Первородные и Стихии: Тайная война

Новый Орлеан. 1987 год. Воронка лазуритового цвета мерцала в центре комнаты, переливаясь холодным синим светом — словно разлом между мирами. Из её пульсирующей сердцевины шагнули трое: Клаус, Ребекка и Николетт. Воздух дрогнул, наполнившись едва уловимым ароматом гари — следом от магии, которую только что использовали. Элайджа стоял у окна — прямой, невозмутимый, с руками, сложенными за спиной. Его безупречная осанка и спокойное выражение лица контрастировали с явным напряжением, повисшим в воздухе. Он обернулся медленно, окинув прибывших внимательным, пронизывающим взглядом — так как учёный изучает редкий, непредсказуемый феномен. Клаус вышел из воронки первым — резко, почти рывком, словно хотел поскорее избавиться от ощущения магического переноса. Его лицо исказилось гримасой раздражения, а пальцы непроизвольно сжимались. Он огляделся хмуро и его взгляд тут же наткнулся на Николетт, которая шагнула из воронки прямо за ним. В глазах первородного гибрида мелькнуло что‑то среднее между яростью и растерянностью. Элайджа сделал шаг навстречу брату, его голос прозвучал ровно, но в нём угадывалась скрытая напряжённость: — Что же тебя заставило выйти со мной на связь, брат, после стольких лет? — Внимательно вглядываясь в лицо Клауса произнёс он. — Обычно ты предпочитаешь действовать в одиночку. И уж точно не приводишь гостей без предупреждения. Клаус замер, на мгновение, словно взвешивая, как ответить. Его губы дрогнули в кривой усмешке — но в ней не было ни капли веселья. — Обстоятельства, брат, — ответил он сухо. — Иногда даже мне приходится признавать, что одного моего могущества недостаточно. Ребекка появилась следом. Она изящно раскинула руки в театральном жесте и лучезарно улыбнулась: — Элайджа, дорогой! — воскликнула она с нарочитой жизнерадостностью. — Как же долго мы не виделись! Я уж думала, ты окончательно поселился в своей башне из слоновой кости и забыл, что у тебя есть семья! Стремительно подойдя к брату она обняла его, порывисто, горячо, прижимаясь щекой к его плечу. — Хотя, глядя на твоё вечно серьёзное лицо, я начинаю подозревать, что так оно и есть, — добавила она, отстраняясь и лукаво подмигивая. Но её лёгкость была обманчивой — пальцы непроизвольно сжали край юбки, выдавая внутреннее напряжение. Отойдя от Элайджи, она окинула взглядом комнату, обращаясь к Клаусу: — Как мило, — протянула Ребекка, приподняв бровь. — Мы что, на званый ужин попали? Или это очередной тайный штаб твоего нового «проекта», Клаус? — О, Клаус сейчас не может говорить, — съехидничала Николетт и в её детском голосе звенела насмешка. — Он от шока проглотил язык — и от того, что с ним случилось сегодня. Клаус резко выпрямился — спина напряглась, как туго натянутая струна. Его глаза, ещё секунду назад полные растерянности, вспыхнули яростью. Лицо моментально побледнело от неоспоримого, чистого бешенства. Он сжал челюсти так, что на щеках заиграли жевалки, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Ты… — начал он низким, хриплым голосом, в котором клокотала едва сдерживаемая буря. — Ты слишком много себе позволяешь, девочка. Он сделал шаг вперёд, но тут же замер, вспомнив, как лазурит отбросил его ранее. В груди закипела злость — не только на Николетт, но и на самого себя за эту секундную слабость. Он ненавидел чувствовать себя уязвимым, особенно на глазах у Ребекки и Элайджи. — Думаешь, этот камешек делает тебя неуязвимой? — продолжил он, стараясь вернуть привычную насмешливую интонацию, но в голосе всё равно звучала нотка раздражения. — Он не защитит тебя от всего. Ребекка едва заметно приподняла бровь, наблюдая за этой перепалкой. Уголок её губ дрогнул в лёгкой, почти незаметной усмешке. Она скрестила руки на груди, принимая расслабленную, но настороженную позу. — А вот Ребекка мне нравится больше, — усмехнулась Николетт, бросив на первородную вампиршу оценивающий взгляд. — Она держится стойко, не то что ты, Клаус. Как болван. Ребекка сообразила быстро, что мой философский лазурит открывает щит, когда чувствует угрозу, и защищает меня. — О, как интересно, — протянула Ребекка мелодичным, чуть