Потерянный в море

Голова гудит так, будто по ней отплясывала чечетку рота солдат в тяжелых ботинках. Лип сидит на продавленном диване в гостиной, тупо уставившись в лист бумаги. «Неудовлетворительно». Жирная красная буква «F» расплывается перед глазами, словно клякса. Биохимия. В который раз. Он комкает лист и швыряет его в сторону мусорного ведра, но промахивается. Бумажный шарик с тихим шорохом падает на пол, заваленный носками Дебби и огрызками пиццы. Поднимать его Лип не собирается. Как не собирается пересдавать этот гребаный экзамен. Или собирается? Он уже сам не знает. В комнате шумят. Карл орет на Лиама из-за пульта, Фрэнк, как ни странно, в отключке на кухне, раскинув руки в позе распятого мученика, и только храп нарушает тишину. Фиона на работе, тащит на себе этот долбаный дом. А он? Он не может даже выучить пару параграфов. Оценки — дерьмо. Тройки, двойки. Учителя смотрят на него уже не как на вундеркинда из трущоб, а как на очередного неудачника, который не оправдал надежд. «Мистер Галлагер, если вы продолжите опаздывать...», «Мистер Галлагер, ваш потенциал...». Потенциал. Смешно. Какой потенциал может быть у парня, который вкалывает в автомастерской до седьмого пота, чтобы оплатить счета за электричество, а ночами пытается впихнуть в себя учебник по химии? На работе тоже завал. Клиент — мудак, который не хочет платить за замену масла, потому что «у него рука дрогнула, когда он чек выписывал». Хозяин мастерской, мистер О’Мэлли, наезжает, что Лип слишком медленно возится. А Лип просто устал. Он вымотан до такой степени, что кости гудят, а в глазах темнеет. Времени нет. Его никогда нет. Оно утекает сквозь пальцы, как вода из прорванной трубы в подвале. И Лип чувствует, как эта липкая субстанция затягивает его. Сначала за щиколотки, потом по колено, по пояс. Это не просто паутина — это трясина. Трясина Южной стороны. Она пахнет пивом, дешевым виски Фрэнка и безнадежностью. Она хватает его за глотку и тянет вниз, шепча: «Ты такой же, как все. Ты никто. Ты останешься здесь навсегда». Как с этим бороться? Как выкарабкаться, если каждый шаг вперед отбрасывает тебя на два шага назад? Он смотрит на свои руки. Руки механика, в ссадинах и машинном масле, хотя он так старательно их оттирал перед учебой. Мысль приходит простая и страшная, как удар током: нужно выбрать что-то одно. Либо учеба. Либо работа. Если он бросит колледж, станет легче. Господи, насколько же станет легче! Можно устроиться в тот же автосервис на полный день. Или грузчиком в магазин на углу, к Тони. Таскать ящики, получать нормальные деньги, приносить их домой, чувствовать себя мужиком. Фиона перестанет смотреть на него с этой усталой тревогой во взгляде. Можно будет купить пива, забить на всё и просто... жить. Существовать. Но почему-то, когда он представляет это, внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. Потому что это значит сдаться. Это значит признать, что Мэнди и Фиона были правы? Нет. Это значит признать, что они ошибались. Он помнит тот день, как сейчас. Фиона стояла на кухне, скрестив руки на груди, и орала на него: «Ты не будешь очередным пьянчужкой, как наш старик! Ты поступишь!». А Мэнди... Мэнди, которая тогда уже была его девушкой, стояла рядом и смотрела на него своими огромными глазищами, в которых плескалась целая вселенная боли и надежды. И она, Мэнди Милкович, девчонка, которую отец лупил каждый божий день, которая знала о жизни только с обратной стороны дерьма, — она толкала его вперед. В колледж. Подальше от неё. Лип до сих пор не понимает этого. Почему, Мэнди? Почему? Ты же знала. Ты не могла не знать. Если бы я уехал, если бы я правда врубился в эту учебу с головой, между нами всё бы кончилось. Я бы стал для тебя чужим, высокомерным засранцем из колледжа, а ты бы осталась здесь, с этим... с этим дерьмом. Это был твой билет. Ты могла бы держать меня здесь, цепляться, ныть, ревновать, забеременеть в конце концов. Сделать всё, что сделала бы любая нормальная девчонка с Южной стороны, чтобы удержать парня, который светит ей как шанс на спасение. Но ты этого не сделала. Он восхищается ею за это. До скрежета зубов. До холодного пота. Эта девчонка, которую жизнь била больнее, чем Фрэнк бьет по бутылке, оказалась в сто раз благороднее всех этих профессоров в колледже с их потенциалами. Она отдала ему свое будущее. Просто взяла и отдала. И за это же он её ненавидит. Тоже до скрежета. Потому что она сделала выбор за него. Так же, как Фиона. Они решили, что знают, как для него лучше. Они решили, что его жизнь