Неважно

“В дырявых душах так давно сквозняк и ветер

      Как в этой кухне с этой трещиной в стекле

Я ничего не жду, не чувствую, не верю

      Только себе, только тебе”

— «Ближе» Агата Кристи

— Альвина, Игорь вернулся?       Обычно этот голос ощущался теплом и безопасностью. Знаком, что можно выдохнуть и на время перестать бороться со всем миром. Но выдохнуть не вышло. Это было новым витком борьбы, которая не спешила прекращаться. И слишком хрупкий мир начинал давать все больше трещин, обещая только проблемы и полнейшую разруху того, что так и не успело родиться.       Щелчок входной двери был завершающим аккордом, как гвоздь в крышку гроба. И без того безрадостная атмосфера, напитанная чем-то злым и опасным, предупреждающим, совсем сгустилась, делаясь вязкой, как гуталин, и резкой, как расплавленный свинец за секунду до выстрела. Альвина непроизвольно дернулась, сжимая зубы и ладони. Ногти больно впивались в тонкую кожу ладоней, оставляя глубокие следы. Она почувствовала почти физически, как кровь отлила от лица, оставляя в ушах гудящий белый шум, что притуплял все происходящее вокруг. Желудок сжался. Холод, внутренний и противный, ощущался кучей мелких иголок под кожей, от которых мутило. Мир терял свои четкие углы. Горло сжалось до боли, и каждый глоток воздуха был борьбой. Гром прикрыла глаза, вдыхая медленно через нос, как когда-то ее учил отец, когда она в детстве задыхалась после очередного кошмара и ничего не слышала. Запах чего-то лекарственного и химического, что она чувствовала в подворотне, фантомно окутал изнутри. Пол покачнулся или это ее повело. Марат подхватил девчонку под локоть, давая хоть что-то твердое в этой буре. — Аль, дыши, блять. — тихо, почти в самое ухо, шикнул Марат       Суворов-младший почувствовал ее мелкую глубокую дрожь и сжал пальцы чуть сильнее, стараясь одновременно вытянуть ее из оков непрошенной тревоги и не причинить боли. Ее глаза и без того большие сейчас выглядели еще больше, взгляд заметался по углам и присутствующим. Темно-зеленые, как вязкое и смертельное болото, обычно выражавшие отстраненность, насмешку, ту самую упрямую породу Громов, да что угодно, но только не панический страх и ужас, глаза сейчас выдавали страх. Сейчас эта вечно насмешливая девчонка с поганым языком и не менее поганым характером напоминала кошку в свете фар, которая не могла сбежать. Сейчас она была просто ребенком в окружении пацанов. И Альвина не хотела, чтобы отец видел все это. Ее взгляд зацепился за окровавленный шарф, которому теперь место на помойке, на таз с остывшей мутной и бурой водой, на склянки с дезинфицирующими жидкостями. — Альвина?       Голос отца прозвучал глухо и чуть хрипло, в нем чувствовалась усталость, но жесткость никуда не делась. Тон звучал спокойно, но Альвина знала, что под напускным спокойствием могло скрываться все что угодно. Ей ли не знать.       Гром сделала усилие, чтобы оттолкнуться, выпутываясь из хватки Адидаса-младшего, и сделать шаг к коридору в прихожую. Ей нужно держаться, даже если прямо сейчас хочется спрятаться в самый темный угол и расплакаться. Но Громы не бегают от проблем, они их решают, особенно если сами эти проблемы и создали. Альвина бросила взгляд на Вову, тот стоял у стеллажа нахмуренный и сосредоточенный, скрестив руки на груди. Суворов-старший едва заметно кивнул девчонке.       Пацаны заметили все. И этого было достаточно, чтобы сделать какие-то свои выводы. Гром-старший был для девочки, пожалуй, единственным авторитетом, который она признавала, уважала, любила и боялась разочаровать.       Ситуация, мягко говоря, западло со всех сторон, и пацаны это прекрасно понимали. Глубокий вечер, четверо парней в квартире у маленькой перепуганной девчонки, которая из последних сил пыталась контролировать ситуацию. И один из парней был ранен. Вова плотно сжал зубы, тяжело выдыхая. Зима, стоявший у окна, сохранял обычную холодность, но напряженные плечи и чуть наклоненная голова выдавали его готовность к действиям. Марат перебирал ключи от квартиры в кармане кофты, ища за что можно зацепиться взглядом. А вот Валере сейчас было тяжко просчитывать ситуацию, перед глазами все расплывалось, все звуки ощущались глухо, словно он находился на глубине. Но он чувствовал проблемы той настороженностью, что рождалась на улице. — Пап, — Альвина попыталась улыбнуться, но уголки дрожали — Игорь у Игната до утра, они в денди засели. — голос тоже не слушался, звучал фальшиво, будто и не ее вовсе       Константин почти лениво отстегнул кобуру от ремня и положил на тумбочку. Кожа слишком тяжело легла на деревянную поверхность, на которой местами виднелись темные царапины. Мужчина посмотрел на дочь. Девчонка выдержала его взгляд. Уставший от бега за Анубисом, чьи следы постоянно обрывались в шаге от облавы, от этого ебучего Ильдара, что ходил с вечным надменным и недовольным лицом, ощущая себя королем положения, от Хмуровой, что называла его самовольщиком с партизанскими методами работы и грозилась отправить его отдыхать в «санаторий» на Волкова, если он не займется реальными делами, как Ильдар. — Ты сегодня рано. Говорил же, что дежурство. — тихо продолжила Альвина, подходя к отцу — Поменялся. — коротко объяснил Гром       Альвина, сама не ожидая от себя этого жеста, сократила расстояние до минимума и обняла отца за шею, зарываясь носом в ворот его рубашки. Это было слишком по-детски, как тогда, когда мама ушла, унося запах дорогих духов и пудры, и отец был единственным, за кого можно было зацепиться, чтобы не разбиться в этом взрослом мире. Альвина привстала на носочки, касаясь губами колючей и темной щетины, и через секунду снова зарылась носом в крепкое плечо.       Константин на секунду замер. Его дочь, вечно упрямая, вечно огрызающаяся, упрямая и идущая наперекор всему и всем. Девочка, которая рано повзрослела, научилась защищаться и прятаться за маской безразличия, чтобы не показать свою уязвимость и боль, сейчас мелко дрожала в его руках и выглядела так, словно увидела чудовище, которым пугают детей. — Альвина, что происходит? — он не отодвинул Альвину от себя, наоборот, его ладони на спине стали тяжелее       Гром почувствовала перемену в отце моментально. Голос глубокий с легкой хрипотцой напитался той особой сталью, которая хорошо известна при его допросах. Интонация нарочито спокойная, почти ласковая. Но Альвина знала, что это может взорваться в любую секунду, отец привык получать ответы здесь и сейчас, и исключений он не делал даже собственным детям. — Пап, там это… — Альвина замялась, пытаясь связать слова и мысли в единую массу — Ситуация…       Именно, что ситуация, причем дерьмовая. Вот, что ей сказать, чтобы это была правда, которая не будет приговором и очередным пиздецом.       Пап, там у нас в гостиной участники группировки, одного из них ранили, и я перевязала ему голову.       Пап, там я Анубиса увидела, и он чуть не убил пацанов из «Универсама».       