How about that, world?

Хогвартс встретил его звёздами. В первую ночь, когда первокурсников поднялись в Когтевранскую башню, Лукас замер на пороге гостиной, задрав голову к потолку. Тот был зачарован так, что отражал настоящее небо — бархатную черноту, усыпанную тысячами огней. Казалось, что стоишь посреди космоса, а под ногами — мягкий ковёр и тёплый свет камина, который не мог согреть эту магическую бесконечность. Рядом с ним кто-то восхищённо выдохнул, кто-то рассмеялся, но Лукас молчал. Он смотрел на звёзды и думал о том, что некоторые из них уже погасли — их свет летел к нему сотни лет, чтобы упасть на этот потолок, согретый чьим-то заклинанием. «Как я», — подумал он тогда, ещё не зная, насколько прав. «Я тоже свет умершей звезды». Ему было одиннадцать лет, если считать эту жизнь. А если считать ту, другую — наверное, уже почти тридцать. Он перестал отсчитывать дни после того, как грузовик-сан вписал его имя в список тех, кто не доехал до дома. Каин, девушка с вечными комментариями про то, что «если бы я была парнем, стала бы геем», умерла на асфальте, глядя в небо, которого больше не видела. А проснулась в теле младенца с чёрными волосами и чёрными глазами, в лондонском приюте, где её — его — новое имя было просто строчкой в книге учёта. Он не знал, за что ему это. Может быть, вселенную действительно взбесили его шутки. Может быть, грузовик-сан оказался не просто грузовиком, а билетом в другую историю. Но когда в пять лет он случайно заставил исчезнуть игрушку, которую у него отнял Джейк, а потом так же случайно вернул её обратно, он понял: магия существует. Он попал в мир, который знал от корки до корки — мир Гарри Поттера, где он вырос на книгах, спорил о персонажах в интернете и ненавидел Дамблдора за то, что тот не забрал Гарри от Дурслеев. Ирония судьбы была в том, что, попав в этот мир, он оказался на девяносто лет раньше, чем нужно. Ни Гарри, ни Волан-де-Морта, ни даже родителей Джеймса Поттера ещё не было на свете. Зато был Альбус Дамблдор — мальчик с рыжими волосами и очками, который через сто лет станет тем самым директором, вызывающим у Лукаса столько вопросов. И был Гелерт Грин-де-Вальд, которого Лукас знал только по сценарию «Преступлений Грин-де-Вальда», прочитанному из чистого любопытства, потому что в книгах о нём говорилось мало. Лукас не планировал вписываться в историю. Он хотел выжить. Спрятаться, переждать, найти способ существовать незаметно, как учитель астрономии, который тихо сидит в башне и никому не мешает. Но вселенная, которая уже один раз над ним посмеялась, видимо, решила, что этого недостаточно. На распределении Шляпа едва коснулась его головы, как закричала: «КОГТЕВРАН!» — так громко, что у Лукаса заложило уши. Он шёл к синему столу под аплодисменты, чувствуя на себе взгляды, и думал о том, что Когтевран — это хорошо. Когтевран — это умные, это те, кто ищет ответы. А он искал ответы всю свою прошлую жизнь и теперь искал снова. За столом Когтеврана его встретили сдержанно. Кто-то кивнул, кто-то улыбнулся, но в целом новые лица здесь появлялись каждый год, и к ним быстро привыкали. Лукас сел в конце скамьи, стараясь занимать как можно меньше места, и уставился в тарелку. Он не ел — ему было немного тошно от всего этого: от свечей под потолком, от говорящих шляп, от чувства, что он снова в школе, хотя в прошлой жизни ненавидел школу. — Не ешь? — спросил кто-то рядом. Лукас поднял голову. Напротив сидел мальчик с копной тёмных кудрей и веснушками, рассыпанными по щекам. Его глаза были серыми и внимательными. — Не хочется, — ответил Лукас. — Волнуешься? — мальчик улыбнулся. — Я тоже. Меня зовут Эльфиас. Эльфиас Дож. Лукас моргнул. Имя было знакомым — он где-то его слышал, но не мог вспомнить, где именно. В книгах о Гарри Поттере мелькало много имён, большинство из которых он пропускал мимо ушей. — Лукас, — представился он. — Лукас Певерелл. Эльфиас присвистнул. — Певерелл? Как тот самый? — Какой «тот самый»? — Лукас нахмурился. — Ну, из сказки. О трёх братьях. — Эльфиас понизил голос. — Говорят, они существовали на самом деле. И что их род не прервался. Лукас почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он знал о трёх братьях. Знал о Дарах Смерти. Но то, что он носит эту фамилию, было для него такой же неожиданностью, как и для всех остальных — в приюте его звали просто Лукас, фамилии у него не было, пока гоблины не нашли её в крови. — Может быть, — сказал он. — Я не знаю. Я сирота. Эльфиас замолчал. В его глазах мелькнуло что-то — сочувствие или любопытство, Лукас не разобрал. Но мальчик не стал задавать лишних вопросов, и за это Лукас был ему благодарен. В первые недели он старался быть незаметным. Он сидел на задних рядах, отвечал ровно настолько, чтобы его не вызывали лишний раз, и уходил в библиотеку сразу после занятий. У него