Болезненная привязанность

Осенние каникулы обрушились на город внезапно, принеся с собой пронизывающий ветер и серую хмарь, которая, казалось, вымыла из улиц все краски. Школа, обычно гудящая, как растревоженный улей, теперь стояла пустая и пугающе тихая. Лишь редкие шаги дежурных учителей да скрип старых половиц нарушали этот покой. Для большинства учеников это было время ленивых пробуждений и бесконечных компьютерных игр, но старосты — каста избранных и обремененных — были вызваны «на передовую». Директор затеял масштабную инвентаризацию архивов, и без помощи молодых рук было не обойтись. Михаил Тимофеев стоял в пустом вестибюле, глядя на свои часы. Было ровно девять утра. Он надеялся, что работа поможет ему отвлечься от мыслей о Даниэле, о той розе на скамейке и о странных записях в журнале Константина Николаевича. Но тишина школы только подстегивала его воображение. — Привет, — раздался низкий, спокойный голос. Миша обернулся. К нему подошла Саша Лдово. Она выглядела как всегда невозмутимо, её высокий рост и прямая осанка создавали ощущение какой-то незыблемой скалы среди этого зыбкого осеннего утра. — Привет, Саш. А где Наташа? Она же тоже должна была быть, — спросил Миша, хотя в глубине души был даже рад отсутствию Лазаревой. Её чрезмерная энергия сегодня была бы излишней. — Заболела, — коротко ответила Саша. — Сказала, температура под тридцать девять. Так что сегодня мы с тобой вдвоем за 9 «А». К ним подошел Константин Николаевич. Старый учитель выглядел уставшим, но в глазах светилась привычная мудрость. Он протянул Мише тяжелую связку ключей. — Ребята, директор просил разобрать тринадцатую секцию в подвальном архиве. Там скопились документы за последние пятнадцать лет, которые нужно рассортировать по папкам «Ликвидация» и «Вечное хранение». Будьте аккуратны, там очень пыльно. И... — он на мгновение замялся, посмотрев на Мишу поверх очков, — не задерживайтесь там слишком долго. Подвалы имеют свойство навевать тоску. Секция номер тринадцать находилась в самом конце длинного коридора цокольного этажа. Это была массивная железная дверь, за которой скрывалась комната, лишенная окон. Единственным источником света здесь была тусклая лампа под потолком, которая периодически подмигивала, создавая пляшущие тени на стенах. — Ну и ну, — Саша присвистнула, оглядывая горы коробок и папок, громоздящихся до самого потолка. — Тут работы на неделю, а не на один день. Они принялись за дело. Миша вскрывал коробки, а Саша сортировала документы по годам. Сначала шли скучные отчеты о закупке школьной мебели, ведомости по питанию и учебные планы. Но по мере того, как они продвигались вглубь комнаты, документы становились всё более личными. — Смотри, — Саша вытащила из папки пожелтевшую фотографию. — Это же наш детский сад. «Лопухи». Помнишь? Миша подошел ближе. На фото были маленькие дети в смешных костюмах на каком-то утреннике. — Помню, конечно. Кажется, мы все оттуда вышли. — Именно, — кивнула Саша, её голос звучал задумчиво. — Наша школа — это же прямой наследник «Лопухов». Система была простая: группа «Ёжики» всегда шла в «А» класс, а группа «Зайчики» — в «Б». Преемственность, традиции... Директор всегда этим гордился. Мы с тобой, Наташа, Антонина — мы все «Ёжики». Миша листал папку с пометкой «Группа "Зайчики", 2011 год». В ней были не просто списки, а подробные анкеты на каждого ребенка. И вдруг его пальцы наткнулись на плотный конверт, на котором крупными буквами было написано: «ЛОМБАРДИ ДАНИЭЛЬ. ЛИЧНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ. ГРИФ: КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». Миша почувствовал, как сердце пропустило удар. Он посмотрел на Сашу, но та была занята другой коробкой в углу. — Саш, а ты помнишь Даниэля в садике? — как можно более непринужденно спросил он. Саша на мгновение замерла, её рука зависла над папкой. — Даниэля? Честно говоря, смутно. Он всегда был... тенью. Сидел в углу с кубиками. Никогда не плакал, даже когда падал. Другие дети его побаивались. Знаешь, дети чувствуют, когда кто-то «не такой». Его не обижали, нет. Его