ценнее, чем то, что могло бы быть у них с Мэнди. Они взяли на себя ответственность, вытолкали его пинками из этого болота, а сами остались в нем. Фиона — в этом доме, с детьми и Фрэнком. Мэнди — с отцом-садистом. И теперь он здесь. Сидит на этом вонючем диване, завалил биохимию, и нет сил даже встать за пивом. Он свободен? Нет. Он в еще более глубокой яме, чем был. Потому что теперь он должен не только себе. Он должен им. Фионе. Мэнди. Всем, кто в него верил. Поэтому он не может бросить учебу. Не может пойти в грузчики. Это было бы предательством. Самый гамлетовский вопрос Южной стороны: быть или не быть? Сдохнуть здесь от усталости, пытаясь выплыть, или сдаться и медленно тонуть в трясине, зная, что тебя уже однажды спасли? — Лип! — орет Карл. — Лиам ссыт в мои кроссовки! Лип закрывает глаза. Голова гудит. Паутина сжимается. Выбора нет. Выбор уже сделали за него. Осталось только не облажаться. Но как, черт возьми, это сделать, когда сил нет даже открыть глаза? В доме было нечем дышать. Буквально. Липу казалось, что стены гостиной, оклеенные дешевыми обоями в цветочек, которые Монро клеила еще лет десять назад, медленно съезжаются. Они давили на грудную клетку, сжимали ребра, не давали легким расправиться. — Твою мать, да заткнитесь вы! — рявкнул Лип, но его голос потонул в общем гвалте. Его никто не услышал. Или услышали, но забили. Он уставился в учебник. Биохимия. Цикл Кребса. Эти формулы плясали перед глазами, как пьяные черти. АТФ, ФАД, НАД… Какая, к черту, разница, как клетка получает энергию, если у тебя самого нет сил даже на то, чтобы дочитать страницу до конца? Если твой собственный организм — та же клетка, запертая в организме этого проклятого района. Мысли путались. Перед глазами снова встала Мэнди. Как она стояла тогда, на крыльце, провожая его взглядом. Она не плакала. Милковичи не плачут. Она просто смотрела. Взглядом, в котором смешались гордость, обреченность и прощание. Она знала, что он уходит. И она сама толкнула его в спину. — Ты справишься, Лип, — сказала она тогда. — Ты не такой, как мы. А он такой. Такой же. Он сидит здесь, в этой вонючей дыре, и не может сдать гребаную биохимию. Он такой же неудачник, как Фрэнк. Просто у Фрэнка алкоголизм, а у него — синдром отличника, которому не хватает воздуха. Ярость поднялась откуда-то изнутри, из-под диафрагмы. Горячая, едкая, как желудочный сок. Она залила глаза, застучала в висках. Лип резко встал. Учебник полетел в стену. Глухой стук заставил Карла и Дебби на секунду замолчать и уставиться на брата. — Лип, ты чего? — спросила Дебби с испугом. — Ничего, — процедил он сквозь зубы. — Дышать иду. Он не пошел к двери. Дверь вела в тот же мир, в ту же реальность. Он подошел к окну в гостиной, которое выходило на задний двор. Старая рама, краска облупилась, открывается с трудом, но открывается. Лип дернул, рама со скрипом поддалась, впуская в комнату прохладный ночной воздух. Воздух свободы. Или иллюзии свободы. — Ты куда? — крикнул Карл. — Сказал же, дышать! Лип перекинул ногу через подоконник, потом вторую. На секунду замер, сидя на подоконнике, спиной к дому, лицом к темноте. Позади орали дети, храпел Фрэнк, пахло бедностью. Впереди была только ночь. Холодная, равнодушная, но хотя бы не воняющая пивом и отчаянием. Он спрыгнул. Ноги мягко коснулись пожухлой травы. Он не оглянулся. Если оглянуться — увидишь окно, за которым твоя жизнь. А он хотел от нее сбежать. Хотя бы на одну ночь. Ночная Южная сторона была другим миром. Днем она была шумной, грязной, опасной. Ночью она затихала. Фонари горели через один, разбитые хулиганами или просто от старости. Тени от деревьев падали на тротуары причудливыми узорами, в которых мерещились монстры. Но Лип не боялся монстров. Он вырос среди них. Он шел быстро, сунув руки в карманы старой толстовки с капюшоном, натянутым на глаза. Куда он шел? Он сам не знал. Ноги несли его невесь куда. Просто вперед, подальше от дома, подальше от мыслей об учебе, о работе, о Мэнди, о Фионе, о том грузе, который висел на плечах тяжелее любой штанги. Он проходил мимо знакомых мест. Вот бар, где Фрэнк просаживает их пособие, когда удается его перехватить. Вот церковь, куда Кев иногда затаскивает Веронику по воскресеньям, надеясь, что бог простит им их грехи. Ещё куча домов. Окна темные, спят. Нормальные люди спят по ночам. А он, Лип Галлагер, вундеркинд из трущоб, бродит как неприкаянный, потому что внутри него ад, который жжет почище любого пламени. Мысли в голове скакали, как блохи на тощей собаке. Бросить колледж? Легко. Сказано — сделано. Работа, деньги, уважение. Но уважение кого? Себя? Если он бросит, он докажет всем, что они были правы. Что Фрэнк прав, когда говорит, что Галлагеры — это грязная кровь, которая ни на что не годна, кроме как пить и размножаться. Что учителя в школе, которые смотрели на него с надеждой, а теперь смотрят с разочарованием, — правы. Потенциал. Гребаный потенциал, который он просрал. Не бросать? А как вытянуть эту лямку? Работа жрет время. Учеба жрет мозг. А дома жрут остатки нервов. Он разрывается на части. Как тот чувак в средневековье, которого привязывали к двум лошадям и пускали в галоп в разные стороны. Только лошади уже оторвали ему ноги, и он просто кровавое месиво волочится по земле. Он вспомнил слова профессора Юнгер. Она сказала ему как-то: «Лип, тебе нужно научиться выбирать приоритеты. Ты не можешь объять необъятное». Легко говорить, когда у тебя есть свой дом, своя машина, своя жизнь, в которой не нужно думать о том, где взять денег на прокладки для сестры или на еду для младшего брата. Злость снова кольнула изнутри. Злость на весь мир. На несправедливость. На то, что одним все дается, а другие должны выгрызать каждую крошку зубами, рискуя сломать челюсть. Он свернул за угол и пошел по Уоллес-стрит. Здесь было еще тише. Дома стояли плотной стеной, некоторые заброшенные, с заколоченными окнами, некоторые жилые, с тусклым светом в глубине комнат. Тишина давила на уши. И вдруг тишину нарушил звук. Нет, не звук — обещание. Мягкое, урчащее, низкое. Лип остановился. Напротив одного из домов, чуть дальше по улице, стояла машина. Но это была не та рухлядь, на которой обычно ездили по району — ржавые пикапы, побитые «Хонды», старые «Шевроле» с отваливающимися бамперами. Нет. Это был мустанг. «Ford Mustang GT». Темно-синий, почти черный в темноте, с низкой посадкой и хищным силуэтом. Он стоял у обочины, припаркованный чуть криво, словно хозяин ставил его в спешке. Хромированные диски тускло поблескивали в свете единственного работающего фонаря. Капот длинный, мускулистый. Зверь. Хищник, случайно забредший в стаю шакалов. Лип замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как у кролика, увидевшего удава. Только это был не страх. Это было что-то другое. Возбуждение. Жажда. Он огляделся. Улица пуста. В окнах дома, у которого стояла машина, темно. Хозяин, видимо, спит, нажравшись или натрахавшись, и видит десятый сон. Ключи? Ключи наверняка в доме. Но Липу были не нужны ключи. Отец научил его одному полезному навыку, кроме умения пить не закусывая и определять, в каком баре сегодня наливают бесплатно. Фрэнк в молодости был неплохим угонщиком. Не для денег, а так, для души. И Лип, сам того не желая, впитал это умение, как губка. Он знал, как замкнуть провода. Знал, какие машины заводятся с пол-пинка, а какие требуют сноровки. Это была глупость. Чистой воды идиотизм. Если его поймают, колледж можно забыть. Не просто забыть — вычеркнуть из жизни. Уголовное дело, судимость, социальный работник, который придет проверять условия жизни. Фиона его убьет. Нет, хуже. Фиона посмотрит на него так, как смотрела на Фрэнка в самые плохие его дни. С усталой, выжженной безнадежностью. Но именно эта мысль — о том, что будет, если его поймают, — стала последней каплей. Решение пришло мгновенно, как озарение. Плевать. Ему было плевать на колледж. Плевать на Фиону. Плевать на Мэнди. Плевать на потенциал и на всех, кто в него верил. Сейчас, в эту секунду, ему было нужно только одно — сесть за руль этого зверя, нажать на газ и почувствовать, как ветер раздирает его волосы, как ревет мотор, заглушая храп Фрэнка, крики детей и его собственные мысли, которые грызли мозг без остановки. Он подошел к машине. Огляделся еще раз. Пусто. Только ветер гоняет по асфальту обрывки газет и пустые пивные банки. Лип дернул ручку двери. Закрыто. Конечно. Он усмехнулся. Замок был простой, старый, без затей. Он достал из кармана складной нож, который всегда носил с собой для работы (и не только), и, засунув лезвие между стеклом и уплотнителем, аккуратно надавил. Щелчок — и замок поддался. Он сел в салон. Запах новой машины. Ну, не новой, но ухоженной. Пахло дорогим освежителем, кожей или дерматином, но хорошим и чуть-чуть табаком. Салон был чистый, темный, уютный. Другая жизнь. Жизнь человека, у которого все в порядке. Который не знает, что такое закладывать вещи в ломбард, чтобы оплатить счет за газ. Руки легли на руль. Он был приятно прохладным, обтянутым кожей с перфорацией. Лип закрыл глаза на секунду, вдохнул этот чужой, чистый воздух. А потом наклонился под приборную панель. Провода. Красный и черный. Он нашел их на ощупь, по памяти. Пальцы, привыкшие к грубой работе, ловко зачистили изоляцию ножом. Соединил. Искра. Мотор чихнул раз, другой, и вдруг заурожал, запел, зарокотал — мощно, ровно, сыто. Зверь проснулся. Лип выпрямился. На лице его застыла странная улыбка — не веселая, а какая-то дикая, злая. