Болезненная привязанность

Среда началась с пронзительного холода, который пробирался под куртку, напоминая о близости затяжных каникул. Михаил Тимофеев стоял у окна в коридоре второго этажа, глядя на то, как редкие снежинки тают, не успев коснуться асфальта. В его голове, словно заезженная пластинка, крутился разговор с Булатом, состоявшийся в самом начале первой четверти. Тогда они сидели на старых трибунах школьного стадиона. Булат, как обычно, размахивал руками, перечисляя виды глубоководных рыб, а Миша просто смотрел в пустоту. — Слушай, Булат, — прервал он тогда поток фактов о рыбе-капле. — Я, кажется, влип. Я влюбился. Булат тогда замолчал на целых пять секунд — мировой рекорд для него. — В кого? В Наташку? — осторожно спросил он. — Нет, — Миша тогда горько усмехнулся. — Всё гораздо сложнее. Это... это как добровольно пойти в эпицентр шторма. Теперь, спустя месяцы, Миша понимал, что шторм не просто начался — он стал его домом. Он знал, что чувства между ним и Даниэлем Ломбарди взаимны. Это знание не принесло облегчения, оно лишь добавило веса на плечи. Взаимность с человеком, чей мозг с рождения настроен на режим «одержимость», была похожа на обладание бесценным артефактом, который в любую секунду может взорваться. Миша тяжело вздохнул, потирая переносицу. Перед ним стояли две проблемы, и каждая была по-своему непреодолима. Первая — сам Даниэль. Его патологическое молчание. Он мог часами следовать за Мишей тенью, ловить каждый его вдох, но как только дело доходило до диалога, стена вырастала мгновенно. Даниэль либо просто кивал, принимая любые условия Миши, либо соглашался на всё, лишь бы не нарушать тишину, которая была его единственным спасением. Тридцать секунд. Это был его предел. После тридцати секунд общения с объектом своего поклонения Даниэль начинал физически разрушаться: пульс зашкаливал, лицо заливала мертвенная бледность или пугающий румянец, а конечности начинали дрожать. Миша видел это вчера в архиве и не хотел повторения. Вторая проблема была более приземленной, но не менее опасной. Наташа Лазарева. Наташа была старостой его класса и девушкой, которая не привыкла слышать «нет». Она была красива, умна и абсолютно слепа к тому, что происходило на самом деле. Для неё Даниэль был просто странным, угрюмым парнем, который «плохо влияет на Мишу». Она не понимала природы его синдрома. Она не знала, что за этим пустым взглядом скрывается бездна, готовая поглотить любого, кто прикоснется к Мише. Миша знал: Даниэль ревнует. Его ревность не была человеческой, она была инстинктивной. И если Наташа продолжит свои попытки «завоевать» Мишу или, что еще хуже, решит «поставить Ломбарди на место», Даниэль может сорваться. Миша должен был устранить эту проблему сам. Мягко, но решительно. До того, как Даниэль решит, что Наташа — это лишний шум, который нужно выключить навсегда. — О чем задумался, философ? — раздался за спиной голос Саши Лдово. Она подошла к нему, возвышаясь на свои 188 сантиметров, и тоже уставилась в окно. Рядом с ней Миша всегда чувствовал себя в безопасности, хотя знал, что Саша видит ситуацию гораздо глубже, чем остальные. — О завтрашнем дне, — уклончиво ответил Миша. — Как там дела в библиотеке? — Константин Николаевич — клад, а не учитель, — улыбнулась Саша. — Он сегодня полчаса рассказывал мне о Тургеневе так, будто они вместе чай пили на прошлой неделе. Кстати, он спрашивал о тебе. Говорит, ты стал слишком бледным. Миша ничего не ответил. В этот момент его телефон завибрировал. Сообщение в общем чате старост. Наташа: «Ребят, я пас. Температура 38.5, кашель жуткий. По ходу, простуда меня накрыла в самый неподходящий момент. Идите в кафе без меня. Миш, напиши потом, как посидели :( Миша почувствовал, как гора свалилась с плеч. «Слава богу», — пронеслось в голове. Отсутствие Наташи в кафе сегодня давало ему передышку. Это была временная фора, возможность провести время с Даниэлем без риска кровавой драмы или истерики. — Наташа заболела, — сказал он Саше. Та приподняла бровь. — Для