была цель — понять, что происходит с его магией. Та сила, которая в пять лет заставила исчезнуть игрушку, теперь просыпалась в нём с каждым днём, и он чувствовал, что она отличается от того, чему учили на уроках. Она была глубже, древнее, словно жила в его костях задолго до того, как он научился говорить. Он сидел в библиотеке до полуночи, перечитывая книги по истории магии, по теории трансфигурации, по древним родам и их дарам. Фамилия Певерелл встречалась редко, но когда встречалась — у Лукаса холодели пальцы. Три брата. Антиох, Кадм, Игнотус. Камень, палочка, плащ. Он был потомком Игнотуса — того, кто попросил у Смерти плащ, чтобы скрыться от неё. Ирония судьбы была в том, что он уже умер однажды. Он не заметил, как Эльфиас начал появляться рядом постоянно. Сначала — в библиотеке, где мальчик садился напротив и молча раскладывал свои пергаменты, не задавая вопросов. Потом — за завтраком, где Эльфиас пододвигал ему тарелку с беконом, потому что Лукас вечно забывал поесть. Потом — на прогулках по коридорам, где Эльфиас болтал о всякой ерунде, а Лукас слушал и иногда улыбался, сам не замечая этого. — Ты странный, — сказал Эльфиас однажды, когда они сидели на подоконнике в северной башне, глядя на Чёрное озеро. — Почему? — Ты смотришь на всё так, будто уже видел это раньше. И будто не рад видеть снова. Лукас повернулся к нему. Эльфиас был простым — в его серых глазах не было скрытых смыслов, в его улыбке — намёков. Он просто был другом. Самый первый друг в этой жизни. — Может быть, я действительно видел, — сказал Лукас. — А может быть, мне просто кажется. Эльфиас хмыкнул и толкнул его плечом. — Ты слишком загадочный для первого курса. Это подозрительно. — Я буду стараться быть менее загадочным. — Не надо, — Эльфиас улыбнулся. — Мне нравится. В конце октября Лукас впервые услышал имя, которое потом не сможет забыть. Он сидел в гостиной Когтеврана, читая книгу о древних артефактах, когда дверь открылась и вошла девочка с короткими тёмными волосами и острым, решительным лицом. Она была на голову ниже большинства первокурсников, но держалась так, будто эта башня принадлежала ей, а все остальные — просто гости. — Это Минерва, — шепнул Эльфиас, сидевший рядом. — Минерва Макгонагалл. Она с нами на курсе. Говорят, она уже умеет превращаться в кошку. Лукас замер. Минерва Макгонагалл. Профессор Макгонагалл, заместитель директора, глава Гриффиндора — женщина, которую он знал по книгам как строгую, справедливую и несгибаемую. А здесь она была маленькой девочкой с веснушками на носу и локтями, испачканными чернилами. Она заметила его взгляд и посмотрела в ответ. В её глазах было что-то, что заставило Лукаса невольно выпрямиться — не вызов, не любопытство, а холодная, спокойная оценка. — Ты тот самый Певерелл? — спросила она, подходя к его креслу. — Тот самый, — ответил Лукас, гадая, сколько ещё раз в этой жизни ему придётся это говорить. Минерва кивнула, будто проверяла что-то в своём списке. — Я слышала, ты сирота. — Да. — Я тоже не из чистокровных. — Она сказала это без вызова, просто констатируя факт. — Но это не значит, что мы должны быть хуже. Лукас посмотрел на неё внимательнее. В этой девочке уже угадывалась та Макгонагалл, которую он знал — твёрдая, прямая, не терпящая слабости. — Я и не собирался, — сказал он. Минерва кивнула ещё раз и отошла, но с того дня они здоровались в коридорах, а иногда садились рядом на зельеварении, потому что Минерва считала, что Лукас — единственный на курсе, кто не пытается списать у неё домашнюю работу. Их странная компания — Лукас, Эльфиас и Минерва — сложилась сама собой. Эльфиас был душой компании: болтливый, весёлый, он умел рассмешить даже Минерву, которая считала смех пустой тратой времени. Минерва была стержнем: если она говорила, что нужно учить трансфигурацию, значит, нужно было учить, и никаких отговорок. А Лукас был молчаливым наблюдателем, который иногда говорил вещи, после которых все замолкали и задумывались. — Откуда ты это знаешь? — спросила Минерва однажды, когда Лукас объяснил ей тонкость превращения неодушевлённых предметов в одушевлённые — тему, которую они начнут проходить только на четвёртом курсе. — Читал, — ответил Лукас. — Какую книгу? — Старую. Из закрытой секции. Минерва прищурилась, но спорить не стала. Она знала, что Лукас проводит в библиотеке больше времени, чем кто-либо на курсе, и что библиотекарь, пожилая ведьма с острым носом, уже махнула на него рукой, позволяя брать книги, которые другим были запрещены. — Ты слишком много читаешь, — сказала она. — Это вредно. — Ты тоже много читаешь. — Я читаю ровно столько, сколько нужно. — А я — сколько хочу. Эльфиас, сидевший рядом, закатил глаза. — Вы оба ненормальные. Можно я просто съем свой пирожок? Лукас улыбнулся. В такие моменты он почти забывал, что он — не просто