вы чего на острове живете? — спросил он, чтобы сменить тему. — Там же ничего нет. Магазин один, да и тот только по средам работает, если правильно помню. — Я живу в городе, — Кастиэль поправил плед на плечах, закутался плотнее. — На острове остался только отец. Раньше мы жили там вместе, но потом я уехал учиться, потом работа… А он остался, говорил, что не может без моря. — Понимаю, — Дин кивнул на воду, на черную гладь, в которой отражались первые звезды. — Оно затягивает. Я тоже пробовал уехать в город, на нормальную работу. Не смог и через месяц вернулся. — Почему? — Не знаю, — Дин пожал плечами. — Душно там. Люди, машины, суета. А здесь — вода. Она всегда разная. Сегодня спокойная, завтра шторм. И тишина. — Да, — тихо сказал Кастиэль. — Тишина. Они замолчали. Звезд стало больше, они висели низко-низко, почти касаясь мачты, крупные, яркие, холодные. Дин запрокинул голову, разглядывая небо. Он знал, что где-то там есть созвездия, названия которых он забыл еще в школе, но сейчас это было неважно. Важно было только то, как небо отражается в воде, и как тихо вокруг, и как рядом на скамье сидит человек, от которого пахнет мылом и книжной пылью. — Знаете, я в детстве думал, что звезды — это окна, — сказал он. — Ну, типа, если в них заглянуть, увидишь, что там, за небом. — И что там? — Понятия не имею. Никогда не заглядывал. Кастиэль тихо фыркнул, что было похоже почти на смех. Дин повернул голову и увидел, что Кастиэль улыбается уголками губ и от этой улыбки у Дина что-то перевернулось внутри. — А я думал, что это души умерших, — сказал Кастиэль. — Мама рассказывала. — Вы верите в это? — Дин внимательно смотрел на него, на профиль, освещенный луной, которая как раз выползла из-за облаков. — Нет. Но история красивая. — А я вот не знаю, — Дин отвернулся обратно к небу. — Иногда хочется верить, что после смерти что-то есть. А иногда кажется, что просто темнота и все. — И то и другое может быть правдой, — Кастиэль пожал плечами. — Мы не узнаем, пока не окажемся там. — Мрачновато вы мыслите. — Реалистично. Дин усмехнулся и вдруг заметил, что стоит, вцепившись в перила так, пальцы занемели от холодного металла, но он только разжал их, растер ладонь о ладонь и, сам не зная зачем, сделал шаг от перил. Кастиэль проводил его взглядом, Дин чувствовал этот взгляд кожей, затылком, лопатками, каждым позвонком, до которого тот мог дотянуться. Под этим взглядом хотелось идти ровнее, хотя идти ровнее было уже некуда. Он прошел мимо скамьи, свернул к борту, сделал вид, что проверяет крепление троса, того самого, который был затянут намертво еще три часа назад, когда они только встали на якорь. Пальцы машинально дернули узел, будто он мог ослабнуть, будто это вообще имело значение. Вода за бортом была черной, маслянистой, с лунной дорожкой, которая тянулась от самого горизонта и разбивалась о корму на тысячи серебряных осколков. Дин смотрел на эту дорожку ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть полным идиотом, который не знает, куда себя деть. И только потом, будто случайно, будто ноги сами принесли, вновь оказался напротив пассажира. Где-то на острове снова залаяла собака. На этот раз ближе, отчетливее, и Дин понял, что это не ветер, что собака действительно лает, и, наверное, хозяин вышел на крыльцо посмотреть, что случилось, и увидел застрявший паром посреди пролива, и удивился. — Расскажите о себе, — Дин чуть подался вперед, опираясь локтями о колени. Прямо взглянул на Кастиэля, уже не отводя глаз. — Ну, кроме отца. Чем занимаетесь? — Я работаю