Пап, я… — Альвина. — голос Грома-старшего стал жестче и требовательнее, от чего Альвина слабо вздрогнула — Что ты натворила? — Константин провел ладонями по плечам дочери и отстранил ее, чтобы посмотреть в лицо — Пап, там пацаны, одному из них плохо… — но Гром уже не слушал, обходя дочь и направляясь в гостиную       В горле ком стал плотнее. Альвина снова ощутила себя той девочкой, которая плакала, зажимая ладошками рот и понимая, что мама больше не придет. Она тут же рванула за отцом, хватаясь за его руку. Гром не понимала для чего — то ли, чтобы его задержать, то ли, чтобы самой удержаться и унять ледяной тремор. Она пыталась сбивчиво объяснить отцу ситуацию, стараясь скрыть информацию об Анубисе и о том, что там не просто пацаны, а чертовы мотальщики.       Когда фигура Константина возникла в гостиной, исчезли абсолютно все звуки, по крайней мере для Альвины точно. Она стояла за спиной у отца, продолжая сжимать в пальцах рукав рубашки. Гром прислонился плечом к колонне, держа руки в карманах джинс. — Ситуация. — глухо усмехнулся Гром без веселья, спокойно и почти лениво обводя взглядом гостиную и оценивая происходящее       Альвина шагнула вперед, вставая между пацанами и отцом. Она виновато смотрела на мужчину исподлобья, засовывая руки в карманы. Это было хуже всего, лучше бы отец кричал и рвал все вокруг себя, чем сохранял это театральное спокойствие и дружелюбие. — Ситуация. — глухо согласился Вова, подходя к мужчине — Владимир, — представился он, протягивая руку — Константин. — мужчина пожал руку крепко и сухо       Суворов-старший не пытался сгладить углы и лебезить, принимая и признавая ситуацию такой, какая она есть. — Что тут произошло? — спокойно потребовал объяснений Гром, не спуская тяжелого металлического взгляда с Адидаса       Гром снова прошелся взглядом по каждому из пацанов. Марата узнал сразу. Тот парень, который загремел в отдел, защищая Альвину от шестерок Искандера. Тот, кого она учила играть на гитаре. И тот, который мог втянуть его детей в серьезные проблемы. И Константин сейчас надеялся, что это не Марат втянул девчонку в этот переплет. Вахит держался чуть в стороне, не спуская глаз с мужчины, в его взгляде не было вызова, была лишь настороженность. Константин хмыкнул про себя. Такие тихони всегда самые опасные, такие сначала просчитывают, а потом бьют, когда ты ждешь этого меньше всего. И на Турбо он задержал взгляд чуть больше. Местами кровь успела пропитать свежие бинты, в свете торшера кровь казалась черной. Гром посмотрел на Суворова-старшего, чувствуя на себе болезненный, но не менее тяжелый взгляд Туркина. — На моих друзей напали хулиганы. Ваша дочь помогла, и мы ей благодарны. — Моя дочь, — тихо повторил мужчина, проводя ладонью по подбородку и переводя взгляд на своего ребенка — И что моя дочь делала на улице в такое время одна? — делая акцент на последнем слове, поинтересовался Гром — Воздухом дышала. — скрывая дрожь, ответила девочка — Кто напал? — Константин посмотрел на Вову, и Альвина поняла, что они вернуться к этому разговору позже — Не знаю, ребята говорят, что со спины напали. — Понятно. — с пониманием и тяжестью выдохнул майор, подходя к Туркину — Почему не в больницу сразу?       Альвина открыла рот, начиная говорить, но сразу смолкла под колючим и слишком тяжелым взглядом отца, поэтому просто закрыла рот и посмотрела на потрепанную боксёрскую грушу. Этот молчаливый висящий семейный психолог явно понадобится и не только Альвине. — Крови было слишком много, надо было быстро что делать, и Альвина решила, что лучше сюда. — ответил Вахит — Понятно. Повязка хорошо наложена, но в больницу все равно надо. — Мы утром и собирались… — начал говорить Вова — Не утром, сейчас. — не повышая голоса, жестко перебил Гром — Я смотрю, пацаны, вы не совсем понимаете, что с таким не играют. Тут не просто шишка, судя по вашим словам и по тому, что я вижу. — продолжил Гром — Его врачам нужно показать сейчас же. А потом уже заявление писать, если это, конечно, не ваши пацанские разборки.       Константин вгляделся в лицо Турбо и на секунду осекся. Узнавание ударило слишком больно куда-то под ребра. Гром не подал виду, лишь чуть сузил глаза. Плечи напряглись сами, как и челюсть. В полумраке его черты казались жестче и грубее, вертикальная морщина под левым глазом глубже. Это узнавание было совсем призрачным, как собственная тень, которую ты давно похоронил, но эта тварь все равно изо дня в день преследовала тебя. Воспоминания одновременно яркие и выцветшие, и теперь уже чужие. — И после врача тоже надо наблюдать. Будить каждые два часа и если его начнет тошнить или речь будет заплетаться — сразу в больницу. — Разберемся. — коротко отрезал Адидас-старший       По Вове было видно, что ему явно вся эта ситуация не нравилась, как и то, что левый мужик отчитывал их, как детей. Но он лишь сжал зубы, сохраняя спокойствие и продолжая вести себя уважительно, потому что не хотел накалять ситуацию, провоцировать лишние разборки. И просто потому, что был благодарен Альвине, что она не бросила его суперов и, рискуя собой, привела к себе домой. — Константин, мы сейчас заберем Валеру и отвезем в больницу. Приношу Вам извинения за предоставленные неудобства.       Вахит помог Туркину подняться с дивана и, перекинув его руку через плечо, повел к выходу. Марат смотрел на Альвину таким сочувствующим и печальным взглядом, что больше напоминал промокшего под дождем щенка, нежели жестоко пацана, постоянно доказывающего свою правоту. Альвина ему только кивнула, мол, жить буду, и он, поколебавшись, медленного пошел на выход. — Спасибо за такую дочь, если бы не она… — Не нужно, Владимир. — коротко махнул рукой Гром, останавливая парня — Я надеюсь, что такого больше не повториться. — Не повториться. — заверил Адидас-старший       После ухода Вовы тишина стала совсем оглушающей. — Альвина, объясни. — сухо бросил Константин, и его голос чуть севший заставил девочку сжаться       Альвина такую интонацию слышала лишь несколько раз. В первый раз, когда мать ушла, и второй раз, когда не стало бабушки.       Константин прошел на кухню, закуривая. Девчонка просеменила за мужчиной, пряча ладони в длинных рукавах кофты. Она остановилась в проеме. Отец прислонился бедрами о подоконник и просто смотрел на дочь, ожидая всей истории без утайки. И в его серо-голубых глазах не было стали, лишь глубокая отцовская усталость и желание защитить. Он помнил, как она маленькая вечно тащила домой котят, брошенных в подвале, щенят, оставленных в мешке на помойке, воробьев, подбитых из рогатки. И сколько бы Константин ни ворчал и ни ругался, что девочка из дома устраивает не то приют для брошенных и нуждающихся, не то зоопарк, но все равно помогал выхаживать и раздавать в добрые, а главное надёжные руки. Однажды она превзошла сама себя — притащила домой огромную черную и очень злую ворону с перебитым крылом. Эта птица шипела на всех и пыталась клюнуть, если ты хоть как-то нарушал ее личное пространство. Альвина тогда плакала, потому что хотела помочь, а ворона не принимала эту помощь. Говорила, что ворона просто боится. И потом устроила истерику Игнату, который вычитал в какой-то книжке, что эти птицы жрут грызунов и откуда-то приволок мышей. Она заставила грызунов отпустить, потому что они живые, но на червей, которые уже приволок Игорь, она согласилась.       