просто... обходили стороной. Как будто вокруг него была зона отчуждения. Миша открыл конверт. Внутри были отчеты воспитателей и психологов, начиная с того времени, когда Даниэлю было всего три года. «3 сентября 2010 г. Ребенок не реагирует на попытки вовлечь его в групповую игру. Отсутствует мимическое отражение эмоций. Наблюдает за другими детьми с холодным любопытством, не проявляя эмпатии». «15 января 2011 г. Инцидент на прогулке. Другой воспитанник случайно толкнул Даниэля. Даниэль не заплакал и не разозлился. Он просто смотрел на упавшего мальчика в течение пяти минут, пока тот не начал кричать от страха под этим взглядом. Психолог отмечает патологическое спокойствие». Миша перелистывал страницы, и перед ним вставал образ маленького мальчика, запертого в ледяной пустыне собственной души. Ни одной записи о радости, ни одной о печали. Просто пустота, зафиксированная сухим канцелярским языком. Но затем характер записей изменился. Это случилось весной, незадолго до выпуска из сада. «20 апреля 2012 г. Впервые зафиксирована аномальная реакция. Во время совместного праздника групп "Ёжики" и "Зайчики" Даниэль Ломбарди проявил признаки крайнего возбуждения. Причиной стал контакт с воспитанником группы "Ёжики" Михаилом Т. Даниэль отказался возвращаться в свою группу, вцепившись в руку Михаила. При попытке разнять детей Даниэль проявил неконтролируемую агрессию, укусив воспитателя. После инцидента впал в состояние кататонии на три часа». Миша закрыл глаза. В памяти вспыхнул обрывок воспоминания: яркое солнце, запах скошенной травы на детской площадке и чья-то ледяная рука, сжимающая его ладонь так крепко, что было больно. Он тогда испугался и убежал к Наташе, а тот мальчик остался стоять, глядя ему в след. — Миш, ты чего застыл? — Саша подошла к нему и заглянула в документы. Она не стала читать текст, но её взгляд зацепился за другую папку, лежавшую в той же коробке. — О, а это про Булата. Она вытащила тонкое дело Булата Мухаметова. — Странно, — нахмурилась Саша. — Посмотри. Булат же был в «Ёжиках». Он должен был пойти с нами в «А» класс. Его фамилия даже была в первоначальных списках 1 «А». Миша отложил дело Даниэля и взял папку Булата. Действительно, на первой странице стоял жирный штамп «Группа №1 — Ёжики». Но поверх него была приклеена записка, написанная от руки и скрепленная печатью директора. «Перевести Мухаметова Б. в группу "Зайчики" (1 "Б" класс) в порядке исключения. Основание: Рекомендация детского психиатра. Объекту "Л" требуется социальный демпфер. Мухаметов Б. обладает уникальным уровнем вербальной активности, который является единственным внешним стимулом, не вызывающим у объекта "Л" отторжения или агрессии. Булат М. должен служить "шумовым фоном", отвлекающим "Л" от гиперфиксации на внешних раздражителях». Миша почувствовал, как по спине пробежал холодок. Булат. Его единственный и лучший друг. Оказывается, их дружба не была случайностью. Школа, врачи, директор — они буквально «назначили» Булата на роль громоотвода. Они подселили к «ледяному человеку» самого разговорчивого ребенка в мире, чтобы тот своим бесконечным потоком фактов и историй создавал вокруг Даниэля кокон нормальности. — То есть... Булат даже не знает? — прошептал Миша. Саша забрала у него листок, перечитала его дважды. Её лицо, обычно непроницаемое, выражало глубокое замешательство. — Похоже на то. Булат думает, что его перевели из-за ошибки в документах или из-за нехватки мест. А на самом деле его использовали как живой щит. Как «социальный демпфер». Боже, это звучит так... по-медицински цинично. — Они все знали, Саш, — Миша обвел рукой комнату. — Учителя, психологи. Они знали, что Даниэль Ломбарди — это бомба замедленного действия. И они строили вокруг него заграждения. Он снова взял дело Даниэля. В самом конце был вложен отчет, датированный прошлым годом. Его писал Константин Николаевич по просьбе директора. «Наблюдение за 8 "Б" классом. Даниэль Ломбарди сохраняет стабильность благодаря присутствию Б. Мухаметова. Однако биологическое созревание вносит свои коррективы. Яндере-синдром, бывший в спящем состоянии, начинает активироваться. Его фиксация на М.