Единение

– Что... Почему он здесь? Хёнджин замирает посреди интервью, устремив взгляд вдаль. – Что, простите? – Н-нет, ничего, извините… – требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. – О чём мы? Ах, да... Как вы уже знаете, темой выставки я избрал свой путь творческого становления, которым хотел бы поделиться со зрителями. Давайте начнём отсюда, – Хёнджин подводит журналистку к картине на стене и между делом быстро озирается. В противоположном углу зала больше никто не стоит. Хёнджин сглатывает ком в горле. Нет, нет, пожалуйста! Только его сегодня не хватало! Как прикажете продержаться целое интервью, если больше всего теперь хочется убежать и спрятаться?! Жаль, на собственной выставке провернуть такой трюк не получится... Мероприятие в самом разгаре. В светлых помещениях Фонда современного искусства Картье весь день слышится стук шагов по отливающему новизной полу и разговоры гостей. Хёнджин лавирует между ними, выражая благодарность за присутствие и смущённо принимая похвалу. Несмотря на обилие знакомых и незнакомых лиц и накопившуюся усталость от многих часов на ногах, он старается уделить хоть немного времени едва ли не каждому, пытаясь при этом выглядеть презентабельно. Фотографы на каждом шагу, и ведь обязательно щёлкнут затвором именно в момент, когда вдруг решишь почесаться или неудачно моргнёшь. Всё должно быть идеально, потому что для художника это первая выставка такого масштаба, к тому же в историческом здании. До этого он занимал камерные пространства, где не было столько места для полной коллекции работ. Тревожные мысли и сомнения гулко пульсируют в голове, но Хёнджин всеми силами с ними борется. Судя по комментариям посетителей и коллег, пока получается неплохо. В настоящий момент он и его картины – главные герои интервью известной журналистки из «Art Press». Во что до сих пор верится с трудом. Они стоят в окружении начальных работ Хёнджина. Что-то из этого – карандашные наброски предметов, людей, те, что не стыдно показать. Но большая часть – натюрморты с букетами. Они пятнами выделяются на белоснежной стене и перемигиваются оттенками. Несмелые творческие поиски. – Представляю вам свои первые работы. Как видите, на младших курсах я был действительно увлечён цветами, – в улыбке отражается лёгкая грусть воспоминаний, – и искал свой стиль и материал. Я экспериментировал, и так появилась серия буквально самых ярких работ. Тяжёлые бордовые розы перемежаются нежными хризантемами, подсвечиваются янтарными подсолнухами, отливают прозрачностью нарциссов. Случайные мазки под влиянием эмоций или доскональная выверенность каждого движения кисти. Как бы там ни было, все эти картины – хроника самого счастливого периода в юной жизни. Хёнджин тогда снимал небольшую двухкомнатную квартиру в доме на углу тихих сеульских улиц, делил её с тремя другими студентами университета искусств и всей душой ненавидел рано вставать на пары. Ладно, только половинкой души, если Чанбин будил его поцелуями, когда он опять подслеповатыми после часов рисования глазами неправильно устанавливал будильник. – Наверное, начиная с них я поверил, что чего-то стою как художник, – тихо добавляет Хёнджин. Он поверил в себя благодаря Чанбину. Именно он вложил в голову мысль, что не нужно прятать себя, если повезло определиться с делом жизни. Чанбин был рядом во время судорожной подготовки к просмотрам, кутал в плед и поддерживал, а если что-то не ладилось, успокаивал и уверял, что в следующий раз обязательно выйдет лучше. Так и получалось. У них были самые нежные дни и самые жаркие ночи. Хёнджин утопал в любви. Казалось, в какой-то момент его трепетное сердце не выдержит и разорвётся на тысячи разноцветных конфетти, просто потому что не способно вместить столько чувств. Даже соседи, Минхо и Джисон, называли их самой