And I want it to stay like this forever

— Наш отец самый сильный, да, папа? — И самый быстрый!       Шейн кивает, обнимая своих любимых четырёхлеток, которые то и дело в восторженном нетерпении соскакивают с мест, когда их отец отправляет очередную шайбу в ворота соперников. Его собственное сердце замирает при каждом остром моменте. Но стоит его любимому супербыстрому альфе на ходу бросить взгляд своих ясных глаз в их сторону, как напряжение в груди слабеет — Шейн, как и всегда, продолжает верить в победу, мысленно повторяя: «Свет мой».       В перерыве дети зевают. А затем — сперва Ирина, а потом Любомир — прислоняются к Шейну по бокам и начинают дремать. Омега только умилительно улыбается, ласково целуя обоих в кудрявые макушки. Илья подъзжает к трибуне и, глядя на свою семью, рисует в воздухе сердечко. А затем говорит то, что Шейн легко читает по губам: — Я так люблю вас троих, душа моя.       Шейн хочет ответить, но здесь такой шум, да и полно народу. Так что он лишь виновато улыбается и кивает. И вдруг по трибунам проносится новая восторженная волна. Шейн поднимает голову и догадывается: их семейный момент захватили камеры и показывают на больших экранах. Шейн краснеет, машинально крепче обнимая детей. Когда он не может обнять Илью, близость их детей всегда даёт ему ощущение опоры и делает его храбрее.       Перерыв на исходе. К Илье подъезжает Любомир — капитан их команды. Они удараются крагами. Шейн приветственно кивает Любомиру. Когда-то именно он и познакомил их с Ильёй. Шейн приехал в Россию учиться. Светлана, сестра капитана и по совместительству однокурсница Шейна, познакомила их на одной из вечеринок. Девушка тогда пыталась их свести, но ничего кроме дружеского общения не вышло. А когда на одну из следующих вечеринок Любомир привёл с собой новичка из их хоккейной команды, Илью Розанова, Шейн впервые за двадцать лет понял, что такое взгляд, запах и прикосновение твоего истинного.       Сперва Илья показался ему грубоватым и неулыбчивым, даже угрюмым. Но Любомир, который рано потерявшему семью Илье заменил и старшего брата и, в силу их десятилетней разницы в возрасте, доброго наставника, шепнул тогда омеге, чтобы тот не покупался на первое впечатление.       Прав оказался Любомир.       Чем больше Шейн узнавал Илью, тем сильнее влюблялся в его невидимые с первого взгляда доброту, благородство и честность. А ещё он такой мужественный, сильный и смелый. И… красивый. Своей особенной суровой красотой.       Дети плохо спали ночью, а накануне их едва можно было уложить. Так что сейчас они не просыпаются даже от гула трибун и громкой музыки. И всё же, когда их показывают на экране, музыка становится тише. Шейн очень благодарен за этот добрый жест к его детям.       Звуки ударов клюшек об лёд и друг друга, лезвия коньков разрезают лёд. На катке его муж — настоящий воин, не ведающий усталости, сомнений и страха. Шейн знает: только вечером, когда Илья вернётся в их светлый и уютный дом, вся его усталость проступит на лице. Шейн обнимет его, позволив Илье сколь угодно долго отдыхать в его объятиях (конечно, пока кто-нибудь из их маленького кудрявого дуо не закричит радостно «отец, отец, мы хотим сказку»!).       Когда звучит финальный свисток, а счёт на табло говорит о победе команды Ильи, Шейн выдыхает. Давно проснувшихся детей уже невозможно удержать на месте. Да это и не нужно. Илья подхватывает их на руки и с гордостью делает с ними круг почёта. Шейн не переживает: альфа крепко и надёжно прижимает к себе самое дорогое в своей жизни. Сколько бы кубков он ни завоёвывал — то, как он гордится детьми, несопоставимо ни с одним из них. Шейн смотрит на них, зная, что живёт свою лучшую жизнь.

