Семья - это важно?

«Семья - это важно? Не говорите! В одной комнате со страхом все детство учиться жить. Принимать свои комплексы, как родителей. Приказано любить, но любить - это отвратительно!»

«Помогите Элли» - pyrokinesis

***

Ночь впервые за несколько недель, если не месяцев, выдалась спокойной. Насколько это было возможно в нынешней реальности. Холодный ветер лениво разносил по городу только что выпавший снег. Ротков тонул в глубоких сумерках: улицы почти не освещались из-за нехватки электроэнергии, лишь несколько отдаленных друг от друга фонарей выступали своеобразными путеводителями. Видимость ограничивалась пятью-шестью шагами, но и это казалось роскошью. В мире, где тьма стала естественной средой обитания, даже такое дрожащее мерцание дарило надежду на безопасность. Донован стояла на крыльце поместья, все еще одетая в свой фирменный наряд - серую рубашку с запахом набок и прямые черные брюки. Она только недавно выбралась из лаборатории, в которой провела около трех дней (без учета перерывов на рваный сон, перекусы и непродолжительные совещания). Женщина прижалась напряженной спиной к бетонной стене, уставшие от холодного освещения глаза наблюдали за плавной игрой снежинок в тусклом сиянии луны. Тлеющая сигарета между ее губ казалась единственным живым источником тепла. Вместе с пеплом, предательски оседавшим на обуви, к ногам будто осыпались и события пережитых будней. В последнее время голова стала ощущаться невыносимо тяжелой, налитой свинцом: мысли, копившиеся собрание за собранием, вылазка за вылазкой, эксперимент за экспериментом наложились друг на друга и затормозили поступление действительно стоящих внимания идей. Женщина прислонила ладонь ко лбу - больше из привычки, машинально, - и кожа там оказалась горячее, чем предполагали нормы человеческого организма. Но это не вызвало тревоги. Даже термин «хроническая» не описывал в полной мере степень усталости профессора. Она стала ее оболочкой, вторым «я». И сколько лет Ллойд жила в этом ритме - от затяжки до затяжки, от одной вспышки боли до другой? Отчеты, опыты, службы, нервные тики, крылатые твари, дом... Дом? Непривычное слово разнеслось по телу глухим эхо, заставив женщину нахмуриться и затянуться так сильно, что самокрутка истлела наполовину. Профессор обернулась, бросив изучающий взгляд на роскошный фасад здания. Имела ли она в виду поместье и базу, в восстановление которых ушло бесчисленное количество ресурсов? Работу, когда-то раскрывшую ее потенциал? Или мысль уходила гораздо глубже, к людям, которые воспитывали ее в померкшем прошлом? Но каждое из предположений вызвало у Донован лишь рефлекторное желание закатить глаза. Уютом помещений наслаждаться было некогда - она не бывала толком в «своей» комнате, предназначенной для отдыха. Работа давно превратилась в долг и неизбежную обязанность, отнимающую жизненные силы. А семья... кровные родственники никогда не видели в ней отдельную личность, словно собственная дочь была неисправностью в их идеальной системе. Когда вокруг не остается ничего знакомого, привычного, неволей задумываешься о детстве - тоскливо, с терпким привкусом ностальгии и щемящим, почти наивным желанием вернуться в этот беззаботный возраст. Хочется верить во времена, когда мир был похож на нескончаемую раскраску, принесенную мамой с работы. Хочется чувствовать твердую, стабильную почву под ногами и так наивно надеяться, что каждый твой шаг приведет тебя к чему-то великому, к светлому «завтра». Но если этот период был беспросветной трагедией, воспоминания становятся не островком спасения и теплого умиротворения, а необитаемой сушей в океане памяти, за которую сознание цепляется намертво, не давая ей уйти на дно даже в самые яростные шторма. Ее невозможно покинуть, ждать спасения - по-глупому оптимистично. Сколько ни кричи, сколько ни зови на помощь, никто не отзовется, потому что на этой земле никогда не было жизни. Ты заперт в этом безмолвии один. Навсегда. Челюсть омерзительно хрустнула. Донован закрыла глаза. И в этой пустоте всплыла картина, навечно выжженная на обратной стороне сетчатки.

