Ивовые слёзы

      Образ бледной девушки в белой рубашке, чьи глаза светились в темноте болота, никак не вязался с образом смиренной дочери священника. Но факты — вещь упрямая, даже если они выглядят как бред сумасшедшего. Я решила, что единственный способ во всём разобраться — это нанести визит преоту Васыле. В конце концов, кто, как не отец, должен знать правду о своей дочери?       Дорога к часовне святого Иоанна сегодня казалась особенно крутой. Ноги, ещё не отошедшие от ночного марафона по грязи, ныли при каждом шаге. На подходе к старым стенам я снова заметила его. Тот самый мальчишка. Он сидел на корточках у корней раскидистого дуба, но, едва завидев мою фигуру, подскочил, как ошпаренный.       — Стой! — крикнула я, хотя знала, что это бесполезно.       Он бросился наутёк с такой прытью, будто за ним гнались все демоны этого леса. Я честно попыталась его догнать, ломясь сквозь кусты и проклиная свою страсть к расследованиям, но мальчик ловко проскользнул между стволами и словно растворился в зелени. Остановившись и тяжело дыша, я вытерла пот со лба. «Хватит», — подумала я. Слишком много беготни для одной недели. Мальчишка подождёт, сейчас у меня была цель поважнее.       Подойдя к часовне, я привычно окликнула хозяина:       — Преоту Васыле! Вы здесь?       Тишина была мне ответом. Я заглянула в полумрак помещения, но там было пусто, лишь пахло воском и старым деревом. Решив обойти здание, я направилась к той самой пристройке, где мы пили чай, и замерла. В нескольких десятках метров, прямо там, где я в прошлый раз обнаружила инфернальную тушу коровы, стоял священник.       Он был без своей торжественной рясы, в простой тёмной одежде, и методично вычищал амбар. Заметив меня, он разогнулся и устало улыбнулся, хотя в его глазах читалась глубокая печаль.       — Опять вы, доамна. Я же говорил, что здесь не самое лучшее место для прогулок.       — Я пришла поговорить, — начала я, стараясь не смотреть на то место, где раньше была кровь.       — Вижу, вы заняты?       — Да, — он тяжело вздохнул, отставляя инвентарь. — Снова беда. В последнее время скот дохнет один за другим. Не только у меня — у многих в посёлке. Болезнь или… что-то иное. Земля словно отторгает нас.       Я решила зайти издалека и спросила про мальчишку, который только что от меня сбежал. Васыле присел на край деревянного ящика.       — Это мой служка, помогает по хозяйству и в часовне. Бедный ребёнок, он глухой от рождения. Не пугайтесь его дикости, он просто не слышит вашего голоса и боится чужаков.       Пазл в моей голове щелкнул. Вот оно! Теперь понятно, почему он так странно реагировал на мои вопросы из разговорника и убегал, когда я пыталась заговорить. Он не игнорировал меня — он просто жил в мире абсолютной тишины.       Пользуясь моментом, я аккуратно перевела разговор на дела домашние.       — Вам, должно быть, тяжело одному справляться со всем этим? Неужели некому помочь, кроме этого мальчика?       Преот Васыле на мгновение замер, его лицо исказила тень боли, которую невозможно было сыграть.       — Раньше мне помогала дочь, Иляна. Она была моей правой рукой… — он замолчал, глядя куда-то сквозь меня. — Но она пропала. Полгода назад. Как и другие девушки из нашего района.       Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Значит, Аурика не ошиблась. Иляна — дочь священника, и она официально считается пропавшей. Мои мысли закрутились в бешеном ритме. Если она пропала, то что она делала ночью на болоте? Почему она не вернулась к отцу, который так явно по ней тоскует? В моей голове Иляна всё ещё оставалась живым человеком — напуганной беглянкой, которая по каким-то причинам скрывается в лесу. Но этот красный блеск в глазах…       Я посмотрела на преота, который продолжал чистить амбар, и поняла: либо он чего-то не договаривает, либо его дочь превратилась в нечто, о чём в молитвах не упоминают. Мы поговорили с преотом ещё немного — о погоде, о том, как трудно достать хорошие семена в это время года, о подорожавшем в столице топливе. Обычные, пустые слова, которые служат лишь ширмой для того, о чём говорить по-настоящему страшно. Когда я наконец попрощалась и начала спускаться по склону, в затылке продолжало свербеть знакомое чувство: я что-то упускаю. Какую-то мелкую, незначительную деталь, которая никак не желала вставать на своё место.       Слова Васыле о глухоте мальчика объясняли его реакцию на мои окрики, но не объясняли того взгляда, которым он провожал меня в первый день. В нём не было пустоты тишины — в нём было предостережение. Мне казалось, что прислужник сбегает не от меня, а от того, что я могу случайно обнаружить. Он знал этот лес, каждую его кочку и каждое гнилое дерево. Если Иляна всё ещё где-то здесь, он — единственный, кто может привести меня к ней без лишних свидетелей. Нужно будет попробовать «поговорить» с ним ещё раз, но на сей раз без криков и погонь.       Я вышла на основную тропу, ведущую к моему коттеджу. Справа, за плотной стеной проснувшихся деревьев, угадывалась серая гладь болота. Воздух там казался густым, застоявшимся, и меня снова накрыло волной смутной тревоги. Казалось, само это место выжидает, когда я совершу следующую ошибку.       — Опять гуляешь в одиночестве? — раздался знакомый голос, заставив меня вздрогнуть.       Раду стоял чуть поодаль, прислонившись к своей кэруце. Его вид, как всегда, был невозмутимым, но в глазах светилось любопытство, которое начало меня раздражать. В какой-то момент плотина моего хладнокровия рухнула. Мне нужно было выговориться кому-то, кто не станет креститься или цитировать писание.       — Раду, я вчера была на болоте, — выпалила я, глядя ему прямо в глаза. — И я видела там человека. Девушку.       Сосед даже не изменился в лице. Он лишь медленно поправил кепку и в своём обычном, слегка насмешливом стиле поинтересовался:       — И как она? Не мороя ли ты, часом, встретила в этой ночной сорочке?       Внутри у меня что-то неприятно ёкнуло. Это слово — «морой» — преследовало меня, как навязчивая мелодия. Я раздражённо отмахнулась, хотя ладони мгновенно стали влажными.       — Перестань. Это была живая девушка, Раду. Бледная, испуганная... наверное. Она стояла там совсем одна.       Раду внезапно посерьёзнел. Он окинул взглядом лесную чащу и подошёл ближе. Заметив, как меня мелко трясёт — то ли от воспоминаний, то ли от сырого ветра — он заговорил уже другим тоном, более деловым и жёстким:       — Если там действительно кто-то прячется, это дурные вести. В лесу сейчас неспокойно, зверьё лютует, да и болото шуток не любит. Если это человек, ему нужна помощь. А если нет... в любом случае, одной тебе там делать нечего.       Он замолчал на мгновение, что-то обдумывая, а затем предложил:       — Давай так. Сегодня ночью я выйду с тобой. Будем патрулировать край болота. Вдвоём мы быстрее поймём, что за гостья к нам пожаловала, и если это кто-то из «наших», то это может быть опасно для всех нас.       Я заколебалась. Идея идти ночью к трясине вместе с человеком, которого я едва знала, была не намного умнее одиночного похода. Но мысль о том, что я снова увижу те красные глаза в полной темноте без всякой поддержки, пугала меня ещё сильнее.       — Хорошо, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Встретимся у спуска к озеру в полночь.       Мы договорились, и я направилась к дому, кожей чувствуя, как за моей спиной смыкаются тени деревьев. Этой ночью я либо найду ответы, либо окончательно стану частью той истории, которую так неосмотрительно решила прожить на собственной шкуре.