мальчик-первокурсник, а перерождённая девушка из другого мира, которая знает будущее. Почти забывал, что когда-то умерла под колёсами грузовика. Почти забывал, что вокруг него — не выдумка, а реальность, в которой ему нужно выжить. Почти. --- Зима в Хогвартсе была волшебной. Лукас не ожидал, что замок, который он знал по фильмам и книгам, может быть настолько прекрасным в реальности. Снег падал на башни, превращая их в сахарные головы, Чёрное озеро замерзало, и по льду скользили призраки, оставляя за собой мерцающие следы. В Большом зале ёлки стояли до потолка, и от них пахло хвоей и мандаринами — запахом, который Лукас помнил из своей прошлой жизни, где Рождество было временем, когда приют украшали дешёвой мишурой, а старшие дети крали подарки у младших. В тот год он остался в Хогвартсе на каникулы. Ехать было некуда — приют, где он вырос, не был домом, и мысль о возвращении в Лондон вызывала у него тошноту. Минерва тоже осталась — она редко говорила о семье, но Лукас знал, что её отец был маглом-священником, а мать — ведьмой, и что в их доме царила та же холодная вежливость, которая хуже любого крика. Эльфиас уехал к родителям, обещая писать каждый день и прислать домашнего пирога. В сочельник Лукас сидел в гостиной Когтеврана один. Камин горел, за окнами кружил снег, а на коленях у него лежала раскрытая книга, которую он не читал. Он думал о прошлом Рождестве — о том, как сидел на подоконнике в приюте, глядя на чужой праздник в чужих окнах. Ничего не изменилось, подумал он. Он снова один. Он всегда будет один. Дверь открылась с тихим скрипом. — Я знала, что найду тебя здесь. Лукас поднял голову. Минерва стояла на пороге в домашней мантии, с книгой под мышкой. Её тёмные волосы были растрёпаны, щёки горели от мороза. — Ты не спишь, — сказал он. — Как и ты. — Она подошла к камину и села в кресло напротив. — В спальне слишком тихо. Я не люблю тишину. — В приюте было всегда шумно, — сказал Лукас. — Я думал, что ненавижу шум. Но тишина… она хуже. Минерва посмотрела на него. В её глазах не было жалости — только понимание. — В моём доме тишина, — сказала она. — Мать боится говорить при отце. Отец делает вид, что не замечает её магии. Мы ужинаем в тишине, и это хуже любого крика. Они замолчали. Камин потрескивал, бросая тени на стены. Лукас чувствовал, что Минерва — единственный человек в этой школе, которая понимает его без слов. Не потому, что она знала его тайну, а потому, что она тоже была одинокой. — Ты веришь в судьбу? — спросил он. Минерва нахмурилась. — В каком смысле? — В то, что всё предопределено. Что мы не можем изменить то, что должно случиться. — Нет, — ответила она твёрдо. — Если бы всё было предопределено, не было бы смысла учиться, бороться, стараться. Мы сами выбираем, кем стать. Лукас усмехнулся. Она была так молода — и так уверена в том, во что он когда-то верил. До того, как умер. — Я надеюсь, ты права, — сказал он. — Для нас обоих. В ту ночь они сидели у камина до самого утра. Минерва рассказывала о книгах, которые прочитала, о трансфигурации, которую считала самым прекрасным видом магии, о том, что хочет стать анимагом, как её мать. Лукас слушал и чувствовал, как холод внутри него понемногу отступает. Он не был один. У него был друг. Может быть, даже больше, чем друг. Но он не позволял себе думать об этом. Потому что думать о том, что у тебя есть дом, значит, бояться его потерять. --- Весной случилось то, чего Лукас боялся больше всего. Он потерял контроль. Это произошло в Запретном лесу, куда они с Эльфиасом забрели вопреки всем правилам. Эльфиасу нужно было какое-то редкое растение для зелья, и он уговорил Лукаса пойти с ним, потому что «вдвоём веселее, а если нас поймают, то накажут тоже вдвоём». Лес встретил их тишиной. Деревья стояли так плотно, что солнечный свет почти не пробивался сквозь кроны, воздух был тяжёлым, пахло прелыми листьями и чем-то ещё — древним, опасным, что заставляло волоски на руках вставать дыбом. — Мне кажется, мы слишком далеко зашли, — сказал Лукас, когда они углубились настолько, что замок перестал быть виден. — Ещё немного, — Эльфиас был возбуждён, его глаза блестели. — Я почти чувствую запах лунного корня. Он растёт у старых дубов, а там, вон там, я вижу дуб… Он не договорил. Из кустов выскочило что-то большое, серое, с клыками и горящими глазами. Волк? Нет, больше волка. Гораздо больше. Лукас успел заметить длинную морду, когтистые лапы, и то, как зверь развернулся к Эльфиасу, который застыл на месте, не в силах пошевелиться. — Беги! — закричал Лукас. Но Эльфиас не мог. Его парализовало от страха, он стоял, глядя на приближающиеся клыки, и его губы шевелились без звука. Лукас не думал. Он бросился вперёд, заслоняя друга, и в тот момент, когда зверь прыгнул, внутри него что-то сломалось. Боль пришла не от когтей. Она пришла изнутри — как тогда, когда грузовик сбил его на дороге, как в ту ночь, когда он умер, чувствуя, как кожу разрывает на части. Но на этот раз боль была другой. Она не убивала — она освобождала. Он упал на колени, сжимая голову руками, чувствуя, как кости трещат, перестраиваются, как позвоночник вытягивается, как кожа становится чем-то другим — чешуёй, шерстью, чем-то, чего не было у людей. Он кричал, и в его крике смешивался человеческий голос и звериный рык. А потом всё стихло. Эльфиас смотрел на него широко раскрытыми глазами. Зверь — тот, который напал на них — лежал на земле, прижатый огромной лапой с когтями, похожими на кинжалы. А над ним стоял лев. Но не обычный лев. Его шкура была тёмной, как ночное небо, а грива — серебристой, мерцающей, словно сотканной из лунного света. На спине у него были крылья — огромные, белые, с перьями, которые светились изнутри, как у ангелов с витражей в церкви, куда его водили в приюте на Рождество. А глаза… глаза были чёрными, как смоль, и в них горел огонь, который Эльфиас никогда раньше не видел. Мантикора. Лукас не знал, сколько прошло времени. Он чувствовал себя огромным, сильным, первобытным. Ноздри ловили запахи, которых он раньше не различал — страх Эльфиаса, терпкий, как полынь; кровь зверя под лапой, горячую и солёную; запах леса, живой и древний. Он слышал, как бьётся сердце Эльфиаса — слишком быстро, слишком громко. Он слышал, как в земле копошатся черви, как в ветвях шепчутся совы. Мир стал шире, глубже, ярче. «Я не человек», — подумал он. И в этой мысли не было ужаса. Только покой. Он отпустил зверя. Тот сорвался с места и исчез в чаще, поджав хвост. Лукас развернулся к Эльфиасу, который всё ещё стоял, не двигаясь. Мальчик смотрел на него снизу вверх, и в его серых глазах был не страх — благоговение. — Лукас? — прошептал Эльфиас. — Это ты? Лукас хотел ответить, но из его горла вырвался только низкий рык. Он отступил на шаг, почувствовав, как внутри снова начинается боль — на этот раз обратная. Кости трещали, крылья складывались, грива исчезала. Через минуту он стоял на земле, сжимаясь от холода, потому что его одежда была разорвана в клочья, и на коже ещё горели следы превращения. Эльфиас сорвал с себя мантию и накинул ему на плечи. Его руки дрожали. — Ты… ты анимаг, — сказал он. — Но это невозможно. На первом курсе. И форма… мантикора… я читал о них. Их не было сотни лет. Лукас, ты… ты понимаешь, что это значит? Лукас поднял на него глаза. Чёрные глаза, которые ещё не успели стать золотыми — это случится позже, через девяносто два года, после долгого сна. Сейчас они были чёрными, как в день его первой смерти. — Никому не говори, — прошептал он. — Пожалуйста. Если узнают… Он не закончил. Эльфиас кивнул, и в его взгляде Лукас увидел то, что искал всю жизнь — верность, которая не требует слов. — Никому, — сказал Эльфиас. — Обещаю. Они вернулись в замок, когда уже темнело. Лукас шёл, опираясь на плечо друга, и чувствовал, как внутри него всё ещё бушует сила — древняя, пугающая, прекрасная. Он знал, что отныне он не просто мальчик, который переродился в чужом мире. Он — тот, кто носит в себе дар, которого не было ни у кого, кроме двух магов за всю историю. И он понятия не имел, что с этим делать. --- После того дня Лукас стал другим. Не потому, что хотел — потому что не мог оставаться прежним. Мантикора внутри него просыпалась иногда без спроса — в моменты гнева, страха, отчаяния. Он учился контролировать её, как учился контролировать свою магию, но это было сложнее. Гораздо сложнее. Эльфиас держал слово. Он никому не рассказал о том, что случилось в лесу, но стал чаще оставаться с Лукасом, словно боялся оставлять его одного. Минерва, ничего не зная, чувствовала перемену и иногда смотрела на Лукаса так пристально, что казалось, её кошачьи глаза видят больше, чем он хотел бы показать. — С тобой что-то происходит, — сказала она однажды, когда они сидели в библиотеке. — Ты стал… другим. — Я взрослею, — ответил Лукас. — Не лги мне. Я чувствую магию. Она вокруг тебя изменилась. Стала тяжелее. Древнее. Лукас посмотрел на неё. Минерва была слишком умна для своих лет. Слишком остра. Слишком похожа на ту женщину, которую он знал из книг — ту, которая не умела закрывать глаза на правду. — Иногда люди носят в себе то, о чём не могут рассказать, — сказал он. Минерва помолчала. Потом кивнула. — Хорошо. Но если тебе понадобится помощь — ты скажешь. — Скажу, — пообещал Лукас. И в тот момент он действительно верил, что так и будет. --- На третьем курсе в их жизни появился Альбус Дамблдор. Лукас знал о нём всё — и ничего. Он знал, кем Альбус станет. Знал о его семье, о сестре, о Грин-де-Вальде, о том, как он позволит Тому Реддлу стать Волан-де-Мортом. Знал, что Дамблдор — это гениальный, но сломленный человек, который всю жизнь носил вину, от которой