приторно-сладкой парочкой на свете. Чанбин принимался показательно громко возмущаться, а Хёнджин только счастливо хихикал и не возражал. Трудно было с этим спорить, когда на свободном от красок углу подоконника регулярно сменяли друг друга небольшие букеты – подарки от Чанбина по стоящим и не очень поводам. Цветы увядали, но никогда не умирали и в виде картин продолжали жить с ними в одной комнате. – Писали ли вы в этот период полноценные работы с другой тематикой? – вырывает из воспоминаний голос журналистки. – Или вы тогда думали, что окончательно определились с жанром? – Да, писал. Я начал задумываться, что как автор хотел бы качественно изображать ещё и портреты, пейзажи, животных, в общем, всё, что вижу. И тогда создал одну картину, – Хёнджин неловко оттягивает ставший тугим воротник, – В неё я вложил искренние чувства, и она, в свою очередь, прошла многое вместе со мной. – Но где же она? – Возможно, вы даже уже видели, – Хёнджин взмахивает рукой по направлению к центру зала. – Я подумал, нужно особое место. Как, наверное, для самого личного, что я когда-либо создавал, да и, возможно, создам. Художник мысленно выдыхает. Хорошо, что разместил картину отдельно. Есть время собраться с духом перед рассказом. Задумчивый взгляд отлипает от пола. Экскурсия по живой истории продолжается. Вся съёмочная процессия идёт дальше и переходит к соседней стене. На контрасте с яркой цветочной палитрой, картины здесь покрыты пыльным слоем тоски. – Хёнджин, почему такой резкий переход? – тоже удивляется журналистка. И следом добавляет: – Цветов больше нет, разве что вот эти, – она указывает на единственный букет, совсем не похожий на предыдущие. – Вам они надоели? Нет, конечно же нет. Хёнджин очень любил цветы и мог бы запечетлевать их до бесконечности. Просто с ним больше не было того самого, кто их дарил. А если бы даже и получал от других, ему бы самому они не сдались. Поэтому мрачный натюрморт с пожухлыми бутонами и острыми краями листьев в простой прозрачной вазе стал последней главой этой книги. Чанбин остался в другой части света, а Хёнджин переехал в Париж. У него, по идее, здесь должен был начаться новый счастливый этап, но радости не ощущалось. Все светлые чувства будто бы остались в маленькой квартире на пересечении тихих улиц в родном Сеуле. Хёнджин на автомате ходил на занятия в Академию искусств, выполнял только необходимый минимум, чтобы не вылететь, и много плакал, когда думал, что Феликс, его сосед по общажной комнате, не видит. Трудно было представить, как прожить здесь два долгих года. Место, где Хёнджин никогда даже не мечтал оказаться, опостылело с самого начала. Разве успех, от которого, по идее, следовало пищать от восторга, должен был столь дорого обойтись? Поэтому в ответ на последний вопрос журналистки Хёнджин может выдавить только: - В каком-то смысле. Больше не было настроения. Я начал изображать эмоции. Как на картинах, так и в жизни. Старался не позволять тоске разлагать себя хотя бы на людях, а по возвращении в комнату подолгу смотрел на свои работы прямиком из прошлой жизни. В какой-то момент в порыве отчаяния чуть не уничтожил их все, если бы не вовремя зашедший Феликс. Он вообще оказался на редкость понимающим: не лез в душу с расспросами, хотя, скорее всего, и так обо всём догадывался, был внимателен и проявлял заботу как мог. Наверное, Хёнджин в первые месяцы в чужой стране держался только благодаря нему и редким созвонам с Джисоном. Из жизни ушло вдохновение. Редкие наброски «для себя» окончательно лишились жизнерадостности. Со страниц скетчбуков и клочков бумаги смотрели искажённые агонией или унынием лица. Хёнджин даже попробовал изобразить автопортрет: получилось скрюченное нечто с нервно заломанными руками. Впрочем, именно так он себя и ощущал. Временами в голове проскальзывала малодушная