насмешливым тоном. — Значит, ты не просто странная юная особа и внучка Пламена Фламмеля? Как же ты умудрилась оказаться под крылышком у Сальваторе и Марселя? Она окинула Николетт оценивающим взглядом, задержавшись на кулоне. В её глазах мелькнуло что‑то вроде уважения — но лишь на миг. — И что же такого знает Марсель, чего не знаем мы? — добавила она, переводя взгляд на Клауса. — Брат, ты ведь не станешь отрицать, что сегодня тебя… э‑э‑э… прижали к стенке? Её тон был лёгким, почти игривым, но в нём чувствовалась скрытая тревога. Ребекка понимала: если даже Клаус не смог справиться с этой девчонкой, значит, она куда опаснее, чем кажется. Элайджа оставался неподвижен, но его взгляд, холодный и проницательный, не отрывался от Николетт. — Достаточно, — произнёс он ровным, властным голосом, пресекая дальнейшие колкости. — Мы здесь не для того, чтобы обмениваться оскорблениями. Он шагнул вперёд, внимательно изучая кулон на шее Николетт. Его глаза на мгновение сузились — он явно узнал артефакт. — Философский лазурит, — тихо произнёс он, скорее для себя, чем для остальных. — Редкий артефакт, способный блокировать внушение и отражать даже самую сильную магию. Элайджа перевёл взгляд на её лицо, задержался на глазах — и вдруг его невозмутимость дала трещину. В глубине души что‑то дрогнуло, зашевелилось — давнее, почти забытое чувство. — Твои глаза… — пробормотал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала искренняя, неподдельная дрожь. — Они… они как у Генриха. Те же оттенки, тот же цвет… Он резко выдохнул, словно очнулся от наваждения, и на мгновение прикрыл глаза. Когда он снова открыл их, в них читалась целая буря эмоций: изумление, недоверие, а главное — робкая, почти болезненная надежда. — Так значит, Марсель жив? — уточнил Элайджа, снова переводя взгляд на Клауса. Но теперь в его голосе звучала не только строгость — там таилась и глубокая, затаённая боль. — И ты, брат… когда ты собирался мне об этом рассказать? В его словах прозвучало нечто большее, чем простое разочарование. Это была боль брата, который столько лет оплакивал потерю, который хранил в сердце пустоту и вдруг узнал, что она могла быть заполнена. Николетт сложила руки за спиной, готовая слушать — и видеть реакцию Элайджи. Её поза была обманчиво безмятежной, но в глазах таилась напряжённая сосредоточенность: она ждала, как опытный шахматист, сделавший решающий ход и теперь наблюдающий, как оппонент осознаёт неизбежность мата. — Так и будешь молчать? — вперила свои глаза в Клауса внучка Пламена Фламмеля. — Или расскажешь обо всём своему брату? Потому что если ты не поведаешь ему о том, что было в джаз‑клубе и в особняке Сальваторе… Я скажу. Клаус резко вскинул голову — взгляд его, до этого рассеянно скользивший по узорам паркета, вспыхнул, как уголья, раздутые внезапным порывом ветра. В словах Николетт он услышал не просто угрозу, а приговор — тихий, но неотвратимый, словно шелест клинка, покидающего ножны. — Ты не посмеешь, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе звенела сталь, острая, как кромка льда. Но даже в этой холодной угрозе сквозила тень сомнения — едва уловимая, но заметная тому, кто умел читать между строк. Он бросил короткий, колючий взгляд на Элайджу — и в этом мимолётном жесте читалась целая гамма чувств: раздражение от необходимости объясняться, досада из‑за того, что брат станет свидетелем его слабости, и гнев на самого себя за то, что позволил ситуации зайти так далеко. Элайджа замер — не пошевелился, не моргнул, но в этой неподвижности чувствовалось глубокое, почти хищное внимание. Его взгляд, холодный и пронзительный, как лезвие льда, скользил с Клауса на Николетт, затем обратно — словно он взвешивал каждое слово, каждую тень на лицах присутствующих. Но под этой маской спокойствия клокотала буря: радость от вести о Марселе, страх перед новой угрозой, недоверие к обстоятельствам, которые так долго скрывали от него правду. Клаус сделал глубокий вдох — словно перед прыжком в ледяную воду. Он ненавидел этот момент: когда приходится обнажать слабости, выкладывать карты на стол под пристальным взглядом брата. Но