***

— Опять не спите? Эх, не надо было разрешать вам дневной сон.       Шейн, конечно, тихонько возмущается только для порядка. Его душа ликует, когда он видит, как Илья, несмотря на усталость, сидит в детской с их двойняшками по обе стороны, и рассказывает им русскую версию сказки «Златовласка и три медведя». Шейн помнит, как сам начинал учить русский язык, помнит, как, по его мнению, с ужасным акцентом сказал Илье на его родном языке «свет мой», когда тот надел ему на палец помолвочное кольцо. Но Илья тогда был на седьмом небе от счастья, ведь его омега ответил «да» и совершенно не заметил неловкости Шейна.       Новые зевки. Ну наконец-то. Видеть Илью с детьми — его любимое. Но мужу действительно нужно отдохнуть и расслабиться. Именно об этом Шейн собирается позаботиться.       Они вместе укладывают детей, Шейн целует их в щëки, особенно нежно прикасаясь губами к родинке на левой щеке Любомира — точь-в-точь на том же месте, как у Ильи. Ирине достались глаза Ильи, а их сыну — Шейна. Но только Любомиру передалась россыпь родинок, тогда как сладкое личико Ирины каждую весну покрывают милые веснушки — такие же, как у Шейна.       Илья крестит любимых малышей перед сном. Счастливые родители гасят свет в детской и, держась за руки, тихо покидают её. Две жизни, которые они создали вместе. Их бесценное сокровище. — А мне так сделаешь? — Илья улыбается, коснувшись лбом его лба и показывая на свою левую щеку.       Разве Шейн может ему отказать? Потянувшись вверх, он кладёт кончики пальцев на скулы альфы и несколько раз нежно целует родинку мужа, пока Илья обнимает его за талию. — Иди в душ. Я буду ждать тебя в нашей спальне, — игриво шепчет ему Шейн.       Илья жмурится и кивает с улыбкой.       Шейн встречает его в джерси под номером «81» на голое тело. Взгляд Ильи — смесь голода и всепоглощающей любви.       Илья улыбается, прильнув к его губам своими. Они смеются и часто дышат между поцелуями. Не снимая полотенца с собственной талии, альфа кладёт ладони на стройные бёдра омеги, скользит ими по мягкой ткани джерси, а затем и по обнажённой коже. Шейн уже трепещет под его прикосновениями. Сколько бы горячих ночей они не провели вместе — трепет не ослабевает. Илья медленно опускается перед ним на пол. Целует внутреннюю сторону бёдер мужа, постепенно поднимая край джерси, пока тот не оголяет пах и живот со шрамом внизу от кесарева сечения. Шейну неловко вспоминать, как, даже когда шрам зажил и им можно было вновь наслаждаться друг другом в постели, в первую же его течку после рождения детей Илья ушёл спать в другую комнату. Шейн знает: не потому что Илья больше не желал его. Альфа чертовски винил себя в той боли, что Шейну пришлось испытать. Даже когда Шейн намекнул, что «презервативы никуда не исчезли», Илья только покачал головой. А когда Шейн нашёл у него подавители, которые Илья принимал во время гона, это стало последней каплей. Шейн тогда, краснея, договорился с Любомиром, чтобы тот увёл остальных ребят пораньше из раздевалки, пока Илья был в душе. Омега, без одежды, полный решимости шагнул к нему под струи воды. Когда первой реакцией Ильи было запротестовать, Шейн, собрав всю свою силу, прижал мужа к стене и, прильнув к его груди, угрожающе предупредил: — Если посмеешь меня оттолкнуть — я в чем мать родила выйду ко всем остальным.       Зная собственнические инстинкты мужа, Шейн безошибочно ударил в цель. Илья тогда зарычал «ты только мой» и взял его три раза подряд — настолько он изголодался по близости с любимым.       А сейчас Илья осторожно целует тонкую бугристую дорожку на животе омеги. Шейн ощущает пульсацию там, где Илья оставил на его коже метку. Аромат мирта заполняет пространство.       Илья шепчет: — Душа моя.       Альфа прикладывается губами ниже, целует тёмные волоски в паху и проводит языком по аккуратному небольшому члену. Шейн выдыхает со стоном. Пальцы тонут в кудрях мужа. Шейн горячо шепчет ему: — Отнеси меня в постель, любимый.       Когда Илья ещё теснее прижимается к нему, он вздыхает. Тепло кожи альфы притупляется от ткани джерси между ними, а ему просто необходимо чувствовать всё её тепло на своей.       Одну руку он запускает в волосы Ильи, — хватка его нежна, но тверда, — прежде чем смотрит ему прямо в глаза: — Сними с меня джерси. И, наконец уже, избавься от своего полотенца. Оно всё равно держится на одном честном слове. — Ты слишком много болтаешь, душа моя, — Илья хихикает над ним. — За разговорами у нас не останется времени на другое. — У нас есть всё время в мире, — мягко возражает Шейн.       Кончик языка альфы влажно скользит по его распухшим губам, и он останавливается на секунду, прежде берётся за край джерси и стягивает его через голову Шейна. Затем сбрасывает полотенце и возвращается к губам омеги.       Шейн позволяет альфе прижать себя к быстро нагревающейся от их тел простыне, позволяет его рукам без устали нежить его тело, а сам не упускает ни единой возможности сжать пальцами кожу мужа, прихватить её зубами у шеи и тут же заласкать языком — каждый след от поцелуя, каждый укус, каждый неконтролируемый царапок. Размашистыми движениями, слегка надавливая, он гладит спину и ягодицы альфы. Как же бились мелкой дрожью его пальцы в самом начале их отношений и какими же уверенными они стали сейчас.       Омега чувствует, как Илья зубами прихватывает у самого сердца, дразнит кончиком языка сосок, обводит кругами и движется вправо. Проделав то же самое с другим, спускается ниже, наконец, переходя границу у талии.       Шейн тонет в ласках мужа, с лихвой отдавая их в ответ. В самый пик близости они глушат крики о губы и кожу друг друга. Хотя дверь спальни заперта изнутри, они сейчас точно были бы не в состоянии снова укладывать проснувшихся малышей. — Люблю тебя, — Шейн говорит Илье, прижимаясь щекой к его груди. — Люблю… люблю. — Знал бы ты, как я люблю тебя, душа моя, — Илья целует его в макушку, вдыхая свеже-пряный аромат. Он подарил его Шейну.       Засыпать в объятиях Ильи — его сокровенное счастье. Шейн желал бы остаться в них навсегда. За окном в последний раз вспыхивает и гаснет на горизонте солнце уставшего дня, но то, что горит между ними, не в силах погасить все дожди и океаны земли.