кого-то это трагедия, а для кого-то — шанс выжить без происшествий, да? Миша промолчал, лишь едва заметно кивнув. *** Кафе «Старая библиотека» встретило их запахом корицы и старой бумаги. Это было любимое место Эдуарда Яновича, и сегодня он вместе с Константином Николаевичем занял столик в самом углу, предоставив ученикам остальное пространство. Булат уже был там. Он сидел рядом с Даниэлем и с воодушевлением рассказывал о том, что октопусы имеют три сердца. Даниэль сидел неподвижно, его взгляд был направлен на дверь. Как только вошел Миша, Ломбарди едва заметно вздрогнул. Его зрачки расширились. — Привет, банда! — крикнул Булат. — Садитесь скорее! Влада и Антонина уже заказывают какао. Даниэль, смотри, Миша пришел! Ты же этого ждал последние сорок минут? Даниэль коротко кивнул, не сводя глаз с Тимофеева. Миша сел напротив него. Между ними было чуть больше метра — безопасное расстояние, но воздух между ними словно загустел. — Привет, Даниэль, — тихо сказал Миша. Даниэль снова кивнул. Его губы были плотно сжаты. Он выглядел как человек, который борется с желанием закричать или сбежать. К ним подошли Влада Ламина и Антонина. Влада, как всегда, была в приподнятом настроении, её глаза за стеклами очков сияли. — Жаль, что Наташи нет, — сказала Антонина, ставя на стол поднос. — Она так хотела обсудить план на каникулы. Но зато у нас сегодня чисто мужская компания... ну, почти. — Чисто мужская компания с Сашей Лдово — это звучит как вызов, — усмехнулась Саша, присаживаясь рядом. Разговор за столом завязался сам собой. Булат был идеальным «буфером». Он заполнял каждую секунду тишины, избавляя Даниэля от необходимости реагировать. Влада подхватывала темы, Антонина спорила. Миша иногда вставлял слова, но большую часть времени он наблюдал за Даниэлем. Даниэль был феноменально красив в этом полумраке кафе. Его бледная кожа казалась почти прозрачной, а темные волосы слегка растрепались. Он не ел и не пил, он просто был. Его существование в этом пространстве было полностью завязано на Мише. Когда Миша смеялся над шуткой Булата, уголки губ Даниэля дергались, пытаясь повторить эмоцию, которую он сам не чувствовал, но которую ценил в Мише. Миша вспомнил, как Эдуард Янович как-то сказал на уроке обществознания: «Чувства — это социальный конструкт». Тогда Даниэль впервые за весь урок поднял голову и посмотрел на учителя с таким глубоким презрением, что Перец чуть не забыл тему лекции. Для Даниэля чувства не были конструктом. Они были его клеткой. — ...и вот поэтому у белых медведей кожа черная! — закончил Булат очередной факт. — Миша, ты меня вообще слышишь? — Слышу, Булат. Очень познавательно про медведей, — улыбнулся Миша. Он перевел взгляд на Даниэля и увидел, что тот смотрит на его руку, лежащую на столе. Миша медленно, почти незаметно, пододвинул ладонь ближе к середине стола. Даниэль замер. Его дыхание стало чуть глубже. В этот момент к их столу подошли Эдуард Янович и Константин Николаевич. — Ну что, молодежь? — Эдуард поправил очки, в его глазах плясали искорки любопытства. — Как проходит интеграция двух классов в неформальной обстановке? — Эдуард Янович, мы тут узнали столько всего про животных, что можно экзамен по биологии сдавать, — отозвалась Влада. Константин Николаевич, опираясь на свою трость, внимательно посмотрел на Мишу, а затем на Даниэля. Его старые, мудрые глаза видели гораздо больше, чем хотелось бы подросткам. Он слегка улыбнулся в усы. — Главное в жизни — это не биология, друзья мои. Главное — это умение слышать тишину другого человека. Правда, Даниэль? Даниэль медленно поднял взгляд на старика. На секунду показалось, что он сейчас что-то скажет, но Ломбарди лишь снова кивнул. Этот жест стал его универсальным ответом. — Даниэль сегодня необычайно красноречив, — иронично заметил Эдуард, положив руку на плечо Константина. — Пойдем, Николаич, не будем мешать им обсуждать... что они там обсуждают. У нас еще есть неоконченный спор о реформах Александра Второго. Когда учителя отошли, напряжение в группе