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Из темноты на него смотрели свои глаза — уставшие, с кругами под ними, с безуминкой. — Ну что, поехали? — спросил он свое отражение. Отражение не ответило. Лип выжал сцепление, воткнул первую передачу и плавно нажал на газ. Мустанг мягко тронулся с места, словно барс, крадущийся в ночи. Фары он не включал. Пусть поедет в темноте, пока не отъедет подальше. Он вырулил со двора и покатил по пустынной улице. Сердце колотилось где-то в горле. Адреналин жег кровь. Он сделал это. Он сделал это, черт возьми! Только выехав на Индиана-авеню, Лип включил фары. Свет разрезал темноту, выхватывая пустые перекрестки, заколоченные витрины магазинов, редкие фигуры полуночников, торопливо пересекающих дорогу. Он не знал, куда едет. Ему было все равно. Он просто ехал. Жал на газ, и мустанг слушался его беспрекословно. Разгонялся до шестидесяти, до семидесяти, до восьмидесяти миль в час. Ветер выл за окном, но в салоне было тихо — хорошая шумоизоляция. Это был кайф. Чистый, первобытный кайф. Он чувствовал мощь мотора каждой клеткой тела. Вибрация руля передавалась в руки, в плечи, в позвоночник. Он слился с машиной в одно целое. Он больше не был Липом Галлагером, неудачником из Южной стороны, который завалил биохимию. Он был гонщиком. Он был свободным. Город проносился мимо. Районы сменяли друг друга. Вот знакомые трущобы, где каждый угол пахнет мочой и безнадегой. Вот промзона с мрачными корпусами заводов, похожими на спящих чудовищ. Вот начали попадаться районы получше — с аккуратными домиками, подстриженными газонами, машинами в гаражах. У людей здесь есть гаражи. У людей здесь есть жизнь. Злость снова всколыхнулась, но теперь она смешалась с этим чувством полета. У этих людей есть гаражи, а у него — только ржавый велик Лиама и вечно ломающаяся стиралка. У них есть спокойный сон, а у него — бессонница и мысли о суициде. Не в прямом смысле, а в смысле самоубийства своей будущности. Но сейчас, в этой машине, он был королем мира. Он нажал на газ еще сильнее. Стрелка спидометра перевалила за девяносто. Впереди показался длинный прямой участок дороги, ведущий к въезду на трассу. Сайт-Сайд. Промышленная зона, порт, старые доки. Ночью там никого нет. Идеальное место. Лип свернул на съезд и покатил в сторону доков. Вокруг тянулись мрачные силуэты портовых кранов, похожих на гигантских динозавров, застывших в вечном сне. Груды контейнеров, штабеля досок, запах воды и солярки. Он выключил фары. Вокруг стало совсем темно, только луна серебрила воду вдалеке. Он ехал почти на ощупь, ориентируясь по памяти. Дорога здесь была разбитая, но мустанг пружинил на кочках, как заправский спортсмен. Лип остановился у самой воды, прямо на краю бетонного пирса. Впереди была только черная гладь озера Мичиган и редкие огни кораблей на горизонте. Он заглушил мотор. Тишина навалилась внезапно, оглушительная после рева двигателя. Только волны тихо плескались о сваи и ветер посвистывал в такелаже пришвартованных неподалеку барж. Он откинулся на сиденье. Руки все еще дрожали. Он провел ладонями по лицу, чувствуя щетину, пот, грязь. Что он наделал? Он угнал тачку. Реальную, дорогую тачку. Теперь он не просто студент-неудачник, он угонщик. Смешно. Ему стало смешно. Сначала тихо, потом громче. Он засмеялся в салоне чужой машины, глядя на ночное озеро. Смех был истерический, на грани срыва. Он смеялся над собой, над своей жизнью, над этой гребанной ситуацией. Он выбрался из дома через окно, чтобы подышать, и угнал «Мустанг». Только Галлагер способен на такое. Смех стих так же внезапно, как начался. Накатила пустота. Он сидел в темноте, в чужой красивой машине, и чувствовал себя еще более потерянным, чем час назад. Адреналин схлынул, оставив после себя только усталость и тупую боль в висках. В бардачке наверняка есть документы хозяина. Лип открыл его. Там лежала пачка салфеток, инструкция по эксплуатации и пластиковая карточка страховки. Он посветил телефоном. Билл Х. Андерсон. Адрес где-то в пригороде, в Напервилле. Билл Андерсон. Наверное, хороший парень. Работает в офисе, ездит на этом мустанге по выходным, любит свою жену, детей, собаку. А