не мог избавиться. Но он не знал, каким Альбус был сейчас — в пятнадцать лет, с веснушками на носу и очками, которые вечно сползали на кончик носа. Они встретились в коридоре на третьем этаже. Лукас нёс стопку книг в библиотеку, когда кто-то вылетел из-за угла и врезался в него, разбрасывая пергаменты по всему полу. — Простите! — воскликнул виновник, хватаясь за очки, которые чудом не разбились. — Я не смотрел… я думал о… о, вы тоже Когтевранец? Лукас посмотрел на него. Рыжие волосы, синие глаза, которые смотрели на мир с жадным любопытством, и улыбка — открытая, немного нервная, как у человека, который хочет понравиться всем, кого встречает. — Когтевранец, — подтвердил Лукас, опускаясь на корточки, чтобы собрать пергаменты. — Я Альбус, — мальчик опустился рядом. — Альбус Дамблдор. А вы? — Лукас Певерелл. Альбус замер. Его глаза расширились. — Певерелл? Как в сказке о трёх братьях? Лукас вздохнул. Этот вопрос он слышал уже сто раз. — Дальний родственник, наверное. Я сирота, так что точно не знаю. — Сирота? — Альбус на мгновение растерялся, но быстро взял себя в руки. — Простите, я не хотел… я просто… я читал о Певереллах. Их история удивительна. А вы знаете, что у вас, вероятно, есть права на… — Я знаю, — перебил Лукас, поднимаясь с пергаментами. — Я уже разбирался. Альбус тоже встал. Он был выше Лукаса на полголовы, но смотрел на него снизу вверх, будто Лукас был чем-то большим, чем просто однокурсник. — Вы разбирались? — переспросил он. — В архивах? В Гринготтсе? Я слышал, гоблины неохотно пускают туда студентов. — Я настойчивый, — сухо ответил Лукас. Он ожидал, что Альбус отстанет. Большинство людей отставало, когда он говорил таким тоном. Но Альбус не был похож на большинство. — А вы не хотите обсудить это? — спросил он, идя рядом с Лукасом по коридору. — Я тоже интересуюсь древними родами. И магическими артефактами. Особенно теми, которые связаны с… — он понизил голос, — со Смертью. Лукас остановился. Он повернулся к Альбусу и посмотрел ему прямо в глаза. Синие глаза горели — тем самым огнём, который Лукас знал слишком хорошо. Огнём одержимости. Огнём, который сжигал изнутри. — Зачем тебе это? — спросил он. Альбус не смутился под его взглядом. Наоборот — выпрямился, будто принял вызов. — Потому что я хочу понять, как устроена магия. На самом деле. Не так, как учат в учебниках, а глубже. Смерть — это часть магии, которую мы не понимаем. А Дары… они могут дать ключ. Лукас смотрел на него и видел не мальчика с веснушками, а того, кем Альбус станет через пятьдесят лет — человека, который будет искать ответы на вопросы, не имеющие ответов, и платить за это чужими жизнями. — Будь осторожен со Смертью, — сказал Лукас. — Она не любит, когда её ищут. Он развернулся и пошёл дальше, оставив Альбуса в коридоре. Но когда он отошёл на несколько шагов, то услышал за спиной: — А вы? Вы её искали? Лукас не обернулся. — Она нашла меня сама. --- После той встречи Альбус стал появляться рядом постоянно. Он садился за стол Когтеврана рядом с Лукасом, подходил в библиотеке, поджидал после занятий. Он был везде — с горящими глазами, с вопросами, на которые Лукас не хотел отвечать. — Почему ты всё время один? — спросил Альбус однажды, когда они шли по коридору в башню астрономии. — Я не один. Со мной Эльфиас и Минерва. — Они твои друзья. Но ты всё равно один. Я вижу. Лукас промолчал. Альбус был прав — он всегда был прав в таких вещах, и это бесило. — У меня были друзья раньше, — сказал Лукас после паузы. — В другом месте. — Что с ними случилось? — Я умер. Альбус остановился. Лукас тоже остановился, понимая, что сказал лишнее. — В смысле? — тихо спросил Альбус. — В переносном, — быстро ответил Лукас. — Я хотел сказать, что наши пути разошлись. Он не знал, поверил ли Альбус. Но мальчик не стал спрашивать дальше — только посмотрел на Лукаса долгим взглядом, в котором было что-то, от чего сердце пропустило удар. — Я бы не хотел, чтобы наши пути разошлись, — сказал Альбус. — Ты… ты интересный. — Я странный. — Это одно и то же. Лукас не удержался от улыбки. Первой настоящей улыбки за долгое время. — Ты тоже странный, Дамблдор. — Я знаю, — Альбус улыбнулся в ответ. — И мне это нравится. --- Минерва и Эльфиас приняли Альбуса в их компанию с разной степенью энтузиазма. Эльфиас, всегда открытый новым знакомствам, обрадовался — Альбус был умён, остроумен и умел рассказывать истории так, что даже скучные факты из «Истории магии» превращались в приключения. Минерва же отнеслась к нему настороженно. — Он слишком много говорит, — сказала она Лукасу, когда они остались вдвоём. — И слишком много обещает. — Что он обещал? — Мир. Величие. Всё, что мальчишки вроде него обычно обещают, когда хотят казаться больше, чем они есть. Лукас посмотрел на неё с уважением. Минерва всегда видела суть. — Может быть, — сказал