немного спало. Булат переключился на обсуждение видеоигр с Антониной. Саша и Влада ушли к стойке за добавкой. Миша и Даниэль остались практически одни в коконе из шума кафе. Миша посмотрел на часы. Время разговора. — Даниэль, — позвал он шепотом. Тот мгновенно сфокусировался на нем. — Хорошо, что ты пришел. Я... я рад, что ты здесь. Миша видел, как горло Даниэля дернулось при сглатывании. — Семь... — прошептал Даниэль. — Что? — не понял Миша. — Семь секунд, — Даниэль смотрел на него с какой-то отчаянной нежностью. Он вел отсчет. Он экономил каждую секунду их контакта. — Тебе не нужно считать, — Миша накрыл руку Даниэля своей. Кожа Ломбарди была холодной, как лед. Но стоило Мише коснуться его, как по телу парня прошла видимая волна дрожи. Он не отнял руку. Наоборот, его пальцы судорожно вцепились в край стола, чтобы не сорваться и не схватить Мишу в ответ. — Миша... — голос Даниэля был едва слышным, надтреснутым. — Она... не здесь. — Наташа? Да, она заболела. Это к лучшему. Нам нужно... мне нужно время, чтобы поговорить с ней без лишних глаз. Даниэль сузил глаза. Пятнадцать секунд. — Я... могу... убрать её, — это было сказано так обыденно, будто он предлагал убрать пустую чашку со стола. Миша почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что это не пустая угроза. В мире Даниэля «убрать» означало устранить препятствие. — Нет, Даниэль. Послушай меня. Никакого насилия. Ты обещал мне, помнишь? Я сам всё решу. Наташа — моя ответственность. Если ты что-то сделаешь, я... я не смогу быть рядом. Понимаешь? Даниэль замер. Слово «не смогу быть рядом» подействовало на него сильнее любого физического удара. Его лицо исказилось на мгновение, отражая внутреннюю борьбу. Его синдром требовал устранить конкурентку, но его привязанность требовала послушания Мише. Двадцать пять секунд. Даниэль закрыл глаза и глубоко выдохнул. Когда он открыл их снова, ярость в них угасла, сменившись покорностью. Он медленно кивнул. Двадцать девять. Тридцать. Даниэль резко отвернулся, разрывая зрительный контакт. Его лицо начало розоветь, он часто задышал. Миша убрал руку, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с сердцем Даниэля. — Всё хорошо, — прошептал Миша, хотя знал, что это ложь. Вскоре вернулись остальные. Булат, заметив состояние друга, тут же начал рассказывать историю о том, как он однажды заблудился в трех соснах, переводя всё внимание на себя. Он был идеальным стражем, этот болтливый парень. Миша подумал, что без Булата Даниэль, вероятно, сошел бы с ума гораздо раньше. Или свел бы с ума окружающих. — Знаешь, Миша, — Влада отпила какао, — я иногда смотрю на вас двоих и думаю: вы как два полюса. Один всегда в движении, другой — как застывшая скала. Но почему-то кажется, что если скала рухнет, то и полюс исчезнет. Миша посмотрел на Владу. Она всегда была проницательной. — Надеюсь, скала достаточно прочная, — ответил он. Вечер пролетел незаметно. Когда пришло время расходиться, туман на улице стал еще гуще. Саша и Антонина пошли к метро, Влада жила неподалеку. Булат потащил Даниэля к автобусной остановке, на ходу объясняя ему, почему важно менять зубную щетку каждые три месяца. Миша стоял у входа в кафе, глядя им вслед. Он чувствовал странное опустошение. Наташа была временно нейтрализована болезнью, но это лишь оттягивало неизбежное. Он должен был встретиться с ней, как только ей станет лучше. Он должен был объяснить ей, что её настойчивость — это игра с огнем в пороховом погребе. — Михаил, задержитесь на минуту, — раздался голос Константина Николаевича. Старый учитель стоял на крыльце, кутаясь в длинное пальто. Эдуард Янович уже ушел вперед, прогревать машину. — Да, Константин Николаевич? Старик подошел ближе, его глаза за стеклами очков смотрели печально и понимающе. — Ты хороший мальчик, Миша. Ответственный. Но помни одну вещь: ты не можешь быть щитом для всех сразу. Иногда, пытаясь защитить человека от него самого, мы лишь ускоряем финал. Миша нахмурился. — Вы о Даниэле? — Я о любви, мой дорогой. О той её