сейчас спит и не знает, что какой-то псих из гетто угнал его мечту. Почему-то от этой мысли стало тоскливо. Он позавидовал Биллу Андерсону. У Билла Андерсона есть все. А у Липа Галлагера есть только его башка, которая варит, и яйца, которые постоянно заставляют его влипать в истории. Он завел мотор снова. Просто чтобы услышать этот звук. Рык зверя заполнил салон, заглушил тоску. — Ну что, Билл, — сказал Лип вслух, обращаясь к пустоте. — Покатаемся? И он рванул с места, развернувшись на пирсе так, что визг покрышек разбудил окрестных чаек. Он поехал вдоль доков, лавируя между контейнерами, набирая скорость, чувствуя себя героем боевика. Сейчас ему не хватало только Кевина на пассажирском сиденье с пивом и какой-нибудь телки сзади. Но он был один. И это одиночество в красивой, быстрой машине было особенно острым. Контраст между тем, что он чувствовал внутри, и тем, что его окружало, разрывал душу. Он гнал по пустынным дорогам сайт-сайда, петляя между складскими помещениями, старыми элеваторами, заброшенными ангарами. Свет фар выхватывал из темноты граффити на стенах, битое стекло под ногами, остовы старых машин, которые, в отличие от его «Мустанга», уже никогда не поедут. Проезжая мимо одного из ангаров, он заметил движение. Тени. Несколько фигур возле костра. Бомжи? Торчки? Местная шпана? Сердце екнуло, но Лип не сбавил скорость. У него не было при себе ничего ценного, кроме машины, но машина — это не его проблема. Он пронесся мимо, даже не взглянув в их сторону. Свои. Такие же, как он. Только у него сейчас была тачка, а у них — только костер и бутылка. Он въехал на территорию старого завода. Корпуса стояли черные, с выбитыми окнами, напоминая скелеты. Когда-то здесь кипела жизнь, работали люди, гудели станки. А теперь — только ветер и крысы. Как в его душе. Когда-то там кипела жизнь, были надежды, планы. А теперь — пустота и злость. Лип остановил машину посреди огромной бетонной площадки, бывшей, видимо, погрузочной. Вокруг — ни души. Только луна и звезды. Он вышел из машины. Ночной воздух обжег лицо свежестью. Он обошел мустанг вокруг, провел рукой по капоту. Металл был еще теплым после бешеной гонки. Он залез на капот, уселся, свесив ноги на лобовое стекло. Достал пачку сигарет, закурил. Дым поплыл вверх, к звездам, которые здесь, вдалеке от города, были видны гораздо лучше, чем над Уоллес-стрит. Он сидел и смотрел на небо. Мысли понемногу успокаивались, входили в берега. Что дальше? Рано или поздно хозяин проснется, вызовет копов. Или уже вызвал. Копы, может, и не будут искать старую развалюху, но такой мустанг будут искать. Это вопрос времени. Но Липу было плевать. Пусть ищут. Сейчас, в эту минуту, он был здесь. Он был на капоте «Мустанга» под звездами, вдали от дома, от проблем, от долбаной биохимии. Он был никем. Он был свободным. Он был счастлив. Насколько вообще может быть счастлив парень, угнавший чужую машину. Он сидел и курил, слушая тишину, изредка прерываемую криками чаек и плеском волн где-то далеко. Ночь принадлежала ему. Он украл ее у Билла Андерсона. И, черт возьми, это было лучшее, что случалось с ним за последние месяцы. Лип не заметил, как задремал. Проснулся от холода. Тело затекло, шея затекла. Рассвет. Серое, мутное небо над озером. Вода казалась свинцовой. Холод пробирал до костей. Он слез с капота, размял затекшие мышцы. Ноги не слушались, пальцы онемели. Пора было решать, что делать дальше. Бросить машину здесь? Рано или поздно ее найдут. Отогнать обратно? Рискованно, там уже могут быть копы. Оставить где-нибудь в районе, где угон — обычное дело, чтобы ее разобрали на запчасти? Но мустанга было жалко. Глупо, но жалко. Он словно стал его частью. Его на несколько часов. Лип сел в машину, завел мотор, включил печку на полную. Теплый воздух обжег лицо. Он посидел так несколько минут, глядя на просыпающийся сайт-сайд. Где-то вдалеке загудел первый буксир, возвещая начало рабочего дня. Скоро сюда придут люди, начнут грузить контейнеры, суетиться. Надо уезжать. Он выехал с территории завода и покатил обратно в сторону города. Ехал медленно, без прежнего куража. Адреналин кончился, осталась только тупая усталость и похмелье от бессонной ночи. Глаза слипались, тело требовало сна. Решено было бросить мустанг у гаражей, а домой идти пешком, чтобы не попасться копам. Но по пути домой Лип, видимо, свернул не туда. Что было странного для него, обычно он таким не страдал. Но не в этот раз. Он стоял напротив дома Милковичей. Лип моргнул. Огляделся. Знакомый забор, покосившееся крыльцо, ржавый остов машины