И сейчас, смотря на нее, на искусанные до ран губы, большие глаза, полные какой-то тоски, Константин видел того ребенка, который был готов плевать на запреты отцы, чтобы спасти очередного котенка. Только тут были не котята. Тут были мотальщики. А это всегда чревато последствиями. — Я уже тебе объяснила. — тихо пробормотала Альвина — Альвина, — Гром оттолкнулся от подоконника и бесшумно сделал шаг к девушке — Ты мне сейчас расскажешь все. — твердо отрезал он — От и до. Сядь. — коротко кивнул на стул       Гром села на стул, подтягивая одну ногу к груди и обхватывая ее руками. — Я вышла на улицу прогуляться. Услышала звуки драки, пошла туда. А там уже все, Валера в крови, Вахит за ребра хватается… — Ты нормальная? Ты нахер туда поперлась? — тихо рявкнул Константин, ударив ладонью по столу — А мне надо было мимо пройти? — чуть хрипло и грубо парировала Альвина, поднимая колкий взгляд на мужчину — Тебе не надо было в пацанские разборки ввязываться. — глаза мужчины потемнели, он старался себя контролировать, чтобы не сорваться на ребенке — И не шляться одной по ночам. Ты хотя бы думаешь, что могло бы… — Я не могла мимо пройти. — Альвина резко встала с места, стул с неприятным скрежетом отъехал назад и чуть не упал — Ты меня не этому учил! — Альвина! — Гром схватил девчонку за плечи и с силой встряхнул, не причиняя боли и приводя в чувства — На меня смотри.       Альвина посмотрела на отца. Константин прикрыл глаза, прерывисто выдыхая с надрывом. Она унаследовала глаза от матери. Такие глаза смотрели на него, когда Катерина кричала, проклиная, говоря, что ненавидит их детей, и называя Грома ошибкой в своей жизни. Но в Альвине он никогда не видел ту женщину. Он видел себя. Свою боль и все то, что он не мог сказать. Страх потерять все, чем дорожит. — Я знаю, что отец из меня никудышный, — сказал Константин, и слова дались ему с трудом — Знаю, что меня часто не бывает дома, что я пропускаю твои спектакли и соревнования Игоря. И понимаю, что ты с Игорем обижены. — он смолк, Грому вообще всегда трудно было говорить о душевных терзаниях, но иногда такие разговоры нужны были — Но я хочу, чтобы вы оба поняли одну вещь. Все, что я делаю — работа, погони, ночные выезды и разборки это все для того, чтобы вы могли спать спокойно, чтобы утром могли идти в школу и не бояться, что в подворотне вас ждут те, для кого вы просто мишень. — А я и не боюсь. — с тихим и детским упрямством постаралась фыркнуть Альвина       Она и правда не боялась всех этих пацанов, которые творили такие вещи, от которых у нормальных людей все холодеет и поднимается тошнота. Не боялась и Анубиса, который был буквально ожившим монстром из баек. Вернее, боялась, но не так сильно, как того, что отец однажды может не вернуться с работы, что однажды враг окажется сильнее и хитрее. — Зря, — покачал головой мужчина — Мир куда более жесток, чем ты думаешь, Альвина. Ты думаешь, что сильная, что со всем справишься одна и сможешь за себя постоять, и с какой-то стороны это даже хорошо. Но есть вещи, с которыми ты одна не справишься. — Я знаю. — тихо ответила девчонка — Тогда почему полезла к пацанам, не просто ведь, потому что мимо пройти не смогла? — Гром чуть повысил голос, и в нем зазвучала та усталая злость, которую Альвина слышала, когда он разговаривал по телефону с Прокопенко — Ты понимаешь, что это не просто, блять, соседские пацаны, это группировка. Ты хоть знаешь, чем они занимаются? — Они друзья. — слишком уверенно возразила Альвина — Друзья? — усмехнулся Константин, не веря в это — Ты даже не знаешь, что они делают в свободное время. А ты не подумала, что кто-то из них мог убить человека? — Они не убивают. — отрезала Альвина — Я не понимаю, пап, к чему все это, ты сам учил, что нельзя проходить мимо чужой беды. Что поменялось? — Поменялось то, что ты моя дочь. — произнес Константин, пристально и тяжело всматриваясь в глаза дочери — И я не хочу, чтобы тебя убили. — Не убьют.       Константин усмехнулся с горечью. — Я так понимаю, что они не знают, кто я и чья ты дочь. А что будет, когда они узнают? Думаешь, их отношение не поменяется к тебе?       Альвине нечего было ответить, потому что не знала, что говорить. И она боялась об этом думать. — Не узнают. — ответила она без прежней уверенности — Альвина, они узнают рано или поздно. Такое всегда узнается и не в лучшем свете. Ты хоть представляешь сколько пацанов за день проходит через отдел? И скольких бандитов я уже посадил? А ведь у некоторых есть сыновья, которые тоже при делах. — Я просто хочу, чтобы ты был на моей стороне не как майор, а как отец. Хотя бы один раз. — Альвина опустила глаза, и вся ее бравада исчезла, оставляя напуганную и уставшую девочку       Константин смотрел на нее, и в его груди разрывалось что-то, там, где он прятал все свои чувства, чтобы не сойти с ума от всей работы, от этой войны и от этой жизни. — Я всегда на твоей стороне, даже когда ты этого не видишь. Но ты должна понять, что это не игра, Альвина, и не кино, где все заканчивается хорошо и все выходят сухими из воды. Это жизнь. И платят за ошибки все, иногда за свои, иногда за чужие. И однажды ты можешь встретить того, кого не победишь. — Пап… — голос сломался окончательно и это прозвучало слишком жалко       Она правда хотела рассказать, что это не стычка между пацанами. Что она видела Анубиса своими глазами, и он еще долго будет ей сниться в кошмарах. Про дым, от которого мутило. Про страх. И про Смирнова, который ее вербовал. Но все слова застряли в горле. Девчонка закрыла ладонями лицо. Плечи бесконтрольно дрожали. — Все, все, солнце. — прошептал Константин, обхватывая ладонями спину и притягивая дочь к себе — Я рядом, поняла? Всегда рядом. — Тебя никогда нет рядом, когда ты особенно нужен. — хрипло выдавила она сквозь слезы       И в ее голосе было столько неприкрытой обиды, что Константину плохо стало почти физически. Он никогда не считал себя лучшим отцом, но в таких ситуациях он ощущал себя самым херовым отцом в мире, который борется с несправедливостью, но не может удержать собственную семью, что трескалась с каждым разом больше. Ему было нечего ответить, потому что девочка права. И сказать банальное «прости» он тоже не мог, потому что это сделает только хуже. Он сейчас мог только держать своего ребенка в руках, не давая разлететься окончательно. Это было самым противным и мерзким чувством, когда ты понимаешь, что источником слез дочери является не какой-то мальчик-мудак, а он сам, отец, который должен радовать.