***

Серые обои, которые родители однажды запланировали поменять, но так и не вернулись к обсуждению этого вопроса снова. Большая, заставленная мебелью комната, имевшая от «детской» одно только название. Сквозняк, пробиравшийся глубоко под кожу вместе с отвратительными мурашками даже в теплые летние дни. И что-то неосязаемое, что нельзя было ни заклеить, ни украсить, ни отогреть. Страх. Профессор не испытывала его уже много лет, но он остался кровавым шрамом на ее сердце. Напоминанием о том, что ее личный апокалипсис начался задолго до того, как весь остальной мир официально сошел с ума. Первой ассоциацией с домом всегда была его гробовая, почти стерильная тишина. Ни единого лишнего звука, который не имел бы практического смысла: ни детского смеха, ни оживленных разговоров за ужином всей семьей, ни шумных вечеров с друзьями. Этого не было в пространстве Ллойдов никогда. Лишь гнетущая своей пустотой дисциплина. Казалось, оглушающее беззвучие окутало Донован с первым же вздохом. Был ли этот дом когда-то иным, живым? Досталось ли брату достаточно тепла, прежде чем на его плечи легла обязанность терпеть младшую сестру? Ответы на эти вопросы навсегда остались вне зоны ее досягаемости. От этой мысли пальцы крепче сжали сигарету. Судьба детей была решена еще задолго до их рождения: сын - обязательно военный (на очень крайний случай ему могли позволить податься в науку). А дочь... дочери не было в планах семейства. Зачем этому дому нужна еще одна женщина, которая либо провалится на половине пути к признанию, либо просто выйдет замуж за кого-то поуспешнее и останется в тени законного супруга? Любой из этих исходов был равен профессиональной непригодности, а значит - окончательному провалу. Но она родилась, словно уже одним своим появлением на свет перечеркнула все правила. Она заставила реальность прогнуться, выстраивая маршрут жизни не по чужим траекториям, а по пути ее еще не осознанной воли. Отец, военный генерал, не смог смириться со «слабым звеном» в его идеальной цепи. И свое несогласие с полом ребенка он выразил в выбранном для нее имени. Донован. Мужское, грубое, громкое, совершенно не подходившее этому круглолицему созданию, едва способному разлепить глаза. Но мужчине не нужна была дочь, ему нужен был солдат. С первого крика девочка была прозвана «черным воином», и этот приговор должен был сопровождать ее до последнего вздоха. Собственное имя стало для нее несмываемой меткой, клеймом, обязывающим ее ежечасно, каждым своим поступком и достижением, выгрызать право на существование и человеческое признание в мире, где ей изначально не было места. Брат воспитывался сурово, потому что он был старше, рос наследником, а Донован - просто потому, что имела наглость родиться. Но им обоим пришлось учиться быть независимыми раньше, чем они узнали значение этого слова. Родители, связавшие себя с чужими судьбами, присутствовали в жизни собственных детей лишь как образы, как оболочка людей, которые должны защищать и вести через тьму. Однако никто не учил маленькую Донован справляться со страхом этой самой темноты - она, поджав губы, всматривалась в пустоту перед собой и подавляла всякое чувство, пока результат не становился успокаивающим для детского воображения. Именно тогда в ней зародилась нездоровая тяга к абсолютному, единоличному контролю. В доме Ллойдов дисциплина была главным, если не единственным условием существования в этих стенах. Профессор рано осознала, что тишина и собранность в их пространстве были безопасными, но они же могли погубить тех, кто не следовал выстроенным правилам. Родители не поощряли болтовню. Считали, что слова должны идти в сопровождении с действием, иметь практический вес. Если кто-то имел наглость открыть рот «не по назначению», его речь тут же пресекалась тяжелым взглядом двух пар выцветших от возраста глаз. Мама и папа... Мать и отец будто всю жизнь переговаривались одними глазами. Даже между собой обменивались не предложениями, а сухими фактами и долгими, выверяющими взглядами. Если они и озвучивали мысли, то вполголоса. Речь