мысль: как было бы здорово отмотать время назад. Всё сложилось бы иначе, если бы он меньше болтал. И не раскидывал документы по всей комнате. У Чанбина тогда бы не вышло воспользоваться удобной возможностью услать его куда подальше. Пока после их первой серьёзной ссоры Хёнджин в слезах хаотично распихивал вещи и картины по сумкам и пакетам, он всё так же был рядом, даже предлагал помощь. Хёнджин тогда в сердцах бросил, что после столь гадкого поступка есть единственный способ помочь – исчезнуть из его жизни. Так Чанбин и сделал. Поинтересовался только, благополучно ли Хёнджин долетел, и в первое время пару раз звонил и писал смс-ки в пустоту. А потом, видимо, понял, что ответа не получит, и перестал. Да и сам Хван не звонил, уже незачем было. Но ночами перечитывал их старые переписки, которые так и не смог удалить. Феликс долго смотрел на его метания, и в какой-то момент предложил развеяться и сходить на свидание. Хёнджин даже не думал о таком, сама мысль об отношениях с кем-то другим вызывала отвращение. Но одиночество разъедало. – А вот и первый городской пейзаж! – отскакивает от стен звонкий голос. Журналистка ближе подходит к картине и принимается увлечённо разглядывать вечернюю улицу и идущего по ней пешехода. – Когда это было? Это было в начале весны всё того же первого после переезда учебного года. Сосед тогда ушёл на какую-то встречу, а Хёнджин остался в общаге один. Очередной приступ плача лишил последних сил, и в комнате от духоты стало нечем дышать. Захотелось выйти на воздух. Так он оказался на общем на этаж балконе. Вечерело, и из воздуха ещё не стёрся след зимы. Хёнджин поёжился и безучастно окинул взглядом безлюдную мокрую улицу. Серые дома и хмурые тучи безрадостно смотрели в ответ. Хёнджин опёрся на перила и посмотрел вниз. Как же он устал. Хван ненавидел свою драматичность, но никак не мог выбраться из порочного круга. Внутри он был один на один с отголосками прошлого и самоуничижающими мыслями, а ещё сильнее грузить других своими переживаниями не хотел. Даже Феликса он уже достал. Хотелось хотя бы на минуту выбраться из больной головы, провести там генеральную уборку и открыть метафорическую форточку. Жаль, в реальности так сделать не получалось. Хёнджин тяжело вздохнул и продолжил изучать окрестности. Взгляд рефлекторно перескочил вправо – на ранее пустой улице появился человек. Он был одет в чёрное, шёл совершенно один, а на голове сидела широкополая шляпа, очень похожая на оставленную в Сеуле. И даже в телосложении и походке Хёнджин отмечал своё неуловимое сходство с ним. На улице усилился дождь, лужи переполнялись тёмной водой, но прохожий всё шёл и шёл без оглядки и остановки. Хёнджину тогда в свойственном романтическом духе подумалось, что у этого человека за плечами тоже наверняка есть грустная история, жизненные разочарования и сожаления о прошлом. Но тем не менее он продолжает куда-то идти, даже в полном одиночестве и без зонта. И это, наверное, самое главное. Невероятно глупо: найти утешение в случайном прохожем. Но так совпало, что больше было невыносимо страдать, и Хёнджину захотелось попробовать сделать хотя бы малюсенький шажок, чтобы вернуться к жизни. Пришло время предпринять хоть что-то, и Хёнджин для самого себя неожиданно ощутил всходы хрупких ростков силы. Если личное счастье было принесено в жертву, она не должна стать напрасной. Хван вернулся в комнату. Пару дней спустя он написал картину без слёз на глазах. – И после этого вы перешли на большие форматы? – Да. Мне казалось, что чем больше будут мои картины, тем громче я смогу заявить самому себе, что всё ещё на что-то способен. Я устал думать о прошлом и позволил себе снова жить, – Хёнджин с журналисткой стоят уже возле относительно свежего цикла работ художника. Отсветы ярко-алых красок румянят щёки. После