он. — А может быть, он действительно станет великим. — Ты в это веришь? — Я знаю. Минерва прищурилась, но ничего не сказала. Она привыкла к странным речам Лукаса и давно перестала задавать вопросы, на которые он не хотел отвечать. --- Четвёртый курс прошёл в тени слухов. В Хогвартсе говорили о Тёмном Лорде, который набирает силу где-то в Европе, о странных убийствах, о магах, которые исчезают по ночам. Лукас слушал и знал, что это ещё не Грин-де-Вальд. Ещё нет. Но тени будущего уже сгущались. Альбус стал чаще пропадать в библиотеке, зарываясь в старые свитки и книги по тёмной магии. Лукас знал, что он ищет. Те же ответы, которые когда-то искал сам — как победить смерть, как стать сильнее, как изменить мир, который позволил его сестре сойти с ума. — Ты можешь остановиться, — сказал Лукас однажды, когда застал Альбуса за полночь в закрытой секции. — Не могу, — ответил Альбус, не поднимая головы. — Есть вещи, которые нужно знать. — Нет таких вещей, которые стоят того, чтобы потерять себя. Альбус поднял глаза. В их синеве была такая глубина, что Лукас на мгновение забыл, как дышать. — Я уже потерян, — тихо сказал Альбус. — Я потерян с того дня, как Арианна… — он замолчал, сжав зубы. — Я должен найти способ помочь ей. Если я не смогу, то кто? Лукас сел напротив. Он знал, что не должен вмешиваться. Знание будущего было проклятием, которое не позволяло ему действовать — каждое изменение могло привести к худшему. Но смотреть, как Альбус сгорает заживо, он тоже не мог. — Иногда помочь — значит просто быть рядом, — сказал он. — А не искать ответы там, где их нет. Альбус смотрел на него долго. Так долго, что Лукас начал чувствовать, как его щёки теплеют. — Ты всегда знаешь, что сказать, — сказал Альбус. — Откуда? — Наверное, потому что я тоже искал ответы там, где их нет. — И что ты нашёл? — Тишину. Альбус усмехнулся — грустно, как-то по-взрослому. — Тишина — это то, чего я боюсь больше всего. — Почему? — Потому что в тишине я слышу себя. А я не хочу себя слышать. Лукас протянул руку и накрыл ладонь Альбуса своей. Кожа была тёплой, пальцы чуть дрожали. Альбус посмотрел на их руки, потом снова на Лукаса. — Ты не должен бояться себя, — сказал Лукас. — Ты не так страшен, как думаешь. — Ты не знаешь, о чём я думаю. — Знаю. Потому что я думаю о том же. В тот вечер они сидели в закрытой секции до утра, но больше не говорили. И тишина между ними была не страшной. Она была тёплой, как дыхание спящего ребёнка, как свет далёкой звезды, которая ещё не погасла. --- Пятый курс принёс перемены, которые Лукас чувствовал кожей. Альбус стал старше, выше, его плечи расправились, а в голосе появилась та уверенность, которая позже заставит весь магический мир смотреть на него снизу вверх. Но рядом с Лукасом он оставался тем же мальчиком с вечно сползающими очками и улыбкой, которая появлялась не для всех. — Ты изменился, — сказал Лукас, когда они сидели на подоконнике в северной башне. За окном шёл снег, первый в этом году, и замок казался спящим великаном, укрытым белым одеялом. — Ты тоже, — ответил Альбус. — Твои глаза… они стали светлее. Лукас не знал, что ответить. Его глаза действительно менялись — чёрный цвет постепенно уступал место золотому, и он чувствовал, как вместе с цветом меняется и что-то внутри него. Мантикора росла, становилась сильнее, и иногда ночами он просыпался от того, что крылья, которых у него не было, бились о стены, стремясь в небо. — Это магия, — сказал он. — Моя магия меняется. — В какую сторону? — В ту, которую я не могу контролировать. Альбус повернулся к нему. В его взгляде не было страха — только любопытство и что-то ещё, что Лукас боялся назвать. — Ты боишься себя? — спросил Альбус. — Иногда. — Я тоже. — Альбус помолчал. — Но когда я с тобой, страх уходит. Ты делаешь меня смелее. — Это опасно. — Знаю. Они замолчали. Снег падал за окном, тихий, бесконечный. Лукас чувствовал тепло, исходящее от Альбуса, и хотел отодвинуться — но не мог. — Лукас, — сказал Альбус, и в его голосе было что-то, от чего сердце пропустило удар. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что между нами? — Между нами ничего нет, — слишком быстро ответил Лукас. — Ложь, — Альбус улыбнулся, но улыбка была невесёлой. — Ты врёшь так же плохо, как варишь зелья. — Я варю зелья нормально. — Ты взорвал котёл на прошлой неделе. — Это был несчастный случай. — Это была отвлекающая маневра, потому что профессор Слагхорн спросил тебя, почему ты не ешь на завтраке. Лукас замолчал. Альбус всегда видел его насквозь — это было и благословением, и проклятием. — Я не знаю, что между нами, — сказал он наконец. — И я не знаю, что с этим делать. — Может быть, ничего и не нужно делать, — тихо сказал Альбус. — Может быть, достаточно просто… быть. Лукас посмотрел на него. В падающем снеге, в свете свечей, которые