Болезненная привязанность

Первая неделя декабря принесла с собой не только календарную зиму, но и ту липкую, навязчивую атмосферу праздника, которую Даниэль Ломбарди искренне считал издевательством над здравым смыслом. Снег пошел еще ночью — тяжелые, влажные хлопья облепили голые ветви деревьев, превращая школьный двор в декорацию к какой-то дешевой сказке. Для всех остальных это было время ожидания чуда, время гирлянд и запаха хвои, но для Даниэля зима была лишь временем «белого шума». Ослепительная белизна за окном резала глаза, а предновогодняя суета мешала его привычному распорядку — быть незаметным, быть холодным, быть пустым. В коридорах уже начали появляться бумажные снежинки, наклеенные на окна неровными руками младшеклассников, а в воздухе отчетливо пахло мандариновой кожурой. Даниэль стоял у окна на втором этаже, прижавшись лбом к холодному стеклу. Холод был единственным, что помогало ему удерживать тонкую грань между привычным безразличием и тем пугающим хаосом, который просыпался внутри всякий раз, когда в поле зрения появлялся Михаил Тимофеев. — Нет, ты прикинь, Дань! — голос Булата Мухаметова ворвался в сознание Ломбарди подобно звуку бормашины. — Древние египтяне вообще были помешаны на смерти, но при этом жили так, будто каждый день — это последний пир! Знаешь, как они делали мумии? Они вытаскивали мозг через нос специальным железным крючком! Чисто технически, они считали, что мозг — это просто орган для производства соплей, а всё важное находится в сердце. Представляешь, сколько людей тогда официально жили с «пустой» головой? Булат размахивал руками, едва не сбивая шапку с проходящей мимо семиклассницы. Он буквально искрился энергией, несмотря на то, что на часах было всего восемь утра. Его невысокий рост и подвижность делали его похожим на вечный двигатель, который Даниэль мечтал бы иногда просто выключить. Ломбарди молча смотрел на снежинку, которая медленно таяла на стекле с внешней стороны. Он не отвечал. Он ждал, когда поток фактов про бальзамирование иссякнет, но Булат был неисчерпаем. — А еще, — продолжал Булат, понизив голос до заговорщицкого шепота, — рабочие, которые строили пирамиды, устроили первую в истории забастовку из-за того, что им вовремя не выдали чеснок и пиво! Величие Гизе держалось на продуктовых наборах. Дань, ты меня вообще слышишь? Ты сегодня бледнее, чем этот снег. Даниэль едва заметно кивнул. Ему не было грустно, ему не было весело. С самого рождения его мир был лишен эмоциональных красок. Гнев, радость, разочарование — эти понятия существовали для него только на страницах учебников психологии. До того самого момента, как он впервые увидел Мишу. Теперь же его единственным «чувством» была одержимость, которая пульсировала в висках, как неисправный датчик. Чуть поодаль, у кабинета истории, разгоралась настоящая драма. Александра Лдово, чей рост в сто восемьдесят восемь сантиметров заставлял даже старшеклассников чувствовать себя неловко, стояла, скрестив руки на груди. Её лицо выражало крайнюю степень интеллектуального негодования. Против неё выступала Влада Ламина. Влада была чуть ниже, но её спокойствие и ледяная логика были достойным оружием против напора Александры. — Влада, ты слишком веришь в официальные бюллетени! — гремела Александра. — Сталин не мог просто умереть от инсульта на кушетке. Берия стоял за дверью и запретил охране входить. Это было спланированное убийство через неоказание помощи! Врачи приехали только через десять часов, когда мозг уже практически отключился. Это заговор, чистой воды заговор. — Саша, история не терпит сослагательного наклонения и теорий из желтой прессы, — спокойно отвечала Влада, поправляя очки. — Это была биологическая неизбежность. Гипертония, возраст, постоянный стресс и система, которую он сам создал — система, где каждый боялся проявить инициативу даже ради спасения вождя. Он стал заложником собственного страха. Это ирония судьбы, а не яд в вине. Их спор привлекал внимание проходящих мимо, но девушки не замечали ничего вокруг. В этот момент к ним подошла Наталья Лазарева. Наташа выглядела сегодня необычайно оживленной. Она поправила свои светлые волосы и, дождавшись паузы в споре подруг, победно улыбнулась. — Девочки, оставьте вы мертвых политиков в покое! У меня новости поинтереснее. Я начала встречаться с парнем из четвертого лицея. Артем, капитан волейбольной команды. Мы вчера официально решили, что мы пара. Антонина, стоявшая рядом, удивленно вскинула брови. — Ого! А как же наш Миша? Вы же с ним всегда были... ну, не разлей вода. Наташа лишь легко рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли ревности или горечи. — Миша? Ой, бросьте. Мы с ним просто друзья, вы же знаете. Мы как брат и сестра, с самого детства в одной песочнице. Артем — это совсем другое дело. У него такая подача, девочки, вы бы видели! Даниэль, стоявший достаточно близко, чтобы услышать этот разговор, почувствовал, как внутри него что-то болезненно щелкнуло. «Просто друзья». Это должно было успокоить его яндере-природу, но вместо этого оно лишь усилило тревогу. Теперь Миша был «свободен» от опеки Наташи. Теперь он был более уязвим. Или более доступен? Звонок прозвенел, как стартовый пистолет. 