момента на балконе наступила весна возрождения, пора жизни. Вместе с листьями на деревьях по-новому распускалась вера в себя. Надежда, что он сам по себе может больше, чем сидеть в пыльной комнате и страдать. Раньше любовь к Чанбину и к искусству сливались в единый поток, такой сильный, что сбивал с ног и уносил по одной широкой реке счастья. Да, Чанбина больше не было рядом, но это не значило, что и искусство навсегда покинуло Хёнджина. Напротив, оно окружало его повсюду. Чёрт возьми, да он находился в городе, где творили великие мастера. И далеко не каждому подворачивалась такая возможность. Хёнджин так глубоко погрузился в омут тоски, что чуть не потушил в себе искру, что когда-то зажгла страсть к творчеству. Искусство было с ним всегда, Чанбин – лишь какой-то отрезок времени. Конечно, Хёнджин ничего не забыл, да и вообще не был уверен, что когда-либо сможет. Чувствительное сердце до сих пор сжималось при любой мысли о нём. Обида и счастливые воспоминания тесно переплетались в голове, но больше не отравляли ядом потери, а дарили вдохновение. Возможно, эти переживания могли откликнуться зрителям, хоть одному, и тогда всё, что он делает – уже было бы не напрасно. Так что нынешним успехом Хёнджин обязан себе из прошлого. И если не закрывать глаза на правду, Чанбину. – Теперь, наверное, пора переместиться в центр? Хёнджин смаргивает удивление. Интервью уже подходит к концу, и, похоже, он неожиданно для самого себя слишком глубоко погрузился в свою же историю. Какое удивительное стечение обстоятельств: скоро её главные герои снова встретятся. Пришло время перейти к финалу, что когда-то был их началом. Художник приближается к картине. На ней – два туманных силуэта: лиц не разглядеть, но один чуть выше другого. Руки нежно уложены на плечах и талии друг друга. Нарисованный мир вокруг пары сверкает разноцветной мозаикой ярких красок. Так же выглядел и настоящий, пока они с Чанбином были вместе. Хёнджин назвал картину «Единение». Он занимался ей втайне от любимого, хотел сделать сюрприз. Честно говоря, изображать что-то подобное было неловко: всё равно что открывать душу нараспашку, и Хёнджин немного опасался, что главный зритель посмеётся над его сентиментальностью. Но тогда это был бы кто угодно, но не его парень. Тот день Хёнджин помнит чётко. – Что происходит? – едва Чанбин зашёл в комнату, как увидел Хёнджина, старательно укрывающего какой-то холст простынёй. Хван вздрогнул от неожиданности и резко развернулся. Чёрт, Чанбин пришёл слишком рано! – Я хочу тебе кое-что показать. Но я ещё не совсем закончил, – со вздохом поражения признал Хёнджин и стал поправлять волосы, как всегда делал, когда был смущён. Чанбин находил это очаровательным. – Тогда сделаем вид, что я ничего не видел. А как будешь готов – покажешь. – Ну нет, теперь так не интересно! Садись, – Хёнджин подвёл Чанбина к дивану и надавил на плечи. – Это новый букет? – Чанбин не успел рассмотреть, что было на картине и терялся в догадках. Его парень по большей части изображал цветы, но обычно их не прятал. И последние уже нашли своё место на акварельном листе. – Нет. Не спрашивай. Просто смотри, – Хёнджин собрался с духом и сдёрнул белоснежную ткань. Чанбин в изумлении замер. – Это же… мы, – он поднял искрящиеся глаза на мнущегося в нерешительности парня. – И мы такие красивые, – Чанбин не считал себя знатоком живописи, но работами одного конкретного художника мог засматриваться до бесконечности. Он подошёл к Хёнджину и стал покрывать лицо поцелуями. В груди плескался океан нежности. – И когда только успел? – Было непросто, ты же почти всегда здесь ошиваешься, – за эти слова Хёнджин отхватил лёгкий щипок и принялся хихикать. А после тихо уточнил: – Тебе правда понравилось? – Конечно, Джинни. Не могло не-. Ты у меня безумно талантливый. – Тогда так и