***

      И снова тишина. Ночью почему-то всегда было слишком тихо, звуки если и были звучали слишком глухо. И Константин никогда не мог этого понять сколько бы не пытался себе объяснить, что ночью спят и на улицах нет вечных разговоров. На кухне пахло кофе и от запаха тошнило не физически, скорее морально. Кофе остыл и теперь отдавал кислотой, вызывая желание поморщиться, которое Гром в себе сдерживал. Дым от сигареты окутывал сизой занавеской.       В окне отражался он сам, сорокалетний майор уголовного розыска. Месяц выдался тяжелым, такого не было слишком давно. Щетина стала темнее, тени под глазами глубже и, казалось, они прописались теперь уже с концами. Глаза уставшие, но не утратившие своей жесткости и колкости. Тело ломило от желания тупо упасть на кровать, желательно лицом в подушку, но сна не было. Между этого было совсем другое.       То, что он давно отпустил.       На несколько секунд в голове всплыло лицо Валеры, бледное, искаженное болью, и в этот же момент что-то в голове щелкнуло, где-то глубоко, в тех участках памяти, которые бьют тебя током, когда вспоминаешь тех, кого не видел много лет. Валера был похож на мать чертами лица — только мужественнее, крупнее, жестче. Тот же изгиб бровей, линия подбородка и привычка держать голову прямо. И Гром был уверен, что это не просто совпадение. Туркин был сыном той, кого любил еще со школы.       Тогда он был просто Костиком, учеником седьмого класса с вечно растрепанными волосами и ссадинами, потому что влезал в драки, когда нужно было защитить кого-то слабее. На линейке она на него даже не посмотрела. А вот Костя понял, что это судьба. Она ведь даже поначалу вела себя отстраненно, улыбалась как-то смущенно и снисходительно, когда Гром пытался завести разговор и позвать куда-нибудь погулять, отказывала. И все поменялось на новогоднюю дискотеку в школе. Надя танцевала с другим, но все время смотрела на Костю, будто ждала от него смелости подойти, и Костя подошел.       В тот вечер Костя поверил, что новогоднее чудо всё-таки есть.       И все завязалось само собой, будто всю жизнь так и было. Надя была тихой, но с характером. Она никогда не вешалась на него, не строила влюбленные глаза. Надя просто была рядом. Обрабатывала ссадины после очередной драки, называя его взбалмошным дураком. Гладила по руке, когда он недовольный возвращался с тренировки. И просто сидели у Кости дома, в его комнате с кружками чая и старыми пластинками. И большего им не надо было. Гром постоянно таскал ей незабудки, Наденька как-то раз сказала, что любит их, а он запомнил. Они гуляли по набережной Казанки, курили одну сигарету на двоих, целовались в подворотнях. И все это было одновременно таким простым, и чем-то невероятным. Ей нравилось, что рядом есть тот, кто помнит о таких мелочах, как любимые цветы или чай с двумя ложками сахара и молоком. А ему нравилось, что рядом была та, кто не говорила вечно «люблю», но это было видно в каждом касании и взгляде.       И вроде же все прекрасно. Полное понимание с двух сторон, умение идти на уступки, тихое счастье без слов. И Надя дочка заводского начальника, а Костя сын генерала, казалось бы, идеальная партия, но отец Нади имел другие планы на судьбу дочери. Ее отец долго ругался, пытался вразумить дочь — «он на работе пропадет и тебя одну оставит», «мент поганый тебе не пара». И никакие аргументы против слов отца не работали. А когда терпение кончилось, а кончилось оно ровно после окончания школы, глава семейства Наденьку отправил учиться в другой город. Костя помнил ее слезы. Помнил и свою злость, желание рвать и метать. Он был готов бросить все и бежать за ней, но не было ни денег, ни возможности, ни поддержки собственного отца, который считал эту историю досадной ситуацией, которую просто нужно перерасти и пережить. «Забудь, Костя, таких у тебя будет множество. А эта — не нашего круга» — сказал тогда его отец       А потом были длинные письма. Звонки в общежитие, где жила Надя. Но со временем письма реже, звонки только по праздникам, а после и вовсе связь пропала. Костя никогда не винил ее. От общих знакомых узнал, что через год она вышла замуж за молоденького, но добросовестного и упертого наладчика оборудования, а через несколько лет уже вместе с ним вернулась в Казань и была беременна. Гром не искал ее, не имел права. У нее была семья, брак, ребенок, который должен скоро появиться на свет. Им тогда было по двадцать, у Нади была семья, а у Кости продолжали развиваться отношения с Катей и через три года появились Альвина и Игорь.       Жизнь обоих вроде сложилась. Все старые раны затянулись, но следы остались. Первая любовь самая сильная, глупая и болезненная. И она всегда всплывает.

***

      Утро вышло тяжелым. Небо над Казанью затянуло темной ватной пеленой, которая давила на крыши домов, провода и людей. И без того темное зимнее начало дня сейчас казалось темнее. Альвина открыла глаза минут за двадцать до будильника, и, сильнее закутавшись в одеяло, смотрела в окно. За темным стеклом мелькали мелкие и колючие крупицы снега.       Альвина этой ночью не спала, просто проваливалась в какое-то липкое и тяжелое состояние, где не было отдыха. Она утыкалась носом в плюшевый бок акулы. Разбитая губа напоминала о себе тупой пульсацией, и напоминала не о том вечере, когда Турбо ударил ее, приняв за пацана, а о том вечере, когда она и влипла во всю эту переделку.       Девчонка слышала размеренные шаги отца на кухне. Слышала, как он поставил чайник на плиту. Константин в эту ночь почти не спал, ему было не до этого. В голове все смешалось в одно — прошлое, которое не забыто, Анубис, группировки, дети, ввязавшиеся в эти сети. И он не знал, что предпринять, чтобы огородить своих двойняшек от беды. Альвина пролежала в постели еще несколько минут, прежде чем нашла в себе силы вылезти из-под теплого одеяла. Прохлада комнаты тут же заставила ее сжаться и вздрогнуть. Утренний озноб был самой настоящей пыткой, особенно когда ты толком и не спал. Гром стянула со спинки стула домашний темный и растянутый свитер с длинными рукавами, натянула на себя, и вышла из комнаты.       Отец на кухне стоял у плиты и помешивал какую-то кашу в кастрюльке. Он был, как всегда, собранным и готовым сорваться на выезд в любой момент, даже если не спал и собственные тревоги грызли изнутри. — Ты сегодня дома. Поешь и иди дальше спать. Я Наталье Дмитриевне позвоню. — с легкой хрипотцой произнес Константин, обернув голову на дочь — Садись, не стой в проходе. — У меня сегодня сочинение и дополнительные вечером. — пробормотала Альвина, забираясь на стул с ногами — Не спорь. — отрезал мужчина — Ты на себя в зеркало давно смотрелась? Тебе впору ходить алкашей кошмарить, за смерть с косой примут. — Спасибо, что не за белочку. — фыркнула она, но уголки губ чуть приподнялись       Константин поставил перед дочерь тарелку с молочной рисовой кашей и кружку с чаем. Альвина обхватила ладонями кружку, грея о нее ладони. От чая пахло мятой. Тетя Лена на даче выращивала мяту и сушила ее в больших количествах, и всегда давала Громам с аргументом, что для нервов полезно. Гром сел напротив и внимательно окинул дочь взглядом. — Альвина, — начал он, доставая из пачки сигарету. Покрутил в руках, но закуривать не стал — Я не знаю, что происходит в твоей жизни, не знаю во что ты ввязалась, и меня это все пугает. Я вижу, что ты толком не спишь, не ешь, ходишь, будто ты вообще не тут. — Все нормально. — повела плечом Альвина, копаясь в каше ложкой — Не нормально. — парировал отец, хмурясь — Ты меня слышишь? Я переживаю за тебя. — он накрыл своей ладонью ее руку, что лежала на столе — Я не хочу тебя терять. И я сделаю все, чтобы спасти тебя от самой себя же. — И что ты сделаешь? — Для начала отправлю тебя в больницу к врачу. А если сама не пойдешь, то я лично тебя потащу, и поверь тебе это не понравится, потому что, что происходит с твоим здоровьем в последнее время это ненормально.       