Квадратный дискриминант

За окном медленно сгущались сумерки, и сквозь мутное стекло, заклеенное чёрной плёнкой (Дима когда-то пытался сделать стильную комнату, вычитав в каком-то журнале про готический вайб, но плёнка пошла пузырями уже на второй день и теперь висела уродливыми лохмотьями по краям, собирая пыль), пробивался оранжевый свет уличного фонаря. Иногда порыв ветра с улицы шевелил щель в раме, и тогда тонкая струйка холодного воздуха врывалась в комнату, заставляя Диму зябко поводить плечами. Стены комнаты были завешаны постерами вперемешку с вырезками из журналов «Cool» и «Bravo» — тех самых, что продавались в ларьке у школы и стоили как два проезда на автобусе. Билл Каулитц из «Tokio Hotel» с идеальной чёлкой соседствовал с мрачными лицами «Amatory» и размашистым автографом, который Дима сам себе нарисовал чёрным маркером, старательно выводя завитушки. Рядом висел постер группы «Король и Шут» — Горшок с безумным взглядом, и кто-то (сто процентов не Дима) пририсовал ему слёзы тушью, а у гитариста «Amatory» удлинил патлы до пояса, добавив несколько штрихов поверх глянца. На полке, прикрученной к стене кое-как — один угол держался на честном слове и куске скотча, — стоял старенький кассетный плеер «Sony» с заезженной кассетой. Этикетка на кассете давно стёрлась, и Дима знал, что там, просто по порядку песни: «Durch den Monsun», «Rette mich», «Der letzte Tag».. Из динамиков лилось: «Ich muss durch den Monsun hinter die Welt…» — Tokio Hotel играли уже второй час подряд, но они привыкли и не замечали. Иногда динамики начинали хрипеть на басах, и тогда Дима со вздохом бил ладонью по полке — помогало, но ненадолго. На полу, прямо на драном ковре с разводами от пролитого когда-то чая (то ли ещё в прошлом году, то ли два года назад — Дима уже не помнил), валялись скомканные тетради, огрызки карандашей и пустые пачки из-под сока «J7» — вишнёвого, любимого. Трубочки от сока торчали из пачек, как маленькие антенны. Под столом закатилась чёрная зажигалка без газа и несколько смятых сигаретных пачек «Прима», которые Дима забыл выкинуть, чтобы мать не нашла. Пахло в комнате сложно и густо: лаком для волос «Прелесть» (чёрный, сильная фиксация, от которого у Димы иногда першило в горле и слезились глаза), дешёвым растворимым кофе, который он пил кружками, чтобы хоть как-то взбодриться после бессонных ночей, и ещё чем-то неуловимо подростковым — сыростью от верхней одежды, сигаретами и яблоком от Толиного шампуня. Этот запах всегда появлялся вместе с Толей и держался ещё какое-то время после его ухода, въедаясь в старые шторы. Дима сидел за письменным столом в углу. Обычный старый стол, какие в каждой второй квартире стояли — из ДСП, с выдвижными ящиками, где вечно всё заедало, и с пятнами от чернил, которые уже не отмывались. Но Дима год назад взял банку чёрной краски, купленную на деньги, отложенные с обедов, и перекрасил его сам. Краска легла неровно, кое-где остались потёки, а на углах уже облупилась до коричневого, но Дима гордился: сам сделал! Теперь стол выглядел мрачно, по-эмошному, то что надо! На столешнице черным маркером было выведено: «Nobody understands me» и нарисован грустный смайлик с текущей слезой. Перед ним лежал учебник алгебры за 9 класс, раскрытый на середине — на странице с квадратными уравнениями, где все буквы и цифры казались Диме китайской грамотой. Но взгляд его был устремлён не в примеры, а в окно, где за стеклом копошилась вечерняя жизнь: кто-то шёл с работы, кто-то выгуливал собаку, где-то в соседнем доме зажгли свет на кухне. Локоть он поставил прямо на раскрытую тетрадь, и ручка, зажатая в пальцах, давно уже перестала писать, просто оставляя синие кляксы на клетчатом поле, которые расползались, впитываясь в бумагу. Его длинные чёрные волосы, выкрашенные уже раза три дешёвой краской из коробки за 40 рублей, отросли почти до пояса. Краска легла неравномерно — на солнце