may you never forget me.

наступила весна, снег растаял и кайзер разлюбил. это было вполне буднично, просто нахлынувшее одним утром осознание, вовсе не пугающее или, может, шокирующее — но оно пришло, пришло и крепко поселилось в сознании. кайзер не видел ничего своего в лежащей рядом туше, ему не были знакомы эти изгибы, лопатки, ключицы, он не оставил ни единого следа себя за три года на том теле, что в теории было его. кайзер разлюбил, но вслух ничего не сказал. несс лежал рядом, ютился в белом хлопковом одеяле и тихонечко сопел, его кудри были ужасно взлохмачены — месяц назад это казалось бы ему чем-то милым, чистым, а сейчас осталось одно отвращение к вечному беспорядку. стыдно кайзеру за «предательство» тоже не было — он дал алексису то, в чем он нуждался сильнее всего, то есть себя, и позволил ему на время побыть чем-то, что он будет ценить и оберегать; в свою очередь, несс поигрался, насытился и закрыл этот гештальт. соответственно, кайзер пришёл к выводу, что в их сожительстве смысла тоже не было. соответственно, в их воспоминаниях смысла тоже не было. но нессу предстоит столкнуться с этим лицом к лицу. грусти по прожитым годам вместе не было, была тупая боль. еще было страшно. страшно — не страх ранить ненормально чувствительного несса, а сознание того, что несс всецело овладел кайзеровским житьем, наследив не только каждый уголок их квартиры. несс хуже: он испачкал свои ладони в ярко-красной краске и размазал ее по рукам кайзера, по его волосам, торсу, он с остротой хирурга вскрыл его грудную клетку и заполнил все своим красным. то, что было голубым. это было жестоко с его стороны. как бы кайзер его ни ломал, как бы ни выворачивал руки до хруста и не вырывал клочки кудрей — несс сделал ему больнее, он привязал его к себе колючей проволокой. целовал в виски, стриг непослушные волосы, не пил молоко, просто отдал свое самое нежное: девственность, душу, себя отдал и не захотел возвращать. маленькая заноза, она ноет и чешется, кайзер не вырвет ее пинцетом — оторвет вместе с пальцем. мысли медленно начали ощущаться тактильно, он плывёт-плывёт, и его штурмом захватывает море, где царит вечный штиль — он летит-летит, и в безоблачном небе его настигнут грозовые тучи. страх ушёл куда-то в затворки разума, теперь наступила злость. злость за его бессилие, за невозможность прямо сейчас разбудить алексиса и вывалить свое "разлюбил" градом на него спросонья. кайзер, завсегдатай собственно-ручно созданной клетки, сейчас ломал ее прутья голыми руками. щели между пальцами были настолько широки, что меж ними тек сам несс. вместе с нессом ему были неподвластны поющие за окном птицы, этот наступивший после полугода вьюг сезон дождей полился только на него в комнате, полной людей, а слякоть от таяния сугробов начала сливаться с распущенными тюльпанами, значит весна уже стучалась в дверь спальни. у несса сегодня день рождения. день рождения — кайзер помнил всё. несс придавал какое-то запредельное значение дню рождения кайзера и именно с ним он впервые почувствовал, что это значит — "задувать свечи именинника", но на своё несс лишь улыбался бессмысленным поздравлениям, без энтузиазма принимал однотипные подарки и был готов посвятить этот день одному только кайзеру, потому что несс еще любил. вообще никто не умел любить так, как это делал он. потому что несс, он ведь такой тупой и наивный — его испортил кайзер, залил белое чёрным, заставил стирать эти следы грязи и возмущался тому, что однажды испорченное никогда не станет прежним. алекс, лекси, нессиииик — любит, когда кайзер больно дергает за волосы, покупает пантенол для свежих синяков и берёт за кухонной столешницей. нессиииик — ему разбивают сердце второй раз. что-то с треском надломилось: то ли кайзеру свернули шею, то ли несс перевернулся на другой бок. он выглядел почти ангельски в свете утреннего солнца, он был изнутри прикован к этой кровати невидимыми цепями, и это он проглотил от них ключ — это всё его вина. его вина: что кайзер стал таким чувствительным, что сам алексис стал таким важным, просто безумно нужным и желанным, но совсем не любимым. кайзер любит мячи, любит розы и синий цвет, но он ненавидит несса. он мог бы придушить его во сне поясом от халата и сбежать куда-то очень далеко, выставить всё так, что несс просто совершил самоубийство из-за их расставания, ну знаете, типичный паттерн поведения безвольных псин — подыхать без своего непосредственного хозяина. а может, убить и себя тоже, мол, к примеру, вскрыть вены электрическим ножом, написать сентиментальную предсмертную записку-исповедь, вот, так-то и так, мы любили — да вспыли. но не смог. папа бы назвал его трусом. кайзер знает, что ему нужно. просто мысли становятся уже материальными, и это вполне исполнимо, просто нужно немного постараться и проглотить свои воспоминания. да, это его выбор. мысли они параноидальны и навязчивы, но они звучат в его ушах барабаном, они горазды, значит больше, значит он послушается их, а воспоминания шепчут ему, деликатно воспевают о прожитых вместе днях, о сексе, о разговорах, да даже причёска на его голове должна была напоминать о нессе, но кайзер выходит на ринг, залитый кровью, и поднимает руку мыслей в небо. он выбирает забыть. забывает-забывает, когда он тяжело поднимается с тёплых простыней, на них остаются очертания его тела, и несс на этой кровати выглядит крохотным, жалким; кровать под кайзером скрипит. в спешке, неясно, зачем, поднимает с пола свои разбросанные вещи, чувствует кожей это шуршание хлопка, а когда также наспех, кажется почти в истерике, начинает искать паспорт в тумбочке, вот тогда приходит это сокровенное, это горькое и больное — это невозможность вернуться обратно. точка невозврата. несс то его примет, если хозяин вернётся и решит не усыплять шавку. нессу плевать, что кайзер без каких-либо предупреждений бросает его в праздник, без разницы, что он и не хочет отмотать время вспять и никогда не уходить, это же к-а-й-з-е-р. несс учил это слово в школе, когда речь заходила о Германии 1871 года, несс вписал у себя эту фамилию везде, и она отпечаталась у него на веках. он как клеймо носит к-а-й-з-е-р у себя под сердцем. а кайзер уже открывает дверную комнату, пока несс старательно делает вид, что спит и старается, ох, как же он старается не дышать. сжимает в кулаках одеяло, редко глотает воздух и превозмогает себя, его, их. это ссыкло убегает опять, как убежал из отчего дома, как убежал от проблем, как убежал от прошлого — пятки его сверкают. потом он заблокирует несса везде, даже в тех социальных сетях, где он последний раз появлялся год назад, лишь коротко передаст через знакомых, чтобы несс сжёг его вещи. михаэль, точно, теперь он просто михаэль, уже не кайзер — кайзер остался жирным отпечатком грязи в то утро, когда впервые понял, что больше не любит несса. уже входная дверь шумно хлопает, и алексис, уже не несс, решает, что можно вдохнуть полной грудью и открыть влажные глаза. — дорогой! ты проснулся?