Альвина промолчала. Константин провел ладонью по лицу и в этом жесте было столько усталости, что девчонка почувствовала собственную вину. Что Альвина, что Игорь знали, что они единственное, что позволяет отцу каждый день держаться. Знали, что они для него самое дорогое и ценное в жизни, и что он не переживет, если с ними что-то случиться. Отец их любил, но просто не знал, как это сказать правильно. Слова о любви были не для Громов. Любовь проявлялась в банальных вопросах о самочувствии, иногда это были резкие и грубые слова, и самое важное — поступки. Нежность была чужим странным и неловким языком, на котором они говорили отвратительно, если говорить откровенно.       Гром ела кашу через силу, потому что есть не хотелось, все нутро протестовало. Жевала механически, для нее это была просто липкая безвкусная масса. Но ела, потому что это приготовил папа. Он старался, он встал раньше, и он просто хотел создать хоть какую-то нормальность в их семье. — Я на работу. Сегодня вернусь раньше. — пообещал он, целуя девочку в макушку — А ты отдыхай. Попробуй поспать.       Через несколько минут дверь за Громом-старшим закрылась с тихим щелчком, в замке провернулся ключ на несколько оборотов, и квартира снова наполнилась гудящей тишиной. Отдаленные звуки стали просто фоновым шумом. Пожилая соседка снова слишком громко слушала новости по радио, где-то лаяла собака, где-то плакал ребенок. Лифт гудел и скрипел на некоторых этаж, и обо что-то стучал. Слишком нормальные звуки, которые могли бы вернуть в реальность, если бы не память о сегодняшней ночи.       Слишком много событий за последние несколько недель. Альвина невесело усмехалась, когда думала, что эта квартира просто проклята и приносит слишком много проблем в жизни ее обитателей. Сначала это были просто шутки, но с каждым новым пиздецом, шутки не казались такими смешными.       Альвина вернулась в комнату и упала лицом в подушку. Плюшевого Никиту подтянула к себе, словно эта акула сможет ее уберечь от всех бед. Но с игрушкой было спокойнее. Никита пах чем-то сладким не то карамелью, не то сахарной ватой, и почему-то чем-то горько-соленым, напоминающим слезы. Гром закрыла глаза и отказалась их снова открывать. Голова была слишком тяжелой. И она не заметила, как сознание провалилось во тьму.       Но сон не принес никакого облегчения. Ей снился плотный и густой черный дым, проникающий в уши, нос и рот, заполняющий легкие и сдавливающий горло. Она не могла ни вдохнуть, ни закричать. Все внутренности горели, а кровь в венах стала гуще, холоднее. Но она была живой. Альвина слышала как бьется ее сердце в этом омуте. Все ощущалось громче, ярче и это было больно. Девчонка слышала чужие далекие и искаженные треском и хрипами голоса. Интонации ядовитые, озлобленные и насмешливые. И вот она снова маленькая девочка с двумя длинными рыжими косичками, на которые нацепили нелепые розовые бантики, в ситцевом платьице и сбитыми коленками, которые не прикрывали длинные носки. Голос матери был мертвецки холодным, от чего короткие пушистые волоски на затылке вставали дыбом и все сжималось от обиды, непонимания и страха. Мать снова кричала на папу, проклинала его и детей. А после она стояла перед ней. Высокая, точеная с идеальными чертами лица и прямой спиной. Но она была какой-то неживой. Она напоминала восковую куклу. Фальшивую, изящную, красиво одетую. И в ее глазах, таких же больших и темно-зеленых, она увидела почти ту же пустоту, Которую видела каждый раз в зеркалах и темных окнах. Но в них были еще разочарование и брезгливость.       А потом она рассыпалась. Просто исчезла, обратившись в мелкие осколки битого хрусталя и пепла. И появился Анубис. Вернее, сначала просто мелькнула его тень, потом что-то сверкнуло в глубинах нечеловеческих живых теней, а после зажглись его кровавые глаза, и он выплыл совершенно бесшумно, встал перед ней, и просто смотрел на расстоянии вытянутой руки. Шакал взмахнул посохом, и все исчезло, а она осталась одна. Холод льда под коленями был больно реальным, а ладони горели от холода, пальцы кололо, и она их почти не чувствовала. Она снова была в этой ебаной подворотне, где воняло паленым проводами, гарью котельных и морозной сладостью. И Турбо лежал на ее коленях с посеревшей кожей. Изо рта не шел пар от дыхания. И кровь на снегу расцветала бесформенной липкой лужей, от которой пахло металлом и смертью. Джинсы были липкими от крови, липли к коже. Она вся была в его крови. Это был сон, в котором она не спасла его. Сон, в котором он умер на ее руках.       Оглушающая трель дверного звонка разрезала густую тишину, что растеклась как сгоревшая карамель. Альвина подорвалась на месте с хрипом и разрывающимся сердцем, что угрожало сломать пару ребер, потому что клетка была для него слишком тесной. Холод почти физически разрезал живот. Гром огляделась по сторонам. Она была у себя дома, в своей кровати. Акула валялась на полу, и Альвина тут же схватила ее, прижала к груди и зарылась в плюш лицом. Дрожь поднималась изнутри. Легкие горели. Горло сдавливало до боли. Это был просто сон. Слишком реалистичный, слишком ненормальный.       Звонок в дверь повторился. Гром сползла с кровати, ощущая как все мышцы наполнились тяжестью. Голова пульсировала свинцом, сдавливая виски. Она поплелась в коридор, растирая лицо ладонями. Альвина открыла дверь, не спрашивая даже, кого там черт приволок.       