иногда отливало рыжиной, но в полумраке комнаты это было незаметно. Сейчас волосы были распущены, тяжёлой волной спадали на плечи и закрывали половину лица, падая на учебник. Чёлка, на которую утром ушло полфлакона лака, к вечеру потеряла форму и висела прямыми сосульками, почти полностью закрывая правый глаз. Дима периодически сдувал её, но она снова падала. На худых бледных пальцах облупился чёрный лак — Дима красил ногти в понедельник, аккуратно выводя каждый ноготь, а сегодня уже пятница, и теперь это выглядело не стильно, а неряшливо: облупившиеся куски торчали по краям, но ему было всё равно. Рядом, на старом скрипучем стуле с продавленным сиденьем, сидел Толя. Стул жалобно поскрипывал при каждом его движении — пружины внутри давно просели, и деревянные части скрипели друг о друга, но Толя старался не ёрзать, чтобы не отвлекать Диму. Он был полной противоположностью: аккуратный, светлый, будто сошедший с картинки в учебнике английского для продвинутых. Короткие светлые волосы мягко блестели в свете настольной лампы, падая на лоб лёгкой чёлкой, которую он то и дело убирал со лба привычным жестом. На носу — очки в тонкой металлической оправе, стёкла которых он сегодня протирал уже раз пять, потому что они постоянно запотевали от волнения. На Толе была простая серая футболка и потёртые джинсы, но на Диму даже это производило впечатление. Толя пах чем-то свежим и домашним — может, яблоками от шампуня, может, просто чистотой и тем неуловимым уютом, которого в Диминой комнате никогда не было. Дима, который сам пах лаком и улицей, рядом с ним чувствовал себя космонавтом, попавшим в оранжерею — неуклюжим, чужим, но отчаянно тянущимся к этому зелёному, живому. Толя поправил очки и в очередной раз подвинул к Диме тетрадку с решением, исписанную своим аккуратным, почти каллиграфическим почерком. — Дим, ты слушаешь? — спросил он мягко, без упрёка. — Я тебе в пятый раз объясняю. Дискриминант. Ну вот смотри. Вот это у нас коэффициент a, это b, это c. Он говорил негромко, но в его голосе чувствовалась такая искренняя забота, что даже стены, казалось, притихли. Дима лениво, будто через силу, перевёл взгляд с окна на тетрадь. Глаза у него были голубые, светлые, совсем не под стать мрачному имиджу — и сейчас в них плескалась усталость и какая-то детская беспомощность. — Ага, — буркнул он, пытаясь вникнуть в написанное. — Слышу. Дискриминант. Квадратный. — Не квадратный, а… — Толя улыбнулся, и на щеках у него появились ямочки. Он улыбался редко, но когда улыбался, всё его лицо будто светилось изнутри. — Ладно, проехали. Дискриминант квадратного уравнения. Давай вместе решим. Пример простой, честно. Он пододвинулся ближе, и стул жалобно скрипнул. Их плечи почти соприкоснулись, и Дима почувствовал исходящее от Толи тепло. Теперь он даже дышать старался осторожнее, чтобы не спугнуть это ощущение. — Толь, — неожиданно для себя выдохнул Дима. — М? — А чего ты со мной возишься? — голос у Димы сел, стал хриплым. Он смотрел в тетрадь, не поднимая глаз, водил пальцем по облупившейся краске на столе. — Я же тупой, — он кивнул на свою тетрадь, где единственным достижением был жирный минус за прошлую контрольную, нарисованный красной ручкой, и приписка учительницы: «На уроке спал?» Толя поднял глаза. Серые, почти прозрачные в свете лампы, они смотрели серьёзно и немного удивлённо, будто Дима сказал что-то нелепое. — Не говори так, — Толя нахмурился, и ямочки исчезли. — Ты не тупой. Ни разу. Тебе просто объяснять надо по-другому. И вообще… — он запнулся, подбирая слова, и кончик его уха предательски покраснел. — Ты классный. Правда. Очень. Дима поднял голову и встретился с ним взглядом. В комнате повисла тишина, даже Tokio Hotel будто ушли на второй план, оставив только шипение плёнки и слабый шорох. Дима смотрел в эти серые глаза, на эти ямочки на щеках, которые снова появились, на то, как Толя закусывает губу, когда