выбора не было. — Начну с главного, — произнёс он жёстко, чеканя слова, будто вбивая гвозди. — Генрих… он жив. Тишина, повисшая в комнате, была осязаемой — густой, как туман над болотом. Ребекка резко выдохнула, её глаза расширились. Не от новости о самом существовании брата — это она уже знала, — а вновь от осознания, что тот, кого она оплакивала десятилетиями, всё это время был где‑то рядом. Она резко повернулась к Элайдже, с глазами блестящими от эмоций — смесь недоверия, радости и затаённой обиды. — Элайджа… — прошептала Ребекка, схватив брата за руку. — Ты слышишь? Генрих жив! Всё это время… всё это время он был жив! Её голос дрогнул, и на мгновение маска легкомысленной беспечности спала — перед ними стояла маленькая девочка, которая когда‑то пряталась под кроватью во время ссор родителей, искала защиты у старших братьев, верила, что они всегда будут рядом. Элайджа не ответил сразу. Его взгляд стал отстранённым, словно он погрузился в воспоминания — далёкие, почти стёршиеся за века: смех Генриха, его упрямый взгляд, обещание всегда защищать их младшую сестру… всегда и навечно. — Продолжай, Никлаус, — произнёс он наконец, и в его голосе звучала некая хрипотца. Он откашлялся, пытаясь вернуть привычную властность, но в глубине глаз плескалось нечто большее — трепет, страх поверить в чудо и одновременно боязнь, что это окажется ложью. Клаус кивнул, понимая, что сейчас каждое его слово будет взвешено, проверено, пропущено через призму надежд и страхов. — В джаз‑клубе я столкнулся не только с этой девчонкой, — кивнул он в сторону Николетт, — но и с Пламеном Фламмелем. Её дедом. Он управляет неким Огненным Альянсом и они явно играют в какую‑то свою игру. Пламен едва не сжёг меня заживо — его трость, пропитанная магией огня, прижигала кожу, словно раскалённый металл. — Пламен Фламмель? — переспросила Ребекка, её брови взметнулись вверх. — Лидер Огненного Альянса, да... Инверно заморозил меня тогда. Я ничего не поняла. — Именно так, — подтвердил Клаус с горькой усмешкой. — Лазурит этой девчонки — не просто украшение. Философский лазурит, артефакт, способный блокировать внушение и отражать магию. Он отбросил меня, как щенка. Элайджа резко выпрямился, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — И что же сказал Инверно? — спросил он, не отрывая взгляда от брата. — Какова его роль во всём этом безумии? Клаус скрипнул зубами — воспоминание о унижении жгло, как открытая рана. — Инверно явился следом за Пламеном. Заморозил весь клуб своими осколками льда — играючи, без малейших усилий. Он… остановил Пламена. Представляешь? Два короля Элемéнтаров сошлись в противостоянии прямо у меня на глазах, а я… — он сжал кулаки, — а я был бессилен вмешаться. Ребекка тихо выругалась себе под нос, её пальцы нервно постукивали по предплечью. — Они не заодно, — пробормотала она. — Пламен и Инверно враждуют. — Более чем, — кивнул Клаус. — Их спор о стихиях… Пламен твердил, что огонь — первая стихия, Инверно же возражал, что вода — основа всего. Но дело не в этом. Он сделал паузу, собираясь с силами для главного удара. — Инверно объявил, что Генрих — его сын. И что мы, как кровные родственники, обязаны защищать Николетт. По его приказу. Элайджа замер. На его лице промелькнуло что‑то похожее на боль — как от старого, едва зажившего шрама, который вдруг снова разошёлся. — Эстер... она предала Майкла ещё один раз... Защищать её? — переспросил он тихо, почти шёпотом, бросив взгляд на Николетт. — Почему? В чём смысл? — Потому что она — его потенциальная наследница, — ответил Клаус, и в его голосе прозвучала непривычная нотка тревоги. — Ключ к чему‑то большему. Инверно намекнул, что Сапфир… Генрих… не желает иметь с нами ничего общего. Но его воля — чтобы мы оставались едины. Чтобы не убивали друг друга. Ребекка застыла, переваривая услышанное. В её голове вспыхнули обрывки детских воспоминаний: тихий смех, рука брата, ведущая её через тёмные коридоры замка, обещание всегда быть рядом… Всё это время он был жив. Всё это время она оплакивала того, кто не умер. — То есть… — начала она осторожно, констатируя факт. — Теперь мы должны защищать эту