во дворе. Точно. Он стоял у дома Мэнди. Как, черт возьми, он сюда попал? Он шел домой, но ноги принесли его совсем в другое место. Подсознание? Привычка? Раньше, когда они встречались, он ходил этой дорогой каждый день. Тело запомнило маршрут лучше, чем мозг. Он уже собрался развернуться и уйти, пока его не заметили, Милковичи-старшего лучше не встречать на пустой желудок, как дверь дома скрипнула и отворилась. На пороге стояла Мэнди. Она была закутана в огромную толстовку, явно мужскую, размера на три больше, чем нужно. Капюшон был накинут на голову, но несколько тёмных прядей выбились и падали на лицо. Внизу — трусы и старая майка, выглядывающая из-под толстовки. Ноги босые, на бетонном крыльце, холодном, как задница ведьмы. Она курила, щурясь от утреннего солнца. Увидев Липа, она замерла на секунду. Сигарета застыла в воздухе на полпути ко рту. А потом лицо ее осветилось. Не просто улыбкой — сиянием. Таким теплым, искренним, какое бывает только у людей, которые действительно рады тебя видеть. У которых не осталось ни злости, ни обид, только эта дурацкая, безнадежная нежность. Она спрыгнула с крыльца и, не обращая внимания на холод, босиком пошла к нему через грязный двор. — Лип? — голос ее был хриплым ото сна, но в нем слышалась улыбка. — Ты чего здесь? С ума сошел? Который час? Она подошла вплотную. От нее пахло сном, теплом постели и той самой дешевой косметикой, которой она всегда пользовалась. Запах, въевшийся в память. Запах Мэнди. Лип открыл рот, чтобы сказать что-то умное, чтобы объяснить, почему он стоит у ее дома в шесть утра, когда они не вместе уже несколько месяцев. Но вместо этого из него вылетело: — Хочешь покататься? Мэнди удивленно подняла бровь. Посмотрела на пустую улицу за его спиной. — На чем? Ты приперся пешком, Галлагер. У тебя даже велика нет. — Машина есть, — сказал Лип. И сам удивился своим словам. — Там, недалеко. Стоит. Он и сам не знал, зачем предложил ей это. Зачем позвал. Зачем пришел именно сюда. Но сейчас, глядя в ее сонные глаза, он понял: ему это было нужно. Как воздух. Как глоток воды после недели в пустыне. Ему нужно было видеть ее. Нужно было, чтобы она была рядом. Потому что только с ней он чувствовал себя... собой. Не студентом, не неудачником, не обузой для семьи. Просто Липом. Мэнди смотрела на него долго, изучающе. Она всегда умела читать его, как открытую книгу. Видела то, что он прятал от других. И сейчас она, конечно, видела, что с ним что-то не так. Что он на грани. — Подожди секунду, — сказала она и убежала в дом. Вернулась через пару минут, уже в джинсах, натянутых под толстовку, и в кедах на босу ногу. Волосы кое-как собрала в пучок. На ходу допивала какую-то гадость из кружки, похожую на растворимый кофе. — Пошли, — сказала она просто. — Только если это угнанная тачка, я ничего не знаю. Лип усмехнулся. Она всегда была умнее, чем казалась. — Пошли. Они пошли к тупику, где Лип оставил мустанг. Он шел и молился всем богам, в которых не верил, чтобы машина стояла на месте. Чтобы ее не успели угнать. Чтобы ему было на чем везти Мэнди. Они свернули за угол гаражей. И Лип выдохнул. Мустанг стоял на том же месте. Темно-синий, хищный, красивый. Солнце играло на капоте, отражаясь слепящими бликами. Рядом ни души. Ни копов, ни местных умельцев с инструментами. — Ни хрена себе, — выдохнула Мэнди. — Лип, это... это тачка. Реальная тачка. — Знаю, — сказал он, доставая ключи. — Чья? — Одного чувака из Напервилля. Билла. Позаимствовал на ночь. Мэнди засмеялась. Звонко, искренне, как умела только она. — Ты угнал тачку? Лип Галлагер, гребанный преступник. А как же колледж? — Наплевать, — отрезал Лип. — Садись. Они сели в машину. Салон все так же пах чистотой и дороговизной. Мэнди провела рукой по торпеде, по кожаным сиденьям, по ручке КПП. — Красиво, — сказала она тихо. — Богато. Лип завел мотор. Мустанг заурчал, довольно, сыто. Мэнди вздрогнула от неожиданности и снова засмеялась. — Громкий! — Держись, — сказал Лип и выжал газ. Они вылетели из тупика, оставив за собой клубы пыли и визг покрышек. Лип гнал по улицам Южной стороны, лавируя между ямами, подрезая редкие машины. Ему было плевать на правила, на копов, на все. Особенно сейчас, когда рядом была Мэнди. Казалось ее сумасшествие передавалось и ему. — Куда мы едем? — крикнула она, перекрывая рев мотора. — К озеру! — крикнул он в ответ, вжимая педаль газа в пол. Они выехали за город и покатили по шоссе, тянущемуся вдоль озера Мичиган. Слева тянулись лесополосы и редкие домики, справа — бескрайняя водная гладь, серая, с