в юридической фирме консультантом по этике, — Кастиэль говорил ровно, но пальцы его машинально гладили обложку книги туда-сюда, туда-сюда. — Чего? — Дин нахмурился, чуть склонил голову к плечу. — Проверяю документы на соответствие нормам. — Кастиэль поднял глаза от книги. — Слежу, чтобы компанию не обвинили в нарушении законов. — Скучно? — Дин усмехнулся уголком рта. — Невероятно. — А чего тогда не уйдете? — Дин почесал затылок, запустив пальцы в волосы. — А куда? — Кастиэль пожал плечами. — Я учился этому десять лет. Умею только это. — Ну, — Дин задумался, глядя на лунную дорожку, прикусил губу, барабаня пальцами по колену. — Могли бы, например, рыбу ловить. — Рыбу? — брови Кастиэля поползли вверх — он явно не ожидал такого предложения. — Ага. У нас на острове рыбак нужен. Старый Микки в прошлом месяце ногу сломал, теперь сетей не ставит, — Он махнул рукой в сторону острова, будто Микки мог их видеть. — А рыба тут есть, я знаю. — Вы предлагаете мне стать рыбаком? — Кастиэль посмотрел на него с выражением, которое Дин не смог расшифровать — смесь удивления, недоверия и чего-то еще. — А почему нет? Море, свежий воздух, никаких документов, никакой этики. Красота. — Я никогда не ловил рыбу. — Научу, — ляпнул Дин и сам удивился своей смелости, осекся на мгновение, дернул головой, будто проверяя, не сказал ли лишнего, но потом, поймав взгляд Кастиэля, расправил плечи и закончил уже тверже, — ну, типа, если захотите. Я не против. Кастиэль долго молчал. Так долго, что Дин уже пожалел о своих словах, уже приготовился к вежливому отказу, к неловкой паузе. Но потом Кастиэль тихо сказал: — Возможно, я соглашусь. Когда все закончится. Дин понял, что он имеет в виду отца и внутри снова что-то сжалось. Луна медленно поднялась выше, нависая прямо над паромом, тонкая, острая, как лезвие ножа, как скол на стекле, как шрам на небе. Вода под ней переливалась, играла серебром, и Дин поймал себя на мысли, что никогда не замечал, как красиво может быть в проливе ночью. Наверное, потому что всегда плыл, а не стоял. Наверное, потому что никогда не было с кем разделить эту красоту. — Хотите кофе? — спросил он, чтобы нарушить покой. — Правда, холодный, наверное уже, но лучше, чем ничего. — Давайте, — кивнул Кастиэль. Дин сходил в рубку, принес термос и две кружки — одну свою, замызганную, с отбитой ручкой и коричневым налетом внутри, и вторую, чистую, белую, которую держал на всякий случай, но никто никогда не просил. Налил кофе — темная струя, едва заметный пар в воздухе, запах, который смешался с запахом моря. — Держите, — протянул он кружку Кастиэлю. Кастиэль взял кружку, обхватил ладонями, греясь. Дин смотрел, как его длинные, тонкие, пальцы смыкаются на белом фарфоре. — Горький, — Кастиэль отпил немного, поморщился. — Ага, — согласился Дин и почему-то заулыбался, хотя пил точно такой же горький, привычно черный кофе. — Красиво, — тихо сказал Кастиэль и зевнул, прикрыв рот ладонью. — Знаете, я сто раз здесь проплывал, но никогда не видел всего этого. Вы наверное за весь день устали, да? Кастиэль моргнул, будто возвращаясь откуда-то издалека. Взгляд его был рассеянным, но когда он сфокусировался на Дине, в нем снова появилась та острота, от которой у Дина внутри все странным образом переворачивалось. — Немного, — признался Кастиэль. — День был тяжелый. — Работа? — Дин отпил кофе, не сводя с него глаз. — Работа. Потом поездка. Потом это. — Кастиэль обвел рукой паром, пролив, небо. — Хотя это, наверное, лучшее, что случилось сегодня. Дин замер с кружкой у