девчонку, Элайджа. Потому что так велел какой‑то король воды. — Не «какой‑то», — поправил Клаус мрачно. — Инверно Крионис — один из сильнейших Элемéнтаров. И если он говорит, что Генрих жив… значит, это правда. Элайджа медленно кивнул, его взгляд стал отстранённым — он уже выстраивал в голове новые схемы, просчитывал угрозы и возможности. Но за этим холодным расчётом таилась глубокая, почти оглушающая радость: брат жив. Брат, которого он считал потерянным навеки. Их когда-то маленький Генрих. — Это меняет всё, — произнёс он наконец. — Если Генрих жив, если он действительно сын Инверно… это не просто семейная тайна. Это новый баланс сил. И мы больше не единственные игроки на доске. Тишина повисла в комнате, густая, осязаемая, словно туман над рекой в предрассветный час. Каждый из Майклсонов ощущал: это только начало. И грядущий шторм будет куда сильнее, чем они могли предположить. Николетт едва заметно улыбнулась — краешком губ, едва уловимо, но достаточно, чтобы Клаус это заметил. В её взгляде читалось: «Вы ещё даже не представляете, во что ввязались». — Что ж, впечатляет, — прощебетала Николетт. Она прошлась по комнате — скорее, огромной гостиной — и обвела взглядом интерьеры, что не были лишены вкуса. Антикварные кресла с резными ножками, массивный дубовый стол, гобелены с выцветшими узорами… Всё дышало вековой историей, но в то же время казалось чужим, застывшим во времени. Николетт вновь устремила свои голубые глаза на Первородных — взгляд её был одновременно насмешливым и оценивающим, как у судьи, взвешивающего достоинства подсудимых. — Камень защищает меня. Это так. Как и король Крионис, а теперь и вы. Полагаю, для вас жизненно необходимо увидеть брата. В своё время Его Величество король это устроит и… — её глаза вновь устремились к Клаусу, и в их лазурной глубине мелькнуло что‑то холодное, расчётливое. — Не называй меня «девочкой». Моё имя — Николетт Фламмель. Это для всех тугодоходящих и для тех, кто варится в собственном соку от злости. Бросив взгляд на Ребекку, она усмехнулась — коротко, но выразительно. — Для тебя — просто Летт. Кажется, тебе нравится дразнить Клойсхена? «Клойсхен». Такое неуместное, но уменьшительно‑ласкательное прозвище на немецком языке, будто он не первородный вампир, великий и грозный, ещё не активировавший свой ген оборотня, а мягкий, пушистый лхаски‑апсо. Клаус резко выпрямился, его лицо снова исказилось гримасой ярости. Он сделал шаг вперёд, но философский лазурит на груди Николетт едва заметно замерцал, и гибрида отбросило назад — не грубо, но ощутимо, словно невидимая стена встала между ним и девчонкой. — Осторожнее, Клаус, — протянула Николетт, покачивая головой. — Гнев затуманивает разум. А разум — это то, что отличает нас от зверей. Ребекка фыркнула, но в её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Она скрестила руки на груди, внимательно изучая Николетт. — И что же ты можешь, Летт? — спросила она с притворной любезностью. — Кроме как прятаться за камушком и сыпать угрозами? Николетт улыбнулась — медленно, с явным удовольствием — и повернулась к Клаусу. Её голос стал твёрже, в нём зазвучали стальные нотки: — Я могу вытащить серебряный кинжал из вашего брата Кола, который полирует задницу из-за Клауса в одном из гробов, — произнесла она размеренно, чётко выговаривая каждое слово, — отлить из него при помощи философского лазурита золотой — так, как серебряный из‑за гена оборотня не действует на Клауса — и отправить его в долгосрочную спячку. Точно так же, как он делал это с вами. В комнате повисла оглушительная тишина. Даже Элайджа, до этого сохранявший ледяное спокойствие, едва заметно напрягся. Его взгляд метнулся к Клаусу — тот стоял, сжимая и разжимая кулаки, лицо его было искажено смесью ярости и изумления. — Ты… — начал Клаус низким, хриплым голосом, — ты не посмеешь. — А ты проверь, — парировала Николетт, не отводя взгляда. — Я не просто внучка Пламена Фламмеля и если потребуется, я использую все доступные мне средства, чтобы защитить себя и интересы короля Инверно. Ребекка медленно выпрямилась, её улыбка стала шире — но в ней больше не было насмешки, только