волнуется. И в груди у него что-то происходило — тянущее, тёплое, пугающее до дрожи в коленях. Сам не понимая, что делает, Дима протянул руку и поправил выбившуюся прядь светлых волос у Толи на виске. Коснулся кончиками пальцев — волосы оказались мягкими, шёлковыми, такими непохожими на его собственные жёсткие патлы — и отдёрнул руку, будто обжёгся. Толя замер. Его глаза расширились, зрачки дрогнули, очки чуть съехали на переносице. — Дим... — выдохнул он почти беззвучно. — Толь… — одновременно с ним выдохнул Дима. Они замолчали. Смотреть друг на друга было невыносимо, но и отвести взгляд — невозможно. Тишина звенела, только на фоне, из плеера, всё ещё играла песня. Где-то на улице залаяла собака, хлопнула дверь подъезда, за стеной у соседей заиграл телевизор — далёкие, неважные звуки. Толя смотрел на Диму и видел, как тот нервно облизывает губы — сухие, потрескавшиеся, с маленькой ранкой в уголке, которую Дима постоянно кусал. Видел родинку на его скуле, длинные ресницы, дрожащие от напряжения, тонкую шею с выступающим кадыком. И вдруг понял: вот оно. То, о чём он сам боялся думать по ночам, лёжа в своей кровати и глядя в потолок, слушая, как за стеной тикают часы. То, от чего просыпался с колотящимся сердцем и чувством, что падает в пропасть. Он медленно, будто сквозь густой сироп, наклонился вперёд. Один миллиметр, второй. Его рука сама собой легла на стол рядом с Диминой ладонью, почти касаясь. Толя чувствовал, как сильно бьётся пульс у него в висках, и боялся, что Дима это слышит. Их губы встретились. Сначала — просто касание. Робкое, невесомое, будто пробное. Губы Толи были мягкие и тёплые, пахли мятной жвачкой, которую он жевал по дороге, чтобы заглушить волнение. А у Димы во рту всё ещё чувствовался горьковатый привкус растворимого кофе, и он вдруг застеснялся этого, хотел отодвинуться, но Толя вдруг положил ладонь ему на щеку — осторожно, будто боясь разбить — и притянул ближе. Поцелуй углубился. Неловко, впервые, со стуком зубов и сбитым дыханием, но от этого не менее сладко. Дима почувствовал, как рука Толи скользит ему в волосы, перебирает длинные пряди, гладит затылок — прикосновения были такими нежными, что у Димы перехватило дыхание. У него самого руки будто зажили своей жизнью: одна легла Толе на плечо, сжимая мягкую ткань футболки, вторая — на талию, притягивая ближе, чувствуя тепло тела через тонкую ткань. Толя пах чем-то домашним и уютным, Дима вдруг остро осознал, что хочет утонуть в этом запахе, пропитаться им насквозь, забыть всё: школу, алгебру, дискриминант, пустые пачки из-под сока, мать, которая вечно в магазине у тёти Ирины. Он приоткрыл рот, чувствуя, как по телу разливается жар, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Tokio Hotel всё играли, не замечая ничего: «Durch den Monsun, Dann wird alles gut…» Кассета немного зажевывала на слове «Monsun», но они не слышали. Они оторвались друг от друга только когда лёгкие начали гореть от нехватки воздуха. Дима открыл глаза и увидел перед собой раскрасневшееся лицо Толи, его сбившуюся чёлку, блестящие глаза за стеклами очков, которые чуть съехали набок, и на переносице остался красный след от дужек. Толя тяжело дышал, глядя на него снизу вверх. Его губы припухли, стали ярче, почти алыми. Он смотрел так, будто Дима был чем-то невероятным, чудом, которое только что случилось у него на глазах. В его взгляде смешались страх, восторг и недоверие. –Дииим.. – позвал Толя. Дима сглотнул. Горло пересохло. Он хотел сказать что-то едкое, спрятаться за грубостью, как делал всегда, ляпнуть что-то вроде «да расслабься, бывает», но не смог. Вместо этого он просто прижался лбом к Толиному лбу и закрыл глаза. Очки Толи непривычно холодили кожу, но Диме было всё равно. — Я… — начал он и замолчал, потому что слов не было. Только колотящееся сердце и жар, разливающийся по всему телу. Толя понял и без слов. Он погладил Диму по щеке большим