горели на подоконнике, Альбус был прекрасен — не той красотой, которую замечают все, а той, которую видишь, только когда смотришь долго, когда знаешь человека не по лицу, а по дыханию, по молчанию, по тому, как он поворачивает голову, когда думает о чём-то важном. — Боюсь, что если мы просто будем, то я не смогу остановиться, — сказал Лукас. Альбус медленно поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от пергамента. — А кто сказал, что нужно останавливаться? Лукас замер. Сердце билось где-то в горле. Он знал, что это неправильно. Знал, что Альбус полюбит Грин-де-Вальда, что их союз разрушит жизни, что Лукас — всего лишь пешка в истории, которая уже написана. Но когда Альбус наклонился ближе, когда его дыхание коснулось губ, все знания мира исчезли. Поцелуй был мягким, неуверенным — как первый снег, который тает на ладони, не успев стать холодным. Альбус целовал так, будто боялся сломать что-то хрупкое, а Лукас чувствовал, как внутри него рушатся все стены, которые он строил годами. Когда они отстранились, в глазах Альбуса было удивление — и счастье. Такое чистое, такое незащищённое, что Лукасу захотелось заплакать. — Я ждал этого три года, — прошептал Альбус. — Я ждал всю жизнь, — ответил Лукас. И это была правда. Потому что в прошлой жизни, когда он был девушкой, которая говорила «если бы я была парнем, стала бы геем», он не знал, что любовь может быть такой — не громкой, не требующей, не ищущей оправданий. Просто — две руки, сплетённые на подоконнике, и снег за окном, и тишина, которая больше не пугает. --- После того Рождества всё изменилось. Не внешне — внешне они оставались теми же: сидели в библиотеке, спорили о трансфигурации, ходили на занятия. Но между ними появилась нить, тонкая, как паутина, и такая же прочная. Минерва заметила первой. Она всегда замечала. — Ты счастлив, — сказала она Лукасу, когда они шли по коридору к зельям. — Да, — ответил он, не видя смысла отрицать. — Это из-за Дамблдора? Лукас остановился. Минерва смотрела на него с высоты своего роста (она вытянулась за последний год, стала выше и стройнее, но в её глазах всё ещё горел тот же огонь, что и в первый день их знакомства). — Ты не одобряешь? — спросил он. — Я не знаю, — честно ответила Минерва. — Он хороший человек. Но он слишком много хочет. Слишком многого ждёт от мира. А люди, которые хотят слишком многого, редко бывают счастливы. — Ты говоришь как старуха. — Я говорю как человек, который умеет смотреть вперёд. Лукас усмехнулся. В Минерве уже угадывалась та женщина, которая через сто лет будет смотреть на Гарри Поттера и видеть в нём не просто мальчика, а надежду. Она всегда умела смотреть вперёд. — Я знаю, что он не идеален, — сказал Лукас. — Но кто из нас идеален? Минерва ничего не ответила. Но когда они вошли в класс, она села рядом с ним, как всегда, и даже стала чуть мягче в спорах с профессором Слагхорном, который в очередной раз пытался доказать, что её зелье получилось слишком крепким. Эльфиас, в отличие от Минервы, был в восторге. — Наконец-то! — воскликнул он, когда Лукас рассказал ему о поцелуе. — Я уже думал, вы никогда не признаетесь! — Мы не признавались, — поправил Лукас. — Это просто случилось. — Это всегда «просто случается» с теми, кто слишком долго ждёт. — Эльфиас хлопнул его по плечу. — Я рад за тебя, Лукас. Правда. Ты заслуживаешь счастья. Лукас посмотрел на друга. Эльфиас, который не задавал лишних вопросов, который не боялся его странностей, который видел его мантикору и не отвернулся. Самый верный из всех, кого он встретил в этой жизни. — Спасибо, — сказал Лукас. — За всё. — Не благодари. — Эльфиас улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. — Что бы ни случилось, мы с тобой. Всегда. --- Шестой курс был временем, которое Лукас запомнил как затишье перед бурей. Альбус стал префектом, и его авторитет рос с каждым днём. Минерва получила разрешение на анимагические тренировки — она решила стать кошкой, как и её мать, и Лукас иногда помогал ей, хотя его собственный опыт с превращениями был слишком болезненным, чтобы делиться им. Эльфиас влюбился в девушку с Хаффлпаффа и ходил с таким счастливым видом, что Минерва грозилась вылечить его заклинанием от дурацкой улыбки. А Лукас… Лукас учился быть счастливым. Это было сложнее, чем учить заклинания. Он всё время ждал подвоха, всё время оглядывался на тени, которые сгущались на горизонте. Он знал, что после школы Альбус встретит Грин-де-Вальда. Знал, что их дружба перерастёт в нечто большее, и что он, Лукас, останется в стороне. Знал, что в 1899 году произойдёт трагедия, которая изменит всё. Но пока они сидели на крыше астрономической башни, обнявшись под одной мантией, и смотрели на звёзды, которые умирали миллионы лет назад, чтобы их свет упал на эту крышу. Лукас позволял себе забыть. Он позволял себе просто