форме, которая не знает границ. Даниэль Ломбарди не выбирал свою судьбу. Он родился с сердцем, которое умеет только сгорать дотла. Не дай ему сжечь и тебя. — Я справлюсь, — твердо сказал Миша. — Справишься ли? — Константин вздохнул. — Береги Наталью. Она глупа в своей юности, но она не заслуживает той тьмы, которую может притянуть. И береги Даниэля. Его тишина — это крик о помощи, который слышишь только ты. Учитель кивнул на прощание и медленно пошел к машине Эдуарда. Миша остался один. Слова старика эхом отзывались в голове. Он понимал, что Константин Николаевич знает о синдроме Даниэля. Возможно, он видел таких людей раньше. Или читал в тех самых закрытых архивах, которые они вчера разбирали. Миша пошел домой дворами. Он думал о том, как завтра пойдет в аптеку, купит фрукты и лекарства для Наташи. Он придет к ней, не как влюбленный парень, а как человек, пришедший поставить точку. Он должен быть жестким. Он должен заставить её поверить, что он её ненавидит, если это потребуется. Лишь бы она держалась подальше от Даниэля. «Болезненная привязанность», — повторил он про себя название статьи из архива. Это не была привязанность Даниэля к нему. Это была их общая болезнь. Миша уже не мог представить свою жизнь без этого тридцатисекундного ожидания, без этих кивков, без этой жуткой, но искренней преданности. Придя домой, он обнаружил в мессенджере сообщение от Даниэля. Это было первое сообщение, которое Ломбарди написал сам. «Миша. Спасибо. За то, что не отпустил руку». Миша долго смотрел на экран. В этих нескольких словах было больше эмоций, чем во всех речах Булата. Он лег на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Ему снился тринадцатый сектор архива, где среди пыльных папок танцевала Наташа в красном платье, а за её спиной медленно поднималась огромная тень с глазами Даниэля. — Я всё исправлю, — прошептал Миша во сне. — Я обещаю. А в это время в своей квартире Даниэль Ломбарди сидел за столом, заваленным учебниками. Он не занимался. Он смотрел на секундомер на телефоне. 28... 29... 30. Он нажал «сброс» и снова запустил отсчет. Он тренировался. Он хотел подарить Мише еще хотя бы десять секунд своей речи. Ради этого он был готов терпеть любую боль, любую перегрузку. Но в его мыслях всё равно всплывал образ Наташи. Даниэль знал, что она заболела. Но он также знал, что микробы не убивают людей так быстро, как это может сделать его ревность. Он пообещал Мише не трогать её. И он сдержит обещание... пока она не переступит черту. Граница была проведена. И сегодня в кафе, благодаря болезни Наташи, она осталась нетронутой. Но туман за окном сгущался, и Миша знал, что каникулы не принесут покоя. Они принесут лишь тишину, в которой каждый звук будет казаться взрывом. *** Эдуард Янович, сидя в машине рядом с Константином, долго молчал, прежде чем завести двигатель. — Ты видел их, Костя? — спросил он, глядя на лобовое стекло, запотевшее от их дыхания. — Это уже не просто подростковая влюбленность. Это какая-то аномалия. — Это природа, Эдик, — отозвался старик. — Природа, которая иногда ошибается в дозировках. Мы дали Даниэлю «буфер» в лице Булата, мы окружили его правилами. Но мы забыли, что на каждого Ломбарди найдется свой Тимофеев. И тогда все правила летят к черту. — Ты думаешь, он опасен? — Он яндере, Эдуард. Он опасен по определению. Но пока Миша держит его за руку, он — человек. Как только рука соскользнет — он станет стихией. Эдуард вздохнул и нажал на газ. Машина скрылась в тумане, оставляя школу и её тайны позади. Восьмая глава их истории закончилась тихим снегопадом и хрупким перемирием, которое могло рассыпаться от одного неверного слова. Миша заснул, сжимая телефон в руке. Ему казалось, что он всё еще чувствует холод пальцев Даниэля. И этот холод был ему дороже любого тепла в мире. Он был готов бороться с Наташей, с учителями, с самим миром. Потому что там, в глубине тридцати секунд, он нашел то, что другие ищут всю жизнь — абсолютную, неподдельную истину. Пусть и болезненную. Пусть и смертельную.