знай: когда у меня будет своя выставка, я повешу её в самый центр. Чтобы все узнавали нас и тыкали пальцем. А если какой-то критик набросится, я подведу его к тебе и скажу, что ты во всём виноват. – Хорошо. Я буду рядом, чтобы удобнее было, – Чанбин легко улыбнулся. С наступлением вечера они переместились на кухню, где пили прохладный чай. Чанбин рассказывал о своей учёбе, ворчал, что никак не может закончить лирику, а дедлайн уже совсем скоро. А Джисона было бы неплохо прибить, потому что тот уже всё сдал и теперь только отвлекал. Хёнджин сочувственно кивал и сжимал плечо в знак поддержки. И ещё потому что было бы преступлением не общупать Чанбина. А после тоже делился новостями, в красках описывал последний просмотр. Вскользь бросил о предложении учёбы в Париже от деканата. Упомянул, что несколько его одногруппников уже подали заявки. И с довольным видом похвастался, что, похоже, наконец-то заработал репутацию, раз сам препод по живописи, испивший много крови, рекомендовал ему поучаствовать. – Так почему не попробуешь? – Ты что, Бинни? Это же целых два года без тебя! Я не выдержу. – Но представь, как это круто! Когда ещё такое предложат? Это ж какой опыт! И рейтинг у тебя высокий, и раз препод рекомендует, то точно пройдёшь, – со скоростью реп-партии закидывал аргументами Чанбин. – И Париж тебе понравится, я знаю. К тому же ты же не с концами улетаешь, а по видео можем каждый день созваниваться. Хёнджин на это только хмурил брови и поджимал губы. – Я не понял, ты хочешь, чтобы я уехал? – Нет конечно, но только подумай… – Стоп! – Хёнджин выставил ладонь перед собой. – Вот, не хочешь. И я не хочу. Видишь, у нас полное взаимопонимание. Всё, закрыли тему. Больше даже не вздумай меня уговаривать, – Хёнджин хмыкнул и победно отхлебнул из чашки. Да, Чанбин больше не уговаривал. Просто позже сделал всё сам. Всё в тот же день, уже ночью, Хёнджин со стонами изгибался под нависающим Чанбином. На длинную шею обрушивались многочисленные поцелуи-укусы. Кровать жалобно скрипела и отстукивала неровный ритм по стене. За ней, кстати, уже слышались проклятия. – Ой, как будто нам, ах… охота слушать твои завывания каждый вечер, – с трудом осмысленно от удовольствия прокричал Хёнджин. Через пару секунд дверь распахнулась, а на пороге нарисовался возмущённый сосед. – Вообще-то, я репетирую… фу, блять, закрывались бы. – А тебе лишь бы бежать подсматривать, – елейно протянул Хёнджин, всё ещё придавленный к кровати и с чужим членом внутри. – Нечего раньше оговорённого домой являться. Сам виноват! Джисон снова принялся было надувать щёки, как громкий окрик Чанбина: – Свали уже! Наконец вымел его из комнаты. Да, в том, чтобы смущать Джисона, определённо заключалась одна из радостей жизни. Немногим позже уставший Хёнджин лежал на сбитых простынях рядом с таким же тяжело дышащим Чанбином. Полумрак мягким одеялом окутывал комнату. Тёплый ветер из окна едва колыхал шторы. Безумно хотелось, чтобы их маленькая идиллия в маленькой квартире продлилась как можно дольше. В такие моменты трепетное сердце рисковало разорваться, если срочно не поделиться чувствами. Хёнджин повернул голову к возлюбленному: – Бинни, я хочу, чтобы мы были так счастливы всегда. Чанбин тогда ничего не ответил. Просто притянул Хёнджина ближе и поцеловал. Отбойное течение воспоминаний в который раз утягивает за собой. Но Хёнджин хорошо плавает и способен выбраться. Он заговаривает с журналисткой первым: – Это последняя картина на сегодня. Наверное, мы не существуем отдельно друг от друга: если бы меня попросили описать свою душу одной работой, я выбрал бы её. Как я уже говорил, это одна из первых работ, моё начало, – Хёнджин на секунду замолкает. – Создана она была в момент моего счастья, прошла со мной период печали. А сейчас видит мои успехи, – художник