На пороге стоял Марат. Короткие темные волосы растрепаны, куртка на распашку, как и всегда, шарф болтался на шее. Под модной синей курткой виднелась красная кофта на молнии. Казалось, что ему никогда не бывает холодно. Альвина стояла напротив, щуря глаза. Ее глаза ни в какую не хотели сбрасывать оковы сна. Она обхватила плечи руками и зевнула. — Ты чего не в школе, чучело? — фыркнула она       Его темные глаза сощурились с каким-то подозрением. Он шагнул вперед, и закрыл за собой дверь. — Суворов, блять, че стряслось? — буркнула Альвина, прислоняясь плечом к стене и снова зевая       Марат окинул ее внимательным взглядом. Слишком много событий за несколько дней. Но сейчас Марата волновала ситуация со Смирновым. Он все эти дни думал об этом. И ему не нравилось, куда его приводили все мысли. Несколько дней он собирался с мыслями и силами, чтобы завести этот разговор, потому что боялся либо обидеть и потерять ее, либо, что опасения окажутся верными, и он также потеряет ее. А Марат не хотел терять эту рыжую несносную бестию, потому что она была не просто девочкой, которая учит играть на гитаре. Альвина была кем-то близким. И Суворов уже не представлял и дня без ее вечного закатывания глаз, подколок и разговоров ни о чем. С Альвиной можно было свалить с уроков и курить во дворах. К ней можно было прийти после очередной ссоры с Айгуль и излить душу, перед этим услышав уже родное «чучело» да «дебилушка». — Поговорить надо. — отрезал он, голос прозвучал ровно, но Гром увидела, как кадык дернулся и в глазах было непонимание, смешанное с какой-то странной болью — Пошли, — Альвина кивнула куда-то в сторону и развернулась       Марат пошел за ней на кухню. Альвина поставила чайник и подожгла конфорку. — Чай или кофе? — спросила она, и Марату почему-то стало тошно от этого будничного тона — Не до этого. — Адидас, блять, че с тобой? — Альвина обернулась на парня и склонила голову немного в бок, смотря на парня с легким удивлением и переживанием — Ты че дерганный? — А ты че спокойная такая? — огрызнулся он и это вышло грубее, чем он планировал       Гром насупилась и села напротив, привычно подтянув одну ногу к груди и обхватив ее руками.       Адидас-младший смотрел на нее пристально, немного сведя брови к переносице. И перед глазами проносился Смирнов весь из себя такой крутой мужик на пафосе, в качественных и явно не дешевых шмотках, напоминающий не то копа под прикрытием, вернувшегося с очередной работы под прикрытием, не то авторитета, вышедшего с разборок в его пользу. Черная Волга. Это не просто машина. В их мире это признак статуса и власти. И власть эта либо депутатская, либо бандитская. И Марат склонялся к последнему. Обычному человеку недоступна такая тачка. От обычного мужика не пахнет престижем и таким самодовольством. Марат помнил, как этот «друг семьи» уводил Альвину, как его рука лежала на ее плечах. Его взгляд на девчонке. И Альвина даже не сопротивлялась, и от этого было противнее всего. Противно, как она послушно пошла с ним, как улыбалась ему.       И в мире пацанов, всех этих понятий это выглядело очень хуево. — Альвина, че это был за мужик, который тебя на тачке со школы забирал. — прямо произнес парень, а внутри все замерло — Ты про дядь Юру? — Альвина чуть вскинула брови — Так он друг отца. — слишком ровно ответила она, пожав плечами — Друг отца? — насмешливо переспросил Марат, но в голосе была ядовитая горечь — Это что ж за друг такой, который разъезжает на такой тачке. — Да, друг отца. — твердо ответила Альвина, ощущая, как внутри все замирает от внезапного холодка — Я его с детства знаю. — Откуда у мужика, который работает на заводе такие обеспеченные друзья?       Альвина поджала губы. Она могла в очередной раз соврать, придумать еще одну легенду. Но не смогла это сделать. Гром знала, что с каждой новой ложью зарывает себя глубже. Вранье медленно входило в привычку, и девчонке это не нравилось. Но больше ей не нравилось, что правда могла всплыть наружу. От этого становилось страшно. Альвина знала, что когда ее ложь вскроется, то будет что-то, к чему она явно не готова. По крайней мере сейчас. И даже Бустер не сможет ее отбелить, если лжи будет слишком много. Хотя, Альвина не уверена, что и при таком количестве вранья Игнат сможет ее спасти. Гром смотрела в глаза Марата долго. Видела, как в них блестела непонятная ей боль, обида и страх. — «Если бы ты только знал, о чем я молчу.» — подумала Альвина       Гром доверяла Марату, но не настолько, чтобы рассказать правду о своей семье, о Смирнове и о мире, в котором она жила с пеленок. Она не была готова вскрыть все карты, потому что знала, что сейчас может потерять все. И хрупкий мир, где у нее была какая-никакая, но защита от пацанов, своего рода крыша и неприкосновенность, будет разрушен безвозвратно. И она снова будет девочкой, которой нужно ходить и оглядываться, готовиться в любой момент себя защитить. — Я не знаю, — тяжело вздохнула она — Отец никогда не говорил, как познакомился с дядей Юрой. Я просто знаю, что они дружат давно, и помню я его с детства.       От части Альвина говорила правдиво. — Аль, — чуть осипшим голосом начал Марат, чуть наклоняясь вперед. Он искал в ее глазах правду, к которой не был готов, и, наверное, не будет готов еще долгое время — Пожалуйста, скажи мне правду, я же видел, как он смотрел на тебя. Ты ведь с ним не встречаешься, ничего ему не должна… — слова вставали где-то в горле и прорывались с трудом — Ты ведь ничего ему не делаешь?.. Ну ты понимаешь…       Перед ней был не группировщик, совершенно никакой-то там малолетний уголовник, а просто обычный семнадцатилетний пацан, который боялся потерять что-то важное для себя, но все равно хотел узнать правду, потому что неизвестность была куда страшнее. — Если он тебе угрожает и что-то было, то расскажи. Я придумаю, как помочь…       Альвина поняла куда он клонит. Он говорил про интим. И все, что связано с этим. Про вещи, которые могли замарать девчонку, сделать ее грязной для всех. И это с какой-то стороны для пацанов было страшнее разбитого лица и сломанных ребер, потому что в мире всех понятий девочка должна быть чистой. Чистой перед своим мужчиной, иначе позор не только ей, но и тому, кто взял себе. Гром все это знала, если девушка делала это не с тем, не так, не в то время — на нее ставили клеймо, от которого не отмыться. С такой западло встречаться, ходить за руку, курить одну сигарету, пить из одной бутылки. Когда девчонка встречалась с кем-то старше себя за подарки и кафешки тоже было западло. И жизнь кончалась, если при расставании пацан мог в воздух кинуть, что с девочкой что-то не так, даже если и секса не было.       Гром все это знала. Видела таких девочек. Слышала множество историй. И конец у большинства был печален. Альвина тут же вспыхнула. — Ты охренел, что ли? — тут же возмутилась Альвина, едва не подавившись вскриком. Ее щеки вспыхнули огнем, а в глазах мелькнули глухие злость и раздражение — Ты совсем дурак, Суворов? — Альвина, не думая, схватила со стола пустую пачку из-под сигарет и запустила ее в Марата — Да чтобы я с кем-то. Что-то. — в голосе прорезались истеричные и возмущенные ноты — Да ты на меня посмотри!       Марат смотрел как Альвина кидалась ядом и фыркала, и внутри него отлегло. За эти дни ему и правда стало намного легче. Невидимый груз, что не давал дышать, превратился в горсть пепла. — А чего на тебя смотреть, и так видно, что красивая. — пробормотал Суворов, но губы вытянулись в усмешку — Марат, ты дебил. — Альвина поджала губы, приподнимая уголки, пока в глазах продолжало плескаться почти театральное оскорбление       На Марата почему-то Гром не могла злиться по-настоящему. И это иногда ее напрягало, потому что понимала, что привязалась. И привязанность к этому пацану пугала. Она не должна была этого делать. И ей было противно от того, что приходилось врать тому, кто смотрел на нее чуть ли не взглядом верного щенка.       Марат не был готов к правде. Эта правда могла убить их обоих и не только морально.       