губ. — Застрять посреди пролива с незнакомцем? — Мы уже не незнакомцы, — Кастиэль посмотрел на него прямо. — Мы знаем имена друг друга. — Ну да, — Дин хмыкнул, но внутри что-то дрогнуло. — Кастиэль. Ангельское имя. Запомню уж точно. — А вы верите в ангелов? — спросил Кастиэль, чуть склонив голову. — Не знаю, — Дин пожал плечами. — Никогда не встречал. — Может, встречали. Дин посмотрел на него долгим внимательным взглядом. Луна светила Кастиэлю в лицо, делая кожу почти прозрачной, а глаза — глубокими, темными, бесконечными. — Может, и встречал, — тихо сказал Дин. — Кто знает. Кастиэль отвел взгляд первым, улыбнулся чему-то своему, допил кофе, поставил кружку на скамью рядом с собой. Дин смотрел, как он откидывается на спинку, как плед сползает с плеча, как голова чуть запрокидывается, открывая шею лунному свету. — Знаешь, — сказал Кастиэль тихо, глядя в небо, — я, наверное, впервые за полгода не думаю об отце. — Правда? — Правда. — Кастиэль помолчал. — Не то чтобы забыл… просто здесь, сейчас… есть что-то другое. Дин кивнул, хотя Кастиэль не смотрел на него. — Я тоже не думаю. О брате. О работе. О том, что будет завтра. — А о чем ты думаешь? Дин задумался. Почесал затылок, глядя на лунную дорожку, которая дрожала на воде. — О том, как странно. Три месяца молчали, а теперь сидим и будто всю жизнь так делали. Кастиэль повернул голову и в лунном свете можно было увидеть как его глаза блестели. Он ничего не сказал, только долго, не отводя взгляда смотрел. Дин выдержал этот взгляд, хотя внутри все переворачивалось, и не отвел глаз первым. Время текло медленно, как вода сквозь пальцы. Дин не знал, сколько прошло — час, два, вечность. Он только смотрел на звезды, на остров, на отражение луны в черной воде и на Кастиэля. Где-то за островом небо начало светлеть. Сначала незаметно проявилась чуть серая полоска у горизонта, тонкая, как волос. Дин заметил ее краем глаза и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он не хотел смотреть туда, не хотел видеть этот рассвет, который заберет у него эту безупречную ночь. Но рассвет все равно приходил. Полоска росла, светлела, становилась шире. Звезды на востоке начали робко, нехотя гасить одну за другой, будто тоже не хотели уходить. Луна побледнела, потеряла свою остроту, растворилась в наступающем свете. Вода из черной стала сизой, потом серой, потом розовой, когда первые лучи солнца коснулись горизонта. Дин смотрел, как просыпается мир, и чувствовал, как просыпается боль в груди. Боль от того, что это заканчивается. Кастиэль сидел неподвижно, глядя туда же, куда и Дин. Дин хотел сказать что-то. Сотни важных, нужных слов крутились на языке, но ни одно не подходило. Сначала еле слышно, потом громче, настойчивее загудела где-то вдалеке баржа неумолимо приближаясь. Пора было возвращаться. Дин смотрел на горизонт, где медленно росла точка баржи. Она была еще маленькой, едва заметной, но с каждой секундой становилась все больше, все ближе, все неумолимее и вместе с ней внутри Дина разрасталась пустота. Кастиэль сидел неподвижно, только плед чуть сполз с плеча, открывая бледную шею утреннему свету. Он не шевелился, не говорил, просто смотрел, как приближается баржа и как уходит ночь. Никто не говорил ни слова. Баржа подходила все ближе. Уже можно было разглядеть ее очертания — старую посудину с облупившейся краской, такие же ржавые борта, как у парома, такую же усталую, видавшую виды рубку. Она гудела низко и басовито, будто зверь, заявляющий свои права на добычу, и этот гул разрывал утреннюю тишину на куски. Кастиэль