усмехается. – Наверное, вам забавно это слышать, говорю как о ком-то живом, но для меня это так. И вы наверняка уже догадались: да, на ней я действительно изобразил себя с любимым человеком. – Вы сейчас не вместе? Извините, если это личный вопрос, не обязательно отвечать… – Нет, я скажу. Не зря же обещал быть честным с вами. Этот человек... – Хёнджин заминается, – он совершил поступок, за который я от всего сердца ему благодарен. И который до сих пор не простил. Он произносит эти слова, смотря прямо в глаза Чанбину. Тот безмолвно стоит с руками в карманах чуть позади съёмочной группы, среди редеющих гостей выставки. И точно так же в упор смотрит на Хёнджина. Чанбин изменился: стал ещё крепче и красивее, переоделся из ранее неизменной чёрной толстовки в солидный костюм. Но взгляд остался прежним, и от этого простреливает сердце. Он вот так просто ворвался в новую жизнь Хёнджина, его самая дорогая часть прошлого. А существовала ли когда-то вообще эта «новая жизнь»? Интервью наконец отснято. Пока операторы сворачивают аппаратуру, журналистка аккуратно отводит Хёнджина чуть в сторону. – Если мне позволено сказать, вы проявили огромную смелость, раз выставили последнюю картину, да ещё и в центр экспозиции, – понимающе кивает женщина. – Я видела огромное количество выставок. И между нами говоря, ни одна так не трогала меня, как ваша. Во всём этом, – она обводит зал руками, – чувствуется душа. Большое спасибо, что открываете её миру. В наше время очень этого не хватает. Хёнджин не ожидал таких слов, поэтому немного заторможенно смотрит на журналистку. – Спасибо. Я рад, что вам понравилось. Это большая честь для меня! Несколько лет назад я и мечтать не мог, что мои экспозиции будут освещать такие крупные издания, – Хёнджин вежливо кивает женщине. Та пару секунд изучает его прищуренным взглядом и неожиданно произносит: – Я верю, что у вас всё будет хорошо. И новые работы приобретут совершенно другой окрас, во всех смыслах. До новых встреч, Хёнджин, – на прощание она легонько хлопает застывшего художника по плечу и направляется на выход вместе с уже собравшейся съёмочной группой. Хёнджин же остаётся стоять. Прямо напротив главной картины. Последние слова журналистки ещё сильнее взбередили бурю на душе. И кто её только за язык тянул? Какое тут может быть «хорошо», если прямо сейчас с ним в одном зале непрошенно нарисовалась причина этого самого «плохо»? Как раз в этот момент сзади слышится до боли знакомая поступь. – В центре, как ты и хотел. И зря ты переживал, всем понравилось. Собрав волю в кулак, Хёнджин заставляет себя обернуться. Вот они и встретились. Главное держать лицо, главное держать лицо, главное... – Зачем ты пришёл? – сквозь зубы шипит Хёнджин. Рот некрасиво кривится. – Поздравить тебя с успехами. И принять удар критиков на себя, – даже сейчас губы Чанбина трогает беззаботная улыбка. Как же бесит. – Мне это не нужно. От тебя не нужно. – Но благодаря мне всё и случилось, не так ли? – Чанбин обводит взглядом выставку. – Или будешь спорить? Но, но, – он жестом останавливает вскинувшегося Хёнджина. – А теперь скажи честно. Разве всё это того не стоило? Перед внутренним взором проносятся годы одиночества, тоски и достижений. – Но какой ценой! Почему ты так поступил?! – маска окончательно трескается, и по щекам текут первые слёзы. С Чанбином всегда было бесполезно прятать эмоции. – Да потому что иначе ты бы не поехал! Но эта учёба была очень важна для тебя. Думаешь, я не видел, на что ты смотрел на выставках? Какие книги валялись по комнате? Кем ты вдохновлялся? В глубине души тебе хотелось быть здесь, просто боялся себе признаться. – Но мы могли поговорить! – И о чём же? Я пытался, но ты упорно затыкал уши и не хотел меня слушать. Пойми, я со стороны видел, что ты собирался просрать всё только из-за меня. Я тянул тебя