пальцем, стирая несуществующую слезу — хотя у Димы и правда защипало в глазах. Дима вздрогнул от этого жеста — слишком нежного, слишком откровенного. Никто никогда не гладил его так. В комнате было темно, только лампа горела на столе, выхватывая из мрака их фигуры, разбросанные тетради, постеры на стенах, где Билл Каулитц смотрел на них с немым вопросом. — Я давно хотел, — вдруг тихо сказал Толя. Его голос дрожал. — Очень давно. Я боялся. Думал, я один такой. Ненормальный... Вместо слов Дима просто обнял Толю крепче, почти до хруста, уткнувшись носом ему в шею, чувствуя, как егр медленно отпускает напряжение, копившееся месяцами. Толина кожа была тёплой и мягкой. — Я тоже, — выдохнул он куда-то в воротник футболки, и голос его прозвучал глухо и хрипло. — Только не понял сразу. Долго не понимал. Боялся. Толя улыбнулся, и Дима почувствовал эту улыбку кожей — Толины губы растянулись, щека чуть приподнялась. Он обнял Диму в ответ, положив подбородок ему на макушку. — А сейчас понял? — шепнул Толя. — Ага, — буркнул Дима куда-то ему в ключицу. — Сейчас понял. — Знаешь, — вдруг тихо сказал Толя, — у меня в рюкзаке шоколадка есть. Алёнка. Хотел тебе оставить, если ты алгебру решишь, как награду. Дима фыркнул, но в этом звуке не было насмешки. — Дурак. Я алгебру за сто лет не решу. — Решишь, — Толя чуть отстранился и заглянул ему в глаза. В его взгляде была такая уверенность, будто он знал что-то, чего не знал Дима. — Я тебе помогу. Всегда буду помогать. Если ты… если ты не против. Дима посмотрел на него — на эти серьёзные серые глаза, на припухшие губы, на очки, которые так и остались кривыми. И вдруг понял, что ему больше не страшно. — Не против, — сказал он тихо, но твёрдо. — Только шоколадку давай сейчас. Толя улыбнулся — широко, во весь рот, и ямочки на щеках стали такими глубокими, что Дима не выдержал — наклонился и поцеловал его снова. Кассета молчала. За окном медленно падали первые редкие снежинки — хотя ноябрь только начинался, и снег был ещё робким, таял, едва коснувшись земли. Но они этого не видели. Им было хорошо. Им было всё равно на алгебру, на школу, на весь мир. Шоколадку они съели через полчаса, сидя на полу, прислонившись к кровати. Дима отломил половину и кормил Толю с рук, а Толя краснел и смущённо улыбался. Потом они снова целовались — уже смелее, уже умелее, пока за стеной не зашумела вода в трубах — соседи сверху начали мыть посуду. — Толя, — прошептал Дима, когда они оторвались друг от друга, запыхавшиеся и растрёпанные. Его чёлка теперь торчала в разные стороны, лак окончательно перестал действовать. — М? — Останься сегодня. Ну… подольше. Мать во вторую смену в магазе. Толя помолчал, поглаживая его по спине. Где-то в кармане джинсов лежал мобильник — старенькая раскладушка и на дисплее уже высветилось два пропущенных от отца. Но он нажал отбой. — Хорошо. Позвоню, скажу, что у одноклассника уроки делаем. Это же правда, — он улыбнулся. Дима хмыкнул и ткнулся носом ему в плечо. — Уроки, ага. Дискриминант, блин. — Кстати о дискриминанте, — Толя вдруг оживился. — Пока мы тут… ну, в общем, давай я тебе всё-таки объясню? А то завтра в школе спросят. Дима застонал и зарылся лицом в Толину футболку. — Толь, ну Толь… — Дима. Математика важна. Хотя бы чуть-чуть. Дима поднял голову, посмотрел на него — серьёзного, ответственного, с этим дурацким блеском в глазах — и вздохнул. — Ладно. Но потом ты со мной одноклассниц(St. Trinian's) смотреть будешь. Толя рассмеялся — звонко, легко, и этот смех разлился по комнате тёплой волной. — Договорились. Они снова сели за стол — теперь уже ближе, почти вплотную. Толя обнял Диму одной рукой за плечи и начал объяснять, водя пальцем по формулам. Дима слушал — и, странное дело, начинал понимать. Может, потому что рядом был Толя. А может, потому что дискриминант на самом деле был не таким уж сложным. За окном падал снег. В комнате горела лампа. Им было хорошо.