быть — мальчиком, которого любят, и который любит в ответ. — О чём ты думаешь? — спросил Альбус, касаясь губами его виска. — О том, что звёзды уже умерли, — ответил Лукас. — Но мы всё равно их видим. — Это грустно. — Это красиво. Они продолжают светить, даже когда их нет. Альбус прижал его крепче. — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь погас, — сказал он. Лукас промолчал. Потому что не мог сказать правду — что он уже погас однажды, и что, возможно, погаснет снова. --- Весной шестого курса Лукас впервые рассказал Альбусу о мантикоре. Не всё — только то, что он может превращаться. Они сидели в Запретном лесу, на той самой поляне, где это случилось впервые, и Лукас чувствовал, как зверь внутри него шевелится, словно чувствуя знакомое место. — Ты хочешь увидеть? — спросил он. Альбус кивнул. В его глазах не было страха — только то же жадное любопытство, которое Лукас видел в них с первой встречи. Лукас закрыл глаза и позволил себе отпустить контроль. Боль была — она была всегда, каждое превращение отзывалось в костях, в мышцах, в самой сути его существа. Но теперь он знал, как принимать эту боль, как дышать сквозь неё, как стать ею. Когда он открыл глаза, мир снова стал огромным, ярким, первобытным. Он стоял на четырёх лапах, чувствуя, как крылья касаются ветвей деревьев. Он посмотрел на Альбуса, который сидел на земле, глядя на него снизу вверх. — Ты прекрасен, — прошептал Альбус. — Ты самый прекрасный, что я когда-либо видел. Лукас хотел ответить, но из его горла вырвался только низкий рык — и в этом рыке было всё, что он не мог сказать словами. Любовь. Страх. Надежда. Обещание. Он превратился обратно, когда солнце уже вставало над лесом. Альбус всё это время сидел рядом, не двигаясь, и когда Лукас открыл человеческие глаза, он увидел, что Альбус плачет. — Почему ты плачешь? — спросил Лукас. — Потому что я никогда не смогу дать тебе того, что ты заслуживаешь, — ответил Альбус. — Я слишком много хочу. Слишком многого жду от жизни. Я боюсь, что однажды мои желания разрушат всё, что мне дорого. Лукас протянул руку и вытер слёзы с его щеки. — Тогда давай не думать об этом, — сказал он. — Давай просто будем здесь и сейчас. Альбус кивнул и прижался к его плечу. Они сидели на поляне до тех пор, пока солнце не поднялось высоко, и в лесу не запели птицы. И Лукас знал, что этот день — один из тех, которые он будет помнить всегда, даже когда всё остальное сотрётся. --- Седьмой курс начался с того, что Лукас проснулся и понял: время почти вышло. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Мантикора внутри него билась, рвалась наружу, словно зная то, чего не знал он — что скоро всё изменится, что мир, который он выстроил вокруг себя, рухнет, и ему придётся выбирать. Альбус стал ещё ближе в последние месяцы. Они проводили вместе каждую свободную минуту, и Лукас знал, что Альбус тоже чувствует — что-то надвигается, что-то, что нельзя остановить. — После школы я поеду домой, — сказал Альбус однажды, когда они лежали на траве у Чёрного озера. — Арианне нужна помощь. Я не могу оставить её. — Я знаю, — ответил Лукас. — Ты… ты приедешь? Лукас повернул голову и посмотрел на него. Альбус лежал рядом, его рыжие волосы были растрёпаны, очки съехали набок, а синие глаза смотрели с надеждой и страхом. — Я приеду, — сказал Лукас. — Я всегда буду рядом. Я обещаю. Он не знал тогда, что это обещание станет его смертью. Он не знал, что через год, в Годриковой Впадине, он встанет между тремя магами и маленькой девочкой, и его тело разорвёт на части так же, как разорвало в прошлой жизни. Не знал, что его чёрные глаза закроются в последний раз, чтобы открыться через девяносто два года золотыми. Не знал, что Альбус будет носить вину за его смерть всю свою жизнь, и что ни один из них не сможет сказать друг другу то, что нужно было сказать, когда была возможность. Но сейчас, лежа на траве, глядя в синее небо и чувствуя тепло руки Альбуса в своей, он был счастлив. Впервые за две жизни — по-настоящему, без оглядки, без страха. — Я люблю тебя, — сказал Альбус. Просто, без пафоса, как говорят о погоде или о том, что завтра будет экзамен. Лукас улыбнулся. Улыбнулся так, как не улыбался никогда — широко, открыто, не пряча глаз. — Я тоже, — сказал он. — С первого дня, когда ты сел рядом и сказал, что звёзды уже умерли. Альбус рассмеялся и притянул его к себе. И в тот момент Лукас позволил себе поверить, что всё будет хорошо. Что он сможет изменить судьбу. Что любовь — это не проклятие, а спасение. Он ошибался. Но это будет потом. А сейчас — сейчас было лето, и трава пахла мятой, и над озером кружили стрекозы, и Альбус смеялся, запрокинув голову, и сердце Лукаса билось ровно, спокойно, как будто оно не знало, что через год его разорвут на части. Как будто оно не знало, что это счастье — последнее.