на дно. Я тогда подумал, что единственное, что могу сделать – это уйти из твоей жизни. Чтобы тебя больше ничего не держало. Хёнджин удручённо молчит. Чанбин продолжает: – Но это не оправдание. Прости меня, Джинни. Я был настоящим мудаком, который не сумел высунуть язык из задницы и нормально объясниться. Решил, что лучше знаю как для тебя будет лучше и что имею право распоряжаться твоим будущим. Если бы мы тогда поговорили по-взрослому, всё сложилось бы иначе. Хёнджин обводит взглядом не к месту жизнерадостные отблески весеннего солнца на стенах, волосах и пиджаке Чанбина. Похоже, сам мир против тоски. – Я проклял этот город как только приехал. Здесь было всё для мечты, но она была мне не нужна без тебя. И ты никогда не тянул на дно. Ты дарил мне смысл, – Хёнджин прямо смотрит на Чанбина. – Я тогда почувствовал себя мусором, с которым не считаются, прежде чем выкинуть. Думал, что тебе больше не нужен, что достал тебя, что со мной что-то не так, раз ты так легко отправил меня подальше, – слёзы льются уже без остановки, и Хёнджин больше не в силах остановить уродливую истерику. Ну и ладно, пускай смотрит. Может, сейчас во второй раз от него откажется и окончательно разорвёт и так криво сшитые остатки сердца. – Как бы я хотел тебя вычеркнуть, возненавидеть... – выдавливает из себя Хёнджин. – Но не смог. За все эти годы так и не смог. Чёрт возьми, почему?! Он громко шмыгает носом и вытирает слёзы рукавом тряпки от Диор. Как же сейчас плевать. – Прости меня, – Чанбин осторожно подходит к Хёнджину поближе и нежно приобнимает за талию, совсем как раньше. – Я думал, что ты уже забыл меня, как и следовало. Я не заслуживаю тебя. Ты всегда горел своей большой мечтой, и мне казалось, что я никогда не буду тебе ровней. Искусство – не моя стихия, а ты им живёшь. – Но всё равно пришёл. – Да. Как увидел афишу – не смог устоять. Перед этим проверил, что пишут о тебе, у Джисона поспрашивал, – ясно, кто-то скоро получит, – здесь понаблюдал, прежде чем подойти. Ни за что бы не стал мешать, если бы ты больше был не одинок. Но если это не так, то я как минимум задолжал объяснение. – А как максимум? – Разрешение снова любить тебя. Хотя я ни на минуту не переставал, – Чанбин грустно усмехается. – Ждал анонсы каждой выставки и мероприятия. Присылал анонимную поддержку. Только в личную жизнь до недавнего момента не лез, потому что больше не имел на это права. У Хёнджина голова идёт кругом. Его мир опять в одно мгновение перевернулся. Только в этот раз это не выбивает почву из под ног, а наоборот, возвращает всё на свои места. Израненное сердце вновь начинает робко биться. Как же Хёнджин ждал этой встречи, как же боялся. В залах больше нет операторов, и наконец-то не надо строить из себя не пойми что. Особенно перед этим человеком, что и так всегда знал его слишком хорошо. Хёнджин совершенно не утончённо растирает слёзы и ближе жмётся к Чанбину. Крутой и важный организатор выставки сейчас кажется совсем маленьким несмотря на рост. Кстати, об этом. – Ну, ровней ты мне никогда не будешь, – Хёнджин дожидается уязвлённого взгляда и продолжает, – ты ниже. Уже забыл, дурачок? Но я люблю тебя даже такого. Хёнджин глубоко вздыхает и продолжает: – Только обещай больше никогда не решать что-то в одиночку. И никогда не смей меня оставлять. – Клянусь, я буду самой раздражающей прилипалой, что ты первый пожалеешь, – счастливо хихикает Чанбин, ещё крепче обнимает Хёнджина и принимается щекотать. – Ни! За! Что! - шутливое возмущение утопает в новом взрыве смеха, а затем сменяется тихими звуками поцелуев. На двух людей со стен зала смотрят полотна, так или иначе порождённые их чувствами. Но главному и самому близкому зрителю отведено почётное место в центре. Вобравшему в себя частички их душ, лично видевшему их счастье, их горе. Их (воссо)Единение