белыми барашками волн. Ветер здесь был сильнее, машину чуть покачивало на трассе. Лип свернул на съезд к одному из пляжей, которые знал с детства. Здесь они тусили с пацанами, пили пиво, пытались клеить телок. Место было дикое, неофициальное, без спасателей и туалетов. Просто полоса песка, кусты да холодная вода. Он припарковал мустанг прямо у обочины, почти на песке. Выходить не хотелось. Хотелось сидеть вот так, вдвоем, в тепле, слушать мотор и чувствовать ее рядом. — Выйдем? — спросила Мэнди. — Холодно. — Ну и что? Я замерзла в машине сидеть. Хочу на воздух. Они вышли. Ветер тут же набросился на них, продувая толстовки насквозь. Было около десяти утра, но пляж был абсолютно пуст. Ни души. Только чайки кричали над водой да волны лениво накатывали на песок. Слишком холодно для купания. Слишком рано для загорающих. Только для двоих сумасшедших, угнавших машину и сбежавших от реальности. Мэнди, не спрашивая, стащила с себя кеды и пошла босиком по песку. Лип пошел за ней, сунув руки в карманы. Песок был холодным, но она, кажется, не замечала. Она всегда была такой — не чувствовала холода, боли, страха. Или просто умело прятала. Они дошли до самой воды. Мэнди остановилась у кромки, позволив волнам лизать ее босые ступни. Взвизгнула от холода, но не отошла. — Холодная, зараза, — сказала она, оборачиваясь к Липу. Он стоял чуть поодаль, смотрел на нее. Ветер трепал ее волосы, выбившиеся из пучка. Толстовка раздувалась пузырем. Она была красивая. По-своему, по-милковичевски, дикой, необузданной красотой, которую не спрятать ни за какой одеждой. — Чего стоишь? Иди сюда, — позвала она. Он подошел. Встал рядом. Молча. Волны набегали на песок, шипели, отступали. Тишина была только фоном, на котором слышно было дыхание друг друга. Мэнди достала пачку сигарет, зажигалку. Прикурила, затянулась, передала ему. Он взял, затянулся. Они курили одну на двоих, как делали всегда, когда были вместе. Это было интимнее любого секса. Ритуал. Доверие. — Рассказывай, — сказала Мэнди, глядя на воду. — Что рассказывать? — Все. Чего ты такой дерганый? Чего тачки угоняешь? Чего ко мне приперся ни свет ни заря? Лип молчал долго. Смотрел на воду, на горизонт, где небо сливалось с озером. Сигарета догорела почти до фильтра, обжигая пальцы. Он бросил окурок в воду, волна тут же подхватила его и унесла. — Все рушится, Мэнди, — сказал он наконец. Голос был хриплый, чужой. — Учеба. Работа. Дом. Я разрываюсь на части. Ничего не успеваю. Экзамен завалил. Учителя смотрят как на идиота. Фиона пашет как лошадь, а я... я даже помочь нормально не могу. Потому что учусь. А учусь — потому что вы с Фионой вбили мне в голову, что я должен. А я не знаю, должен ли. Я не знаю, чего я хочу. Я просто... тону. Он замолчал. Слова закончились. Горло сдавило. Он не привык говорить о таком. Не привык открываться. Но с Мэнди было можно. С Мэнди было нужно. Она повернулась к нему. В глазах ее не было жалости. Жалость он ненавидел. В них было понимание. Такое глубокое, какое бывает только у тех, кто сам тонул и знает, каково это — когда вода смыкается над головой. — Лип, — сказала она тихо. — Ты справишься. Ты всегда справлялся. — Не всегда, — покачал он головой. — Сейчас вот не справляюсь. — Справишься. Ты просто устал. — Я не просто устал, Мэнди. Я... — он замолчал, подбирая слова. И вдруг выпалил то, что вертелось на языке весь последний час, всю ночь, все последние месяцы. — Мне нужен якорь. Она удивленно подняла брови. — Что? — Ты единственное, что держит меня на месте. Когда я с тобой, я не чувствую, что меня несет куда-то в бездну. Я просто... здесь. С тобой. И все остальное перестает быть важным. Ты — единственное, что имеет смысл во всей этой херне. Мэнди смотрела на него долго. Ветер трепал ее волосы, вода лизала ноги, а она смотрела. Потом на лице ее появилась улыбка. Та самая, теплая, сияющая. — Господи, Лип, — сказала она и пихнула его в плечо. Не сильно, по-дружески. — Ты совсем размяк в своем колледже. Раньше ты был жестче. Он невольно усмехнулся. — Размяк, да. — Нет, — она вдруг стала серьезной. — Ты не размяк. Ты просто перестал притворяться. Она снова пихнула его, на этот раз сильнее, почти сбивая с ног. — Но если ты сейчас разревешься, я прыгну в это озеро и утону нафиг. Не доводи до греха. Он засмеялся. Впервые за долгое время — искренне, громко, освобождающе. Смех вырывался из груди, разгоняя тучи в голове. Мэнди смотрела на него и тоже смеялась. Звонко, по-девчачьи, хотя девчонкой она не была уже лет с двенадцати. Они стояли на пустом пляже, под холодным