Чайник на плите засвистел. Альвина слезла со стула и выключила конфорку. Бросила в кружку несколько чайных ложек растворимого кофе и залила кипятком. Кофе был черным, оседал на языке горечью и кисловатым послевкусием. От него уже, честно, начинало тошнить где-то на подкорке мозга, но отказаться нельзя, потому что это помогало держать хрупкую иллюзию нормальности. Кофе был противным и честным в своем вкусе. — Маратик, а че не в школе-то? — перевела тему Альвина, понимая, что не готова дальше продолжать рассказы о семье и друзьях отца — Так я от Турбо, — пожал слегка плечами Марат — Как он? — Живой. В подвале у Вовы. — спокойно ответил парень — Чего, блять? — вскипела Гром, сдерживая желание подорваться с места и встряхнуть друга — Марат, вы там, блять, совсем дебилы? — она не повышала голос, но он прозвучал слишком громко, отзываясь дрожью внутри — Какого хера он там, а не дома? — не унималась девчонка — Да там семейное… — замялся немного Суворов, утыкаясь взглядом в ажурную клеенку на столе — У отца фляга свистит, — он покрутил пальцем у виска — А мать за Валерку сильно переживает, когда он побитый домой приходит. — Адидас, вы дебилы. — обреченно захныкала Гром, проводя ладонями по лицу. Внутри клокотала почему-то злость и что-то еще — Ему тепло и покой нужен, а не вот это вот все, она махнула куда-то рукой — В подвале поди холодно, сыро и воняет, как в бомжатнике. — Да чего ты так взъелась? — кажись искренне не понял Марат — Там тепло, печка есть. И спокойно там. Наташка утром заходила, она медсестра, сказала, что нормально все с ним. — Нет, ну вы реально все дебилы. — шумно выдохнула Альвина, щипая себя за переносицу и вставая со стула — Он после сотряса должен в кровати лежать и глюкозу жрать, чтобы в себя прийти. — Да че ты такая дерганная? — фыркнул с долей обиды Суворов — Тоже мне мамочка нашлась. — тихо пробурчал он       Но Альвина услышала. Слово «мамочка» почему-то прозвучало для нее личным оскорблением. Гром сдержалась, чтобы не сорваться. Постаралась пропустить это мимо. Глубоко вдохнула и выдохнула. — Маратик, иди-ка ты в баню, по-братски, — почти ласково шикнула Альвина, открывая дверцу холодильника — Он поди и не ел нормально, да? Хотя, че я спрашиваю? Знаю я эту вашу всю пиздобратию, у меня один вон постоянно в минивэне трется со своими мутками, и второй у меня такой же, вечно шатается где-то.       Гром снова махнула рукой и закатила глаза, вспоминая Игоря и Игната. Бустер вечно тусовался на точке «Кассеты», перебирал картриджи от денди вместе с кассетами и решал какие-то вопросы. А Игорь… Игорь просто был рядом на подхвате, когда Бустера начинало заносить, и Игорь был единственным, кто мог осадить импульсивного друга. И Гром сбегал туда, когда мир становился слишком душным и тесным, как и Альвина. И Игнат всегда принимал либо обоих двойняшек сразу, либо кого-то одного.

***

      Подвал не был точкой «Универсама». Это было личное убежище Вовы Адидаса, куда можно было сбежать от давящей реальности, семьи и лишних глаз, где можно было взять паузу и обдумать все. О подробностях, как Суворов-старший обзавелся этим местом, Марат умолчал, лишь сказал, что когда-то тут собирались бомжи, которых Вова выгнал и навел порядок. Гром и не стала уточнять детали, просто приняла это как факт, который никой роли для нее не играл.       Марат шел чуть впереди девчонки, Альвина спускалась по лестнице следом. Лестница была узкой, ступеньки потрескавшиеся и местами сколотые. Стены обшарпанные, где-то отвалилась штукатурка, обнажая бетонные стены. На стенах были выцарапаны ножами и ключами аббревиатуры, часть из которых Альвина видела на стенах домов во дворах, но никогда не задумывалась над значениями.       Воздух был тяжелым и, казалось, сгущался при каждом шаге вниз. Вдыхать его приходилось через силу. Каждый вдох оседал на легких запахом мокрого дерева и бетонной крошки. Воздух был пропитан подвальной плесенью, мокрым бетоном, ржавчины и чем-то затхлым, и прогнившим, под этим плотным облаком угадывались влажная земля и машинное масло. Это все оседало липкой пленкой на волосах, коже и одежде.       Суворов толкнул деревянную дверь плечом и прошел внутрь. Альвина проскользнула следом, закрывая за собой дверь. Здесь воздух сгустился сильнее. Тут было сухо, от чего в носу начинало подпекать. Турбо сидел на диване, поставив локти на колени, в пальцах дымила сигарета. Он повернул голову на них. Взгляд задержался на Альвине. Валера чуть сузил глаза и сжал зубы. Альвина выдержала его колючий взгляд. — А эту ты на кой хрен притащил с собой? — глухо спросил он       Его голос чуть хрипел, будто он долго молчал до этого. Альвина прошла вперед, чувствуя как Туркин внимательно следит за каждым ее движением. Гром осмотрелась. Помещение было небольшим и выглядело обжитым. Диван, застеленный стареньким синим пледом, пару подушек, на спинке лежал еще один клетчатый плед. Небольшой низкий столик из дсп, где стояли пепельница, сделанная из пустой консервы, полная окурков, железная кружка и полупустая пачка сигарет. Напротив старое выцветшее кресло с подранными подлокотниками. У стены тумба, на которой стояла походная газовая конфорка с чайником. На полке старый радиоприемник.       Альвина бросила взгляд на Валеру. В тусклом свете единственной желтоватой лампочки под потолком его лицо выглядело осунувшимся, скулы острее и резче. Кожа казалась болезненной и землистой, под глазами глубокие темные круги. На голове повязка была свежей, на бинтах проступало несколько бурых пятен крови. Выглядел он, откровенно, херово. — И тебе привет, — хмыкнула Альвина, не сводя глаз с парня — Как себя чувствуешь? — без прежней насмешки поинтересовалась она — Жить буду. — буркнул Турбо, затушив сигарету в банке — Че приперлась.       Гром не обиделась, лишь фыркнула, прищурившись. — Ну, я тебя спасла, чувствую свою причастность, вот и пришла посмотреть, как чувствует себя моя ответственность.       Валера тут же изменился в лице. Взгляд стал острее. Глубоко внутри вспыхнули злость и оскорбление. Это было напоминанием о его зависимом положении. Туркин сжал зубы и посмотрел на Альвину с такой смесью раздражения и злости, что Марат напрягся. Эти слова били по гордости и самолюбию, по его авторитету. Турбо был тем, кого боятся и уважают, с кем боятся конфликтовать, а тут эта девчонка, которая ведет себя так, будто происходящее в порядке вещей. — Ладно, прости, — Альвина слегка приподняла уголки губ и подняла перед собой ладони в примирительном жесте — Если серьезно, то я и правда переживала за тебя, — она немного стушевалась, отводя взгляд куда-то за спину Турбо — И я принесла тебе поесть.       Девчонка достала из рюкзака несколько банок и кулек с пирожками с картошкой и капустой, которые пекла тетя Лена Прокопенко. Все было завернуто в старую серую шаль из шерсти. Альвина развернула шаль, после убрала газеты, обернутые вокруг банок. В одной банке был самый обычный куриный бульон с кусочками морковки, во второй жареная картошка с тушенкой и луком. Валера с явным недоверием, смешанным с каким-то непониманием, покосился сначала на Гром, затем на банки и снова на Альвину. — Не смотри на меня так, не отравлено. — тихо пробурчала Альвина — Если бы я хотела тебя убить, то придумала бы что-то пооригинальнее.       