9 «А» и 9 «Б» ввалились в кабинет истории. Сегодняшний урок был совместным — это была идея Эдуарда Переца Яновича, молодого и амбициозного классного руководителя 9 «Б». Ему было всего тридцать, он обожал свой предмет и всегда старался привнести в него элемент игры или исследования. В углу, на своем обычном стуле, сидел Константин Финансов Николаевич. Восьмидесятилетний учитель литературы был полной противоположностью Эдуарда: тихий, мудрый, он казался человеком из другой эпохи, который видел всё и знал о своих учениках больше, чем они сами. — Итак, тишина! — Эдуард Янович хлопнул ладонями по столу. — Декабрь — это не только время поедания мандаринов. Это месяц памяти. Мы начинаем большой проект по героям Великой Отечественной войны. Но я не хочу, чтобы вы просто копировали статьи из Википедии. Мне нужно глубокое исследование в парах. Презентация, анализ личности, поиск малоизвестных фактов. Учитель начал расхаживать по классу, закладывая руки за спину. Константин Николаевич молча поглаживал свою седую бороду, внимательно глядя на Даниэля. Старый учитель всегда чувствовал ту странную, тяжелую ауру, что исходила от Ломбарди, но никогда не говорил об этом вслух. — Я сам распределил пары, — продолжил Эдуард, и по классу пронесся стон разочарования. — И я решил смешать ваши классы. Мы должны учиться работать в команде, невзирая на литеры в дневниках. Он начал зачитывать список. Александра Лдово и Влада Ламина предсказуемо оказались вместе — учитель решил дать им возможность доспорить до конца. Булат попал в пару к Антонине. Булат тут же начал шептать ей что-то про египетское оружие, на что Антонина лишь обреченно вздохнула. — И наконец, — Эдуард Янович сверился со своим списком, — Даниэль Ломбарди и Михаил Тимофеев. Ваша тема — подпольное движение и герои тыла. Даниэль почувствовал, как мир вокруг него застыл. Снежинки за окном, кажется, перестали падать. Голоса одноклассников превратились в невнятный гул. Миша, сидевший за вторую парту от него, обернулся. Его светлые волосы чуть растрепались, а в глазах читалось дружелюбное любопытство. Он улыбнулся Даниэлю — той самой улыбкой, которая была для Ломбарди одновременно и раем, и смертным приговором. Раз. Два. Три. Секундомер в голове Даниэля запустился автоматически. Тридцать секунд — это был его лимит. После этого срока его мозг переставал адекватно воспринимать реальность. Синдром яндере, спавший в тишине, пробуждался, превращая любую попытку общения в навязчивую идею обладания, контроля или агрессии. — Привет, напарник, — негромко сказал Миша, когда класс начал шуметь, обсуждая темы. — Похоже, нам досталась серьезная работа. Ты как, не против? Я могу взять на себя оформление слайдов, а ты поищешь архивные документы? Десять секунд. Даниэль смотрел на Мишу. Он видел каждую ворсинку на его школьном пиджаке, замечал, как расширяются его зрачки в тусклом свете ламп. Ему хотелось протянуть руку и коснуться его лица, чтобы убедиться, что он настоящий. Но он знал: если он это сделает, он не сможет остановиться. — Хорошо, — выдавил из себя Даниэль. Голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Двадцать секунд. — Слушай, — Миша придвинулся чуть ближе, и Даниэль почувствовал слабый запах хвои и чего-то теплого, домашнего. — Может, встретимся сегодня после уроков в библиотеке? Обсудим план. Там сейчас тихо, все на репетиции к балу ушли. Двадцать пять секунд. В голове Даниэля зашумело. Библиотека. Тишина. Только они вдвоем среди старых стеллажей. Образы будущего взаимодействия вспыхивали перед глазами, как кадры из фильма ужасов, перемешанные с кадрами из утопии. Его пальцы, лежавшие на парте, мелко задрожали. — Завтра, — коротко бросил Даниэль, вставая со своего места. — В четыре. В библиотеке. Тридцать секунд. Контакт прерван. Даниэль, не дожидаясь ответа, резко развернулся и вышел из класса, игнорируя удивленный взгляд Эдуарда Яновича. Он почти бежал по коридору, пока не оказался в тупике у запасного выхода. Там было холодно и темно. Он прислонился спиной к ледяной стене, тяжело дыша. Внутри него бушевало пламя, которое он не мог ни потушить, ни контролировать. Его «бесчувственность» дала трещину, и сквозь эту трещину сочилась густая, темная одержимость. Константин Николаевич, который вышел из класса спустя минуту, молча прошел мимо, лишь на мгновение задержав взгляд на Даниэле. Старик знал: в этой истории нет легких путей. Зима только началась, и снег, укрывавший город, скоро станет свидетелем того, как рушатся последние барьеры в душе человека, который никогда не должен был любить.