холодный расчёт. — Что ж, Летт, — протянула она, — кажется, ты не так проста, как кажешься. Но помни: мы тоже не те, кем были столетия назад. Элайджа наконец подал голос — тихо, но так, что все невольно обратили на него внимание: — Достаточно угроз, — произнёс он, и в его тоне звучала непреклонная властность. — Мы здесь не для того, чтобы выяснять, кто сильнее. Если Инверно действительно желает воссоединения семьи, мы должны действовать сообща. Николетт склонила голову набок, рассматривая Элайджу с новым интересом. — Мудро, — кивнула она. — Но помни, Элайджа: даже мудрость бессильна перед лицом предательства. И если кто‑то из вас решит пойти против воли короля… философский лазурит не единственный мой козырь. Она развернулась, её платье шелестнуло, как крылья птицы, и она неспешно направилась к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, оглянувшись через плечо: — Раз уж я буду гостить у вас… стоит выбрать себе комнату по вкусу. Надеюсь, у вас найдётся что‑нибудь с видом на сад? Не люблю тёмные помещения — они навевают тоску. И с этими словами она скрылась из виду, оставив Первородных в тишине, полной невысказанных вопросов и тревожных предчувствий. Клаус тот час же выплеснул ярость — с рыком он обрушив кулак на массивный, дубовый стол. Дерево треснуло, разлетаясь на щепки, а следом полетели антикварные кресла, гобелены срывались со стен, вазы разбивались о мраморный пол с оглушительным звоном. Он крушил всё вокруг — с такой силой, что стены дрожали, а стёкла в высоких окнах мелко дребезжали. Ребекка отступила к стене, вскинув руки, чтобы защитить лицо от осколков. Её глаза расширились от изумления — она редко видела брата в такой слепой, неукротимой ярости. Элайджа же остался неподвижен, лишь слегка приподнял бровь, наблюдая за разрушением с холодным спокойствием. Когда первый порыв гнева схлынул и Клаус замер, тяжело дыша, среди хаоса разгромленной гостиной, Элайджа неторопливо направился к выходу. — Пойду проветрюсь, — бросил он через плечо, не замедляя шага. — Пока вы тут… разбираетесь с последствиями. Дверь тихо закрылась за ним, и в комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием осыпающейся штукатурки. Клаус резко обернулся к Ребекке. Его лицо всё ещё искажала гримаса ярости, но в глазах уже мелькали холодные, расчётливые искры. — Ты должна внедриться к ней в доверие, Бекка. — Произнёс он жёстко, чеканя каждое слово. — Заставь её расслабиться, разговориться… и добиться того, чтобы она дала взглянуть тебе на камень. А после — принесёшь его мне. И тогда мы посмотрим, насколько она дерзка без него. Ребекка скрестила руки на груди, задумчиво прищурившись. — Думаешь, она так просто позволит к нему прикоснуться? — спросила она с лёгкой насмешкой, но без явного протеста. — Этот лазурит явно не просто украшение. Он реагирует на угрозу — ты сам это почувствовал. — Именно поэтому нужен тонкий подход, — отрезал Клаус. — Ты умеешь очаровывать, сестра. Используй это. Стань её «подругой», выслушай её истории, поделись своими… покажи, что ты на её стороне. А когда она ослабит бдительность — действуй. Ребекка медленно кивнула, в её глазах мелькнуло что‑то похожее на азарт. — Хорошо, брат. Но если она поймёт… если заподозрит хоть на миг… — Тогда нам придётся действовать жёстче, — перебил Клаус, его губы изогнулись в хищной усмешке. — Но я верю в твои таланты. Ты всегда умела получать то, что хочешь. Он окинул взглядом разгромленную гостиную — сломанная мебель, разбитая керамика, порванные гобелены — и усмехнулся. — Похоже, нам понадобится уборщица. Или две. Ребекка фыркнула, но в её улыбке промелькнуло что‑то вроде одобрения. — Ладно, — сказала она, разворачиваясь к лестнице. — Пойду «знакомиться» с Летт поближе. Но если она окажется умнее, чем кажется… не обвиняй меня потом. Она легко взбежала по ступеням, её шаги звучали непринуждённо — как у человека, который идёт не на опасную миссию, а на приятную беседу за чашкой чая. Клаус проводил её взглядом, затем медленно провёл ладонью по лицу, стирая остатки ярости. В его глазах, однако, по‑прежнему горела холодная решимость. — Ещё посмотрим кто кого... Девочка.