их всегда была четкой, будто заранее продуманной и выученной. Родители не приветствовали проявления эмоций: громких споров, бурных восхищений или, упаси Бог, слезных представлений. Последнее в их иерархии чувств было высшим проявлением слабости, «второсортности» человеческой натуры. Так профессор выучилась умело прятаться за масками и читать других людей. Не по движениям губ и произносимым фразам, а по выражению лиц, по каждым микрореакциям и секундному трепету век, по расширенности зрачков и едва уловимому напряжению челюсти. Отец не любил лишних звуков совсем. Из его рта никогда не доносилось даже таких обыденных слов, как «спасибо» или «пожалуйста». Он все говорил на языке взглядов: ругал долгим, сверлящим взором, способным вытянуть все проступки из глубины сознания, даже если они были давно и надежно похоронены; приказывал коротким, точным движением зрачков, не оставляющим места для возражений; хвалил - что было редкостью - медленным морганием и кивком головы. Разъяснения были роскошью, требовавшей времени и, самое главное, правильных чувств на их выражение. Ни того, ни другого у поседевшего раньше своих лет мужчины не было. Мать, чей научный триумф в области биологии так и остался на уровне «ближайшей цели» после появления детей, была немногим разговорчивее мужа, но временами могла позволить себе короткое замечание или шаблонный вопрос из разряда «Как прошел день?», «Как чувствуешь себя сегодня?». Но эти фразы, произнесенные хриплым от долгих лет курения голосом, не имели ничего общего с материнской заботой. Они несли в себе совершенно иную цель - проверить на исправность механизм понимания, скорость реакции. От Донован требовался односложный отклик. Ответ получен - контакт в норме. Затянувшаяся тишина - связь нарушена. Если отец видел в дочери «ошибку», то мать воспринимала ее как второй шанс - чистый биологический черновик, на котором можно было переписать историю собственного профессионального падения; сосуд, который она могла наполнить лучшим материалом и возвести «себя» в совершенство через этого маленького человека. Ее взгляд не давил своей пристальностью - он искал изъяны и совершенные стороны, оценивал, словно она смотрела в зеркало, в котором хотела - или катастрофически боялась - увидеть свое отражение. Ее пугало и завораживало сходство с Донован. Помимо черт лица, которые с самого раннего возраста обозначали их неоспоримое родство, в этой девочке был заложен ее генетический код, ее жажда признания, ее потенциал. Ее невоплощенные в жизнь мечты о великом. Мать никогда не хвалила ее. Она лишь отслеживала прогресс, фиксировала отсутствие ошибок, и, как итог, коротким кивком показывала одобрение. Это скупое признание было дороже любых ласковых слов для ребенка - оно означало, что ее видят, что Донован все еще «исправна». С годами потребность быть исключительной, значимой превратилась в защитный барьер. И теперь, стоя на крыльце поместья в Роткове, профессор понимала, что эта броня давно вросла в мышцы, переплелась с клетками, прижилась на уровне ДНК. Женщина не умела просто «быть» - она умела «управлять», «контролировать». Процессами, людьми, собственным телом, которое предательски горело от лихорадки.

***

Холод сибирской зимы оказался суровее веса воспоминаний. Тонкие пальцы подрагивали в воздухе от онемения. Легкий щелчок отправил окурок в небольшой сугроб. Тихое шипение нарушило наэлектризованную тишину. Назойливые мысли, наконец, отступили. Ллойд усмехнулась. Сухо, коротко, без намека на веселье. - Все к лучшему, - хрипло прошептала она себе под нос. - По крайней мере, я не передам эту эстафету мучений по наследству. Женщина потянулась к ручке двери, возвращаясь в поместье с обманчиво пустой головой. Она оставила воспоминания снаружи, прекрасно зная, что этого самовнушения не хватит надолго. Прошлое никогда не уходит. Оно лишь меняет форму, впитывается в стены, оседает пеплом на заснеженных ступенях, на ботинках, в легких и терпеливо ждет момента, когда ты снова окажешься один на один с молчанием наполовину освещенной улицы.