Валера насмешливо фыркнул. Альвина рассматривала стену за спиной Валеры, на которой были прицеплены старые фотографии, вырезки из журналов и какие-то постеры, искренне делая вид, что это было намного интереснее.       Для Турбо это было чем-то из ряда вон выходящее. Гордость твердила, что нельзя принимать помощь, нельзя быть ей обязанным. Эта девчонка с поганым языком и дерьмовым характером обманывала его. Она врала про подворотню, про отца. Она оказалась тем рыжим демоном и бесхозным чушпаном, которого он ударил, не зная правды. Гром была неправильной по многим понятиям. Она была проблемной. Но в ней был характер. У этой девчонки были принципы и какие-то свои понятия, непонятные Валере. И парадокс в том, что она правильная в своей неправильности. Турбо испытывал что-то отдаленно похожее на уважение к ней. И он бесился за это. И ненавидел себя в этот момент, когда желудок сжимался от нового спазма голода. — Зачем?.. — чуть хрипло спросил Валера — Я же тебя… — он смолк, не зная, как закончить       Я же тебя ударил? Я же тебя подозреваю во вранье?       Валера был сбит с толку таким жестом. В его жизни были девчонки, но никто не задерживался на долго. Девочки слишком романтизировали отношения с мотальщиками, считали, что это что-то особенное, что это постоянные подарки, кафешки и киношки каждые выходные. А вот Турбо романтиком не был совершенно, он не умел быть романтичным, не умел красиво говорить и ухаживать. И со многими он расходился быстро, потому что терпение заканчивалось из-за вечных истерик и капризов девушек, да и не каждая была готова ждать его с очередных сборов и постоянно обрабатывать его раны после драк. И тут в его жизни появилась эта рыжая бестия с фамилией Гром. — Потому что ты мог умереть и я не смогла пройти мимо, — слишком ровно ответила Альвина, медленно переводя взгляд на Валеру — Я не смогла тебя бросить там. И даже если бы там был кто-то другой, я бы все равно помогла. — Ты всегда такая заботливая? — вопрос вышел грубее, чем хотелось       Альвина чуть прищурила глаза и усмехнулась. — Неа. Только с тобой, Туркин. Ты особенный, привыкай.       Ее голос не дрогнул, и это почему-то обезоруживало. Турбо усмехнулся с усталым раздражением. В его голове эта девчонка ломала все шаблоны. Альвина не рисовалась, не пыталась показаться правильной и хорошей, она просто была со всеми своими тараканами и тайнами, которые бесили. — И все же, объясни мне, нахрен тебе это все. Тебе заняться нечем что ли? — он был настроен скептичен, что-то внутри мешало ему поверить в такую бескорыстную заботу — Ну даже и если нечем заняться, то какое это имеет значение? Просто прими факт, что я тут и не отстану, пока не убежусь, что ты не откинешься где-то из-за проломленной головы.       Туркин сузил глаза, хмыкая без веселья. Гром протянула Валере ложку, завернутую в салфетку. — И вообще, может быть ты мне небезразличен, хоть и ведешь себя, как тиле. — это вырвалось прежде, чем она успела подумать, и понять, как это звучит со стороны. Тишина повисла в комнате, ее разбавил скрип стула, на котором сидел Марат, и наблюдал за этими двумя с нагловатой ухмылкой и чертями в глазах — А теперь ешь. — Гром тут же заполнила эту тишину       Турбо поколебался. Внутри его рвали противоречия. И, наверное, впервые ему было трудно делать выбор, как и рисковать с этим выбором. — Хорошо, приму этот факт, хоть ты и мине тилертмә. — Валера все же взял протянутую ложку и усмехнулся, но не той кривой и недоброй усмешкой, а какой-то настоящей что ли, почти мальчишеской — Поверь мне, Турбо, я даже еще не начинала мозги ебать. Ты даже не знаешь, как я умею это делать, вон, у Игоря спроси. — с легким самодовольством ухмыльнулась девчонка — Как Игорь прожил с тобой семнадцать лет и продолжает жить. Бедный пацан. — начал почти театрально парировать Адидас-младший — Ничего не бедный, — закатила глаза Альвина, подходя к чайнику и проверяя в нем воду — Спички лучше дай. — «Что ж ты за зверь такой, Гром?» — в очередной раз думал Валера       Улица научила его, что верить никому нельзя. Что крысы есть даже среди своих же пацанов, это Кащей доказал не единожды. И на протяжении многих лет лучшим другом был Зима, к которому не стыдно было прийти с разбитыми костяшками и лицом после очередной драки, с перебитым носом после очередных белочек и чертиков отца, когда в его рот несколько дней не попадало ничего крепкого, а Турбо пытался его скрутить, пока мать вызывала скорую, потому что отец бредил и кидался с ножом на всех. С Вахитом не было стыдно, почти не было. Стыд появлялся глубоко внутри, когда его, будучи тринадцатилетнего пацаненка с синяком на лице, Зима почти силой тащил к себе домой после неудачной стычки с отцом, где были родители Вахита, весьма интеллигентные люди — отец профессор кафедры и преподаватель неврологии в столичном институте, мать доктор философии. Они никогда не задавали лишних вопросов, никогда не смотрели косо, но Валера всегда чувствовал сочувствие, и от этого становилось противнее. И даже удивительно, как Зима с такими родителями вообще смог попасть и вписаться в уличную среду.       Вова Адидас же был за старшего брата и почти отца. Суворов-старший был справедливым, для младшего возраста непререкаемым авторитетом и примером для подражания. Он был обычным пацаном без понтов и корысти, с ним можно было поговорить по душам, но даже при таком раскладе Турбо не мог вылить изнутри то, что мог вылить Вахиту.       И девочки рядом с Турбо не задерживались. Его характер, грубость и жесткость была готова терпеть не каждая. От него ждали постоянно цветов, подарков, кафешек, потому что все девчонки считали раз мотальщик, значит с дел есть всегда деньги. И почему-то начинали смотреть иначе, когда узнавали, что его отец пьет и не просыхает. Отец-алкаш же никак не характеризует его как человека, это не должно делать его прокаженным. Это было непонятно, у многих в этой стране отцы пьют, но на других так не смотрят. А у кого-то отца и вовсе нет. И тут появилась Гром.       Внутри противно душила мысль, что будет, если Гром узнает о его отце. Как будет смотреть на него? У нее отец нормальный мужик, не пьющий. У нее в семье отец любит детей, и видно, что готов разорвать за двойняшек любого. Но и Альвина тоже что-то скрывала про своего отца, это было понятно. Гром-старший был из другого мира, как и его дети. Двойняшки Гром только на первый взгляд казались своими.       Они были своими среди чужих.       А пока Марат восторженно жестикулировал руками и рассказывал очередную байку с улицы, Альвина сидела в кресле и понимала, что улица затягивала ее, как болотная трясина, откуда нет спасения, и что дальше врать и сохранять легенду будет сложнее. И это начинало разрушать ее. — «Это все безумие. Ебучее безумие» — думала она       Внутри нее с треском рушились все старые стены, и под ними пульсировало что-то новое, странное и живое.