Т. (9 "А") переходит в стадию одержимости. Рекомендую усилить контроль и не допускать прямых столкновений. Опасаюсь, что "демпфер" в лице Булата скоро перестанет справляться с нагрузкой». Миша прислонился к холодной стене архива. Всё его «расследование» привело к тому, что он оказался в центре тщательно выстроенного эксперимента. Он был целью, Даниэль — охотником, а Булат — невольным охранником, который даже не подозревал о своей миссии. — Теперь понятно, почему Эдуард Янович так носится с этим 9 «Б», — тихо сказала Саша. — Он не просто классный руководитель. Он надзиратель. А Константин Николаевич... он как мудрый наблюдатель. — Саш, мы не должны были этого видеть, — Миша посмотрел на подругу. — Если они узнают, что мы вскрыли эти дела... — Мы старосты, Миша. Нам поручили разобрать документы. Мы их разобрали, — Саша захлопнула папку Булата и решительно положила её обратно в коробку. — Но ты прав. Это знание — тяжелая ноша. Что ты собираешься делать? Миша посмотрел на закрытый конверт с именем Даниэля. Он вспомнил те тридцать секунд в столовой. Вспомнил розу. Вспомнил слово «Дышу». — Я не знаю, — честно ответил он. — Но я не могу просто притвориться, что ничего не видел. Даниэль... он ведь не виноват, что его мозг так работает. И Булат... мне жаль его. Он искренне считает Даниэля своим другом. — А Даниэль? Он считает Булата другом? — спросила Саша. Миша вспомнил записи. «Шумовой фон». «Социальный демпфер». — Боюсь, что для Даниэля Булат — это просто часть интерьера. Как стул или парта. Что-то, что всегда рядом и не дает сойти с ума от тишины. Они работали еще три часа, но теперь между ними висело тяжелое молчание. Каждый думал о своем. Саша аккуратно складывала папки, её движения стали более резкими. Миша же механически перебирал бумаги, но его взгляд постоянно возвращался к коробке с документами «Лопухов». Когда они закончили и вышли из подвала, на улице уже начало темнеть. Холодный воздух после пыльного архива показался Мише обжигающим. — Миш, — окликнула его Саша у ворот школы. — Не говори ничего Булату. Пока что. Если он узнает, что вся его жизнь в этом классе — результат чьего-то медицинского решения, он сломается. — Я знаю, — кивнул Миша. — До завтра? — До завтра. Береги себя. Миша шел домой, чувствуя, как в кармане куртки жжет ключ от комнаты, который он забыл вернуть Константину Николаевичу. Или не забыл, а намеренно оставил у себя? Проходя мимо парка, он невольно замедлил шаг. У той самой скамейки, где лежала роза, кто-то стоял. Тень была высокой и неподвижной. Миша остановился, его сердце забилось в горле. Он узнал этот силуэт даже в сумерках. Даниэль Ломбарди стоял под дождем, без зонта, просто глядя в пустоту. Он не видел Мишу, или делал вид, что не видит. Миша хотел подойти. Хотел спросить: «Зачем ты это делаешь? Почему я?». Но он вспомнил запись в архиве: «Не допускать прямых столкновений». Он развернулся и пошел в другую сторону, чувствуя на своей спине этот невидимый, тяжелый взгляд. Теперь он знал историю этого взгляда. Он знал, что этот взгляд зародился еще в детском саду «Лопухи», в группе «Зайчики», и прошел через годы тишины и пустоты, чтобы найти его. Вечером Миша долго не мог уснуть. Он думал о Булате, который сейчас, наверное, читает какую-нибудь энциклопедию и готовится завтра вывалить на Даниэля новую порцию фактов. Булат, добрый и болтливый Булат, который был выбран «демпфером» для монстра. А в это время в своей комнате Даниэль Ломбарди смотрел на старую фотографию из детского сада, которую он выкрал из архива гораздо раньше Миши. На фото маленький Миша улыбался, держа в руках бумажный цветок. Даниэль провел пальцем по лицу мальчика на фото. — Скоро, — прошептал он в пустоту комнаты. — Скоро «шум» замолкнет. Его «тридцать секунд» сегодня закончились еще в школе, но в его воображении Миша был рядом всегда. И теперь, когда тайна «Лопухов» была вскрыта, нити, связывающие их, натянулись до предела. Осенние каникулы только начались, но Миша Тимофеев уже чувствовал, что эта зима будет самой холодной в его жизни.