поднялся первым. Медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, будто тело не слушалось, будто оно еще принадлежало ночи и не хотело переходить в день. Дин смотрел, как он расправляет плечи, эту вечную прямую спину, которая даже сейчас, после бессонной ночи, оставалась прямой, будто он нес на ней невидимый груз. Как машинально, привычно, будто возвращаясь в свою кожу, в свою жизнь поправляет манжеты. Как проводит рукой по волосам тем же жестом, что Дин замечал уже сотни раз, но который сегодня почему-то отозвался острой болью где-то под ребрами. И только затем Кастиэль снял с плеч старый, клетчатый плед. Он снял его медленно, бережно, будто это был не просто плед, а что-то очень важное, что нельзя испортить небрежностью, аккуратно сложил, расправил складки, провел ладонью по шершавой ткани. И потом протянул Дину. Их пальцы соприкоснулись и этого короткого прикосновения, этой доли секунды, когда теплая кожа встретилась с теплой кожей, хватило, чтобы все слова снова стали ненужными. Тепло чужой руки на кончиках пальцев отозвалось где-то глубоко внутри, в самом центре той пустоты, что только начала разрастаться. Дин сжал плед в кулаке, будто это было единственное, что останется у него от этой ночи. Единственное, что можно удержать. Еще недавно далекий гул стал оглушительным, заполнил собой все — небо, воду, воздух, мысли. Потом раздался удар, борт о борт, тяжелый, глухой, от которого паром вздрогнул, качнулся, будто тоже не хотел просыпаться от этого короткого, прекрасного сна. Баржа подошла вплотную. Застучали сапоги по палубе. Тяжелые, чужие, чужие до скрежета в зубах. Кто-то крикнул: «Эй, на пароме! Принимай концы!» Кто-то громко, раскатисто, будто здесь было чему смеяться. Кто-то выругался, споткнувшись о трос. Голоса врывались в их тишину, разбивали ее вдребезги, как молоток бьет по тонкому стеклу. Кастиэль подхватив свои вещи и пошел к трапу. Дин смотрел ему вслед. На прямую спину, которая с каждым шагом становилась все дальше. На темные волосы, которые ветер шевелил на затылке, поднимал и опускал пряди, играл с ними, будто прощался. На то, как он уверенно, ровно, не оглядываясь ступает на мостик. На то, как переходит на баржу — шаг, еще шаг, еще. И только потом, уже стоя на палубе баржи, Кастиэль обернулся. Их взгляды встретились. Между ними было метров десять, не больше. Шум воды, гул двигателя, чужие голоса, крики чаек — вмиг все это исчезло, стерлось, перестало существовать. Были только Дин и Кастиэль. Только их глаза, смотрящие друг на друга через это маленькое, бесконечное расстояние. Баржа отчалила и вода вскипела под винтами, белая пена смешалась с маслянистой гладью пролива, взбурлила, успокоилась, снова стала гладью. Кастиэль стоял на палубе, держась за поручень обеими руками, и смотрел на Дина. Ветер трепал его волосы, рубашка надулась пузырем, но он не отпускал поручень, не отводил взгляд. Дин стоял на своем пароме, сжимая в руках плед, и смотрел в ответ. Баржа становилась все меньше. Сначала исчезли черты лица, потом очертания фигуры, потом сам силуэт превратился в темное пятно на фоне острова, потом в точку, потом в ничто. Баржа скрылась за причалом. Дин стоял на палубе, сжимая в руках плед, и смотрел туда, где только что был Кастиэль. Вода была пуста. Горизонт был пуст. Небо было пусто. Только солнце поднималось все выше, заливая все вокруг золотым, равнодушным светом. Где-то за спиной заурчал двигатель с которым механики уже возились в машинном отделении, запуская старый дизель. Скоро паром снова поплывет…