ветром, и смеялись как ненормальные. Чайки шарахнулись от них в стороны. Волны накатывали на берег. А им было плевать на все. — Идем, якорь, — сказала Мэнди, беря его за руку. — Замерзла я. В машине хоть тепло. Рука у нее была холодная, но Липу показалось, что через нее передается тепло. Живое, настоящее. Они сидели в машине. Лип включил печку на полную, и салон быстро наполнился теплом. Мэнди забралась на сиденье с ногами, поджав колени к подбородку и закутавшись в свою огромную толстовку. Сигарета дымилась в пепельнице. Они молчали. Но молчание было легким, не давящим. Просто тишина двух людей, которым не обязательно говорить, чтобы понимать друг друга. — А что будет с тачкой? — спросила наконец Мэнди. Лип пожал плечами. — Отгоню обратно. Поставлю, где взял. — А если поймают? — Не поймают. Я аккуратно. Мэнди фыркнула. — Аккуратно он. Угнал тачку, покатался, вернул. Прямо рыцарь на сияющем коне. — На темно-синем, — поправил Лип. — Темно-синем, — согласилась она. Помолчали. — Лип, — сказала Мэнди вдруг. — Ты правда думаешь, что я твой якорь? Он посмотрел на нее. В ее глазах не было кокетства или желания услышать комплимент. Был вопрос. Серьезный. — Правда. — А чего тогда... — она запнулась. — Чего тогда мы не вместе? Вопрос повис в воздухе. Тяжелый, неудобный. Лип отвел взгляд, уставился на приборную панель, на которой красовался логотип мустанга — скачущая лошадь. — Потому что я идиот, — сказал он просто. Мэнди усмехнулась. — Это я и без тебя знаю. — Нет, серьезно. Ты толкнула меня в колледж. Ты сказала, что я должен уехать, должен учиться, должен стать кем-то. А я... я не знаю, как быть с этим. Я не знаю, как быть с тобой и с учебой одновременно. Потому что когда я с тобой, мне плевать на учебу. А когда я учусь, мне кажется, что я тебя предаю. — Глупости, — отрезала Мэнди. — Ты меня не предаешь. Ты живешь свою жизнь. А я... я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо. — А ты? — повернулся он к ней. — Что будешь делать ты? Мэнди пожала плечами. — Как-нибудь выживу. Милковичи не тонут. — Тонут, — сказал Лип тихо. — Еще как тонут. Твой батя... — Не надо про батю, — оборвала она резко. — С батей я сама разберусь. Они снова замолчали. За окном ветер гнал по пляжу песок, волны бились о берег. А в салоне чужой машины было тепло и уютно. Как в другом мире. Как в мире, где нет проблем, нет долгов, нет Фрэнка, нет Милковичей-старших. Только они двое. — Поехали назад, — сказала Мэнди. — А то хватятся. — Кто? — спросил Лип. — Тебя? Твой батя уже на работе, наверное. — Тебя. В колледже. И Фиона. — Наплевать. — Не наплевать. Поехали. Она была права. Как всегда. Лип завел мотор. Мустанг отозвался урчанием. Он вырулил с пляжа на трассу и покатил обратно в город. Они подъехали к дому Милковичей. Лип остановил машину чуть поодаль, чтобы не светиться перед соседями. Мэнди сидела, не торопясь выходить. — Спасибо, — сказала она. — За покатушки. — Спасибо, что составила компанию, — ответил он. Она потянулась к нему, чмокнула в щеку быстрым поцелуем. Губы были теплые и мягкие. — Ты справишься, Лип. Я знаю. Она вышла из машины, захлопнула дверь и, не оглядываясь, пошла к дому. На пороге остановилась, махнула рукой и скрылась внутри. Лип смотрел на закрывшуюся дверь. В груди было тепло. То самое тепло, которое она умела в нем зажигать. Якорь. Она была его якорем. И, может быть, он был ее, хоть она никогда в этом не признается. Он развернул машину и поехал к тому дому, откуда взял ее прошлой ночью. Улица была все так же пуста. Он припарковал мустанг почти на то же место, где тот стоял вчера. Вышел, протер руль, панель, дверные ручки. Пусть Билл Андерсон сам решает, что с ним делать. Потом развернулся и пошел пешком к дому. К своему дому. К своей жизни. К своей учебе. К своим проблемам. Но теперь идти было легче. Потому что внутри горел маленький огонек. Огонек, который зажгла Мэнди своим присутствием, своей улыбкой, своей верой в него. Он залез в окно. В доме все так же воняло перегаром и жареной картошкой. Фрэнк перебрался с пола на диван и храпел теперь там, обняв пустую бутылку. Карл и Дебби смотрели телик, прибавив громкость на максимум. — Лип, ты где был? — крикнула Дебби. — Гулял, — ответил он, проходя в свою комнату. Он рухнул на кровать. Усталость навалилась каменной плитой. Но в голове было ясно. Впервые за долгое время. Надо сдать эту биохимию. Надо разобраться с работой. Надо поговорить с Фионой. Надо... много чего